близко сходные впечатления,— писал Сеченов,— зарегистрирываются в памяти не
отдельными экземплярами, а слитно, хотя и с сохранением некоторых
особенностей частных впечатлений. Благодаря этому в памяти человека десятки
тысяч сходных образований сливаются в единицы...» [56, 439—440].
Чтобы доказать, что такие обобщающие образы действительно имеются, Г.
А. Геворкян приводит один любопытный пример. Нам встречаются различные
начертания одной и той же буквы в письме, в различных печатаниях. Немыслимо
думать, что мы<23> узнаем эту букву потому, что у нас есть представление,
наглядный образ для каждого единичного случая, для каждого начертания
данной буквы, даже для тех начертаний, которые нам еще не встречались, но
могут встретиться [15, 16]. «Как бы ни различались отдельные березовые
деревья, все же во всех них повторяются те свойства и стороны, которые
делают их березами, и эта общность выражается также в их внешнем виде. В
обобщенном образе березы удерживаются именно эти, общие всем березам
свойства и стороны. Сеченов указывает, что возможно также образование
представления дерева вообще; в нем будут удержаны все те стороны и
свойства, все те внешние признаки, которые присущи березе и сосне, клену и
акации и т. д. Таковы — общий контур и взаимное расположение частей;
возвышающийся над землей ствол, ветви, зеленая крона, и их соотношение»
[15, 17].
Такой же точки зрения придерживался и . «Представление
может быть обобщенным образом не единичного предмета или лица, а целого
класса или категории аналогичных предметов» [55, 288].
«Возможен также и другой путь создания обобщающего образа сходных
предметов. Образовавшийся у индивида чувственно-наглядный образ единичного
предмета может стать представителем целого ряда одинаковых предметов.
Встречаясь с многочисленными предметами того же рода и обнаруживая в них
подобные, сходные свойства, стороны, индивид различает и узнает их путем
сопоставления с имеющимся у него образом впервые встретившегося ему или же
наиболее ярко повлиявшего на него единичного предмета. Так, у человека,
родившегося и выросшего на берегу реки, представление реки всегда связано с
его родной рекой, вернее с тем участком, в котором он купался, ловил рыбу,
которым он долго любовался. И сколько бы рек он ни встречал на своем веку,
или сколько бы при нем ни говорили о реке, в его памяти всегда всплывает
образ родной реки с характерными для нее особенностями. Этот чувственно-
наглядный образ выступает как представитель целого ряда предметов, как
обобщающий образ для обозначения многочисленных рек.
Со временем благодаря накоплению опыта этот образ может меняться,
некоторые черты его будут тускнеть, а другие, наоборот, выделяться больше,
в зависимости от того, насколько ярко они выражены в других встреченных
данным индивидом реках» [15, 17—18]. Сторонники первой точки зрения правы,
когда они утверждают, что в нашем сознании не может быть обобщенного образа
дома, дерева и т. д. Всякий чувственный образ тесно связан с какой-нибудь
ситуацией.
Восприятие предмета оставляет в мозгу человека следы, и благодаря
памяти он может воспроизвести некогда им виденный предмет, но всякий раз
это будет крайне редуцированный и довольно неясный образ предмета в
определенной ситуации. Механизм па<24>мяти в данном случае не позволяет
выйти за рамки ситуации. Все это свидетельствует о том, что
непосредственное чувственное восприятие не может быть перекодировано в
нечто среднее, поскольку всякая ситуация конкретна.
Утверждение о представлении дерева вообще никоим
образом не может быть квалифицировано как представление чувственного образа
дерева. Это уже нечто похожее на понятие. Не опровергает этого тезиса и
замечание о возможности выбора конкретного образа реки в
качестве обобщенного представления о реке. Такого рода заменитель все равно
останется чувственным образом, который невозможно оторвать от конкретной
ситуации.
Между тем большой интерес представляет и другой факт. В своей
жизненной практике человек имеет дело с разными предметами в разных
ситуациях. Он легко их опознает и умеет извлекать из них определенную
пользу для удовлетворения своих жизненных потребностей. Возникает вопрос,
являются ли решающими в процессе узнавания только те следы, которые
сохраняются в памяти, или здесь действует какой-то дополнительный фактор.
Можно предполагать, что, помимо следов памяти, человек имеет еще знание о
данном предмете, которое он приобрел как часть жизненного опыта в
результате многократного воздействия на его органы чувств однородных
предметов и использования их для своих жизненных потребностей. В комплекс
этих знаний входят такие данные, как основные свойства предмета: цвет,
вкус, запах, характер поверхности и т. д. Эти знания сохраняются в памяти.
Несомненно сохраняется в памяти и общее представление о форме предмета, его
общие схематические контуры, расположение составных частей и т. д. Подобное
знание предмета давало человеку возможность хорошо ориентироваться в
окружающей обстановке и извлечь в случае необходимости пользу из этого
предмета. Эту особенность очень хорошо выразил в свое время Маркс. «Люди,—
говорил Маркс,—...начинают с того, чтобы есть, пить и т. д., т. е. не
«стоять» в каком-нибудь отношении, а активно действовать, овладевать при
помощи действия известными предметами внешнего мира и таким образом
удовлетворять свои потребности (они, стало быть, начинают с производства).
Благодаря повторению этого процесса способность этих предметов
«удовлетворять потребности» людей запечатлевается в их мозгу, люди и звери
научаются и «теоретически» отличать внешние предметы, служащие
удовлетворению их потребностей, от всех других предметов» [39, 377].
Наш далекий предок не умел говорить, но он безусловно знал окружающие
его предметы и умел их распознавать в любой конкретной ситуации. Диктуемая
практическими нуждами необходимость отвлечения и обобщения, выходящего за
рамки возможного в наглядных представлениях, явилась, согласно
предположению , источником образования понятий [50, 8].
Заро<25>дышем понятия Резников называет сознание общего [49, 158].
Начинаясь с наглядного образа, сознание общего становится затем основой для
будущего понятия. По мнению , подобные образования, однако,
еще не относятся, очевидно, к формам мышления. Это абстракции предметов,
возникающие на чувственной ступени познания [10, 109]. Во всяком случае
остается фактом, что знание предмета, представление о его характерных
свойствах уже в то время было оторвано от конкретной ситуации. Следует
заметить, что знанием предметов обладают и животные. «Узнавание предметов,—
указывал ,— очевидно, служит животному руководителем
целесообразных действий — без него оно не отличило бы щепки от съедобного,
смешивало бы дерево с врагом и вообще не могло бы ориентироваться между
окружающими предметами ни одной минуты» [56, 467].
Поскольку человек в своей жизненной практике сталкивался с целыми
классами однородных предметов, то комплекс сведений об одном предмете стал
распространяться на весь класс однородных предметов в целом. Таким образом
этот комплекс превратился в аналог понятия, который мог возникнуть в голове
человека задолго до возникновения звуковой речи. Однако самая замечательная
особенность этого комплекса знаний состояла в том, что его наличие, в
противовес чувственному образу, не зависело от конкретной чувственной
ситуации. Оно было прообразом понятия.
Знание о предмете было редуцированным по той простой причине, что
человеческая память не в состоянии сохранить все мельчайшие подробности.
Оно содержало только общее. В этом смысле подобное знание можно было бы
назвать инвариантным обобщенным образом предмета. Если бы человек не имел
инвариантных представлений о предметах, он вообще не мог бы существовать.
Первобытный человек мог в своей памяти воспроизводить образы предметов в
конкретных ситуациях, но подобное воспроизведение не было связано с
коммуникацией. Отсутствие у животных и человекообразных обезьян звуковой
речи объясняется между прочим тем, что в конкретных ситуациях она им не
нужна, а возможные у них реминисценции этих ситуаций в памяти также не
связаны с необходимостью коммуникации.
Возможность возникновения инвариантных образов предметов
поддерживалась целым рядом особенностей психики человека.
Чувственный образ предмета, как уже говорилось выше, может быть
воспроизведен в памяти. Естественно, этот образ благодаря известному
несовершенству памяти будет бледным и редуцированным. Кроме того, его
границы могут быть недостаточно четкими. В памяти могут воспроизводиться
образы однородных предметов, находящихся в разных ситуациях. Редукция
чувственного образа, отсутствие четких границ, возможность наложения в
нашем сознании разных чувственных образов однородных предметов и т. п.<26>
готовили почву для возникновения инвариантного нечувственного образа.
справедливо замечает, что воспроизведенные образы
памяти, их представления являются ступенькой или даже целым рядом ступенек,
ведущих от единичного образа восприятия к понятию и обобщенному
представлению, которым оперирует мышление [55, 288]. Большой интерес в этом
отношении представляет одно наблюдение, сделанное , согласно
которому все единичные впечатления сливаются в так называемые средние итоги
тем полнее, чем они однороднее по природе или чем поверхностнее и менее
расчленено было их восприятие [56, 440].
Существует физиологический закон редукции функции по мере ее
совершенствования. Опыты показали, что если при первом предъявлении
предмета взгляд испытуемого обегает весь контур предмета полностью, то уже
при втором, третьем предъявлении предмета взгляд задерживается лишь на
наиболее значимых пунктах контура, так называемых критических точках. При
повторных предъявлениях предмета ход процесса резко сокращается по мере
выделения критических точек[32, 103]. Практически это означает, что для
того, чтобы опознать часто повторяющийся предмет в новой ситуации, человеку
было достаточно знать небольшое число критических точек.
Имея в виду все вышеуказанные соображения, трудно согласиться с
утверждением некоторых философов и психологов о существовании в развитии
человека стадии чистого чувственного познания мира, предшествующей
образованию понятий. Фактически такая стадия является фикцией. При
рассмотрении проблемы возникновения в сознании человека инвариантных
обобщенных образов предметов нельзя не отметить огромной роли таких
особенностей человеческой психики, как способность к абстрагированию и
память.
Процесс абстракции представляет собой в широком смысле процесс
мысленного отвлечения от чего-либо. Существуют различные виды абстракции,
но для уяснения сущности языка особо важными являются два ее вида — так
называемая абстракция отождествления и изолирующая, или аналитическая,
абстракция, поскольку обе они участвуют в образовании понятий. Абстракцией
отождествления называется процесс отвлечения от несходных, различающихся
свойств предметов и одновременного выделения одинаковых, тождественных их
свойств. В процессе абстракции отождествления выделяются чувственно
воспринимаемые свойства — это абстракция, основанная на непосредственном
отождествлении предметов и чувственно невоспринимаемые свойства —
абстракция, полученная через отношения типа равенства. На основе абстракции
отождествления могут выделяться и отношения между предметами.
Абстракцией изолирующей, или аналитической, называется процесс
отвлечения свойства или отношения от пред<27>метов и их иных свойств, с
которыми они в действительности неразрывно связаны. Этот процесс абстракции
приводит прежде всего к образованию так называемых «абстрактных предметов»:
«белизна», «фасад», «эластичность», «твердость» и т. п. [17, 24, 25].
На первый взгляд может показаться, что процесс абстрагирования
является чисто произвольным волюнтативным актом, зависящим от воли каждого
человеческого индивида в отдельности. Конечно, в процессе абстракции нельзя
отрицать элементов субъективного намерения, однако это явление имеет также
некоторые не зависящие от намерения человека причины.
Прежде всего способность к абстрагированию в генетическом плане
представляет собой дальнейшее развитие бессознательной способности к
синтезу и анализу, выработавшейся у животных и человека в результате борьбы
за существование и небходимости приспособления организма к окружающей
среде.
Способность к абстрагированию обусловлена также известным
несовершенством физиологической организации человека. Из-за ее особенностей
человек не в состоянии охватить бесконечное разнообразие свойств того или
иного объекта. Так, человеческий глаз и человеческое ухо способны
непосредственно воспринимать лишь незначительную часть того богатства мира
цвета и звуков, которые имеются в объективном мире. Кроме того, пропускная
способность органов восприятия человека весьма ограниченна и
характеризуется скромной цифрой — 25 двоичных единиц в секунду. Таким
образом, уже особенности строения органов чувств человека таковы, что они
являются объективной причиной процедуры абстрагирования.
Следует также отметить, что каждый объект действительности обладает
бесконечным числом свойств и может вступать в бесконечное число отношений.
Но эта бесконечность не является актуальной. Объект никогда не вступает во
все возможные для него отношения сразу. Для этого было бы необходимо
актуально осуществить все возможные условия существования этого объекта
одновременно, что, естественно, никогда не выполнимо. Это, между прочим,
противоречит факту развития и изменения объекта. Осуществление для объекта
сразу актуально всех возможных условий его существования означало бы просто-
напросто, что в объекте осуществляются одновременно все его состояния —
прошлые, настоящие и будущие, т. е. объект должен был бы существовать, не
развиваясь и не изменяясь. Невозможность актуализовать всю бесконечную
совокупность свойств объекта означает, что в каждом конкретном случае
объект выступает, выявляя только часть своих свойств. Можно было бы
сказать, что объекты действительности как бы абстрагируют сами себя [16,
34—36].
Необходимость абстрагирования обусловлена также действием закона
экономии физиологических затрат. «Если бы человек,— замечает И. М.
Сеченов,— запоминал каждое из впечатлений в отдельности, то от предметов
наиболее обыденных, каковы, напри<28>мер, человеческие лица, стулья,
деревья, дома и пр., составляющих повседневную обстановку нашей жизни, в
голове его оставалось бы такое громадное количество следов, что мышление
ими, по крайней мере в словесной форме, стало бы невозможным, потому что
где же найти десятки или сотни тысяч разных имен для суммы всех виденных
берез, человеческих лиц, стульев и как совладать мысли с таким громадным
материалом? По счастью, дело происходит не так. Все повторяющиеся, близко
сходные впечатления регистрируются в памяти не отдельными экземплярами, а
слитно, хотя и с сохранением некоторых особенностей частных впечатлений»
[56, 439].
Механизм памяти основывается на способности мозга закреплять и
воспроизводить следы некогда им полученных впечатлений. Образование этой
способности представляет собой результат биологического приспособления
человеческого организма к окружающей среде. Различение и узнавание
предметов, замечает , свойственно животным, обладающим
способностью передвижения [56, 465]. Поскольку животное, способное к
передвижению, сталкивается с массой различных предметов, удовлетворяющих
его жизненные потребности, то возможность их опознавания приобретает
определенную биологическую значимость. Для ориентировки действия на
предмет, следовательно — для удовлетворения потребностей, в этих условиях
одного лишь восприятия как чувственной дифференциации предмета оказывалось
недостаточно. Для этого необходимо, чтобы предмет узнавался в дальнейшем.
Восприятия, в которых человек познает окружающую действительность,
обычно не исчезают бесследно. Они закрепляются, сохраняются и
воспроизводятся. Узнавание предметов, замечает Сеченов, носит на себе все
существенные характеристики и признаки мышления [56, 466]. В узнавании
есть, наконец, даже некоторые элементы рассудочности, поскольку процесс
напоминает собой умозаключительные акты [56, 467]. Сеченов придавал также
очень большое значение так называемому закону регистрации впечатлений по
сходству, согласно действию которого у человека все сходные предметы
сливаются в памяти в сходные итоги [56, 485].
Ассоциации по сходству имеют огромное значение в создании структуры
языков. Сравнение одного предмета с другим является одним из наиболее
мощных средств познания окружающего мира. Весь прогресс теоретической
половины человеческих знаний о внешней природе, подчеркивает Сеченов,
достигнут в сущности сравнением предметов и явлений по сходству [56, 378].
При отсутствии такого свойства человеческой психики, как память,
возникновение человеческого языка было бы невозможно. Обобщенное знание
свойств класса предметов явилось в дальнейшем основой для возникновения
слова.<29>
ПРОБЛЕМА ДОЯЗЫКОВОГО МЫШЛЕНИЯ
Многих исследователей интересует вопрос о возникновении языка и
мышления. Значительное большинство ученых стоит на той точке зрения, что
язык и мышление возникли одновременно и что до возникновения языка мышления
якобы не могло быть. Так, по мнению , язык и мышление
находятся в неразрывном единстве: нет языка без мысли и, наоборот, мысли
без языка. Мысли существуют только в языковом оформлении [35, 14]. По
мнению , начало мышления совпадает со словесным обобщением
чувственных данных [41, 71]. «Мышление, протекая в неразрывной связи с
материальными физиологическими процессами головного мозга, вместе с тем
может происходить и происходит только на основе и при помощи языка»,—
замечает [43, 118].
Поясняя сущность марксистско-ленинской теории происхождения языка и
мышления, А. Бынков отмечает, что человеческое мышление и язык возникли
одновременно в процессе труда. Абстрактное мышление человека формировалось
вместе с развитием языка. Не только язык, но и мышление возникло в трудовой
деятельности, в результате необходимости в общении [6, 88]. То же самое
утверждение находим мы и в книге «Логика и структура
языка» [29, 17]. пытался истолковать приводимое им
высказывание Маркса («Язык есть непосредственная действительность мысли») в
том плане, что мышления без языка не существует. Но ведь его можно понимать
и иначе — как указание на то, что мышление проявляется в языке.
Приведенные выше высказывания не совсем согласуются с содержанием
известной статьи Ф. Энгельса «Роль труда в процессе превращения обезьяны в
человека», где Энгельс основной причиной возникновения языка считает
совместный труд людей. «... Развитие труда по необходимости способствовало
более тесному сплочению членов общества, так как благодаря ему стали более
часты случаи взаимной поддержки, совместной деятельности, и стало ясней
сознание пользы этой совместной деятельности для каждого отдельного члена.
Коротко говоря, формировавшиеся люди пришли к тому, что у них явилась
потребность что-то сказать друг другу. Потребность создала себе свой орган:
неразвитая глотка обезьяны медленно, но неуклонно преобразовывалась путем
модуляции для все более развитой модуляции, а органы рта постепенно
научились произносить один членораздельный звук за другим» [65, 489].
Однако в статье Энгельса нигде ни одним словом не сказано, что до
возникновения языка у предка человека вообще не было никакого мышления.
Материалы статьи скорее всего говорят о другом. Труд, по Энгельсу, возник
раньше членораздельной речи. «Сначала труд,—замечает Ф. Энгельс,— а затем и
вместе с ним членораздельная речь явились<30> двумя самыми главными
стимулами, под влиянием которых мозг обезьяны постепенно превратился в
человеческий мозг, который, при всем своем сходстве с обезьяньим, далеко
превосходит его по величине и совершенству» [65, 490].
Но ведь труд необходимо предполагает мышление, а всякий труд, замечает
Ф. Энгельс, начинается с изготовления орудий [65, 491].
Современная психология ясно показывает, что изготовление даже самого
примитивного орудия невозможно без наличия мышления, совершенно
сознательного, а не инстинктивного использования жизненного опыта,
установления целого ряда причинных связей, обобщений и умозаключений.
«Умозаключение,— справедливо замечает ,— возникает из
потребности трудовой деятельности человека, специфическая особенность
которой заключается в том, что в сознании человека еще до начала труда
имеется предварительный готовый результат его. Прежде чем произвести вещь,
он идеально воспроизводит весь производственный процесс от начала до конца.
Этот процесс невозможен без умозаключения» [34, 22]. Стало быть, люди стали
говорить друг с другом, обладая уже сравнительно развитым мышлением.
Энгельс считал, что нет оснований отрицать наличие генетических
корней мышления и речи в животном царстве. Рассматривая познание
исторически, Энгельс видел «корни» человеческого познания в отражательных
способностях животных. Он писал: «Нам общи с животными все виды рассудочной
деятельности: индукция, дедукция, следовательно, также абстрагирование...
анализ... синтез...» [65, 178].
Подобное мнение позднее высказывалось многими исследователями.
«У животных,— замечает ,— помимо прирожденной
машинообразной умелости производить известные действия, часто замечается
умение пользоваться обстоятельствами данной минуты или условиями данной
местности, чего нельзя объяснить иначе как сообразительностью животного,
его рассудительностью и вообще умением мыслить» [56, 417].
В этом же смысле высказывался и Плеханов: «Как бы там ни было, но
зоология передает истории homo, уже обладающего способностями изобретать и
употреблять наиболее примитивные орудия». «Ясно, как день, — говорит далее
Плеханов, — что применение орудий, как бы они ни были несовершенны,
предполагает огромное развитие умственных способностей» [45, 138]. Того же
мнения в основном придерживался и . «В опытах Кёлера мы
имеем совершенно ясное доказательство того, что зачатки интеллекта, т. е.
мышления в собственном смысле слова, появляются у животных независимо от
развития речи и вовсе не связаны с ее успехами. Изобретение обезьян,
выражающееся<31> в изготовлении и употреблении орудий и в применении
обходных путей при разрешении задач, составляет совершенно несомненно
первичную фазу в развитии мышления, но фазу доречевую» [12, 76—771.
Мышление и речь, по мнению , имеют поэтому генетически
совершенно различные корни [12, 76-77].
Оставляя пока в стороне вопрос о мышлении животных, следует прежде
всего рассмотреть вопрос, что следует понимать под мышлением вообще.
Некоторые исследователи считают мышление словами единственным типом
подлинного мышления. Но под мышлением можно также понимать вообще процесс
отражения человеком окружающего мира независимо от того, какими способами
оно осуществляется. В таком случае необходимо решить один существенный
вопрос — является ли так называемое словесное мышление единственно
возможным типом мышления, или оно существует наряду с другими типами
мышления.
Исследования целого ряда выдающихся психологов скорее говорят в пользу
того, что существуют разные типы мышления. В их числе словесное мышление
выступает только как наиболее совершенное и наиболее пригодное для целей
общения людей между собой. «Трудно согласиться со взглядом, который
полностью отделяет мышление от прочей познавательной деятельности человека
и противопоставляет его всем Другим видам психической деятельности», —
справедливо пишут по этому поводу и [58, 335].
Успехи психологической науки вынуждают подвергнуть сомнению гипотезу о
полной независимости и самостоятельности интеллектуальной деятельности.
Следует усомниться в том, что реализация мышления возможна лишь в строго
очерченных пределах, включающих совершенно особый психический материал.
Тезис о том, что осмысленность прочих психических процессов всегда и
исключительно обязана включением со стороны обособленно стоящего
мыслительного аппарата, также вызывает сомнения. Мышление не только и не
просто вносится в память, деятельность памяти способна приобретать и в
самом деле приобретает характер мышления. В отношении представлений
мышление рассматривается как нечто извне приходящее и упорядочивающее их
течение. Не следует, однако, исключать возможность такой динамики
представлений, которая является по своему качеству мышлением. Все более
накапливаются доказательства в пользу понимания мышления как своеобразного
динамического процесса, который может осуществляться различным
психическим материалом, происходить в любой «психической среде», во
всякой «области психики».
Правилен, по нашему мнению, взгляд, рассматривающий мышление как
познавательную деятельность, усматривающий в мыш<32>лении высшую ее форму.
Мышление характеризуется не изоляцией от других компонентов познавательной
деятельности, но их охватом, своеобразным сочетанием и взаимодействием
между ними. Мышление осуществляется не только в сфере абстрактно-
логического познания, но и в ходе познания чувственного, а в пределах
|
Из за большого объема этот материал размещен на нескольких страницах:
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 |
