Значение человеческого фактора в развитии науки (стр. 2 )

Это уже в наши дни происходит «возгонка» к фундаментализму, считает Александров, в том смысле, что «фундаментальная, чистая наука – это очень важно. Главная идея в том, что хорошая наука должна быть фундаментальной, чистой, академической, настоящей. Считается, что прикладная наука – это плохо, ее легко коммерциализировать, а «нашу», фундаментальную, коммерциализировать нельзя, ее должно финансировать государство. «Фундаментальная наука – это та, за которую ничего не платят» - такое распространенное мнение. Однако наши ученые, если посмотреть, например, на физиков, никогда не стеснялись работать с промышленностью, прекрасно справлялись как с астрофизикой, так и с созданием бомбы. Лучший естественнонаучный вуз страны, Московский Физтех, был создан специально для обслуживания этой большой корпорации» [6].

То есть, вследствие падения статуса науки учеными был несколько искусственно культивирован разрыв между фундаментальным и прикладным знанием. Прикладная наука теперь рассматривается как коммерция, как способ выбить из рынка деньги, и поэтому презирается учеными, привыкшими к другой, «чистой» науке. Фундаментальная наука ими рассматривается как абсолютно нерыночное явление, которое в нынешней ситуации незаслуженно обидели – лишили государственной поддержки, финансовой и моральной. Фундаментальной науке позорно опускаться до искателя рыночной выгоды, доказывать кому-то свою годность, выбивать признание своего статуса, а не сидеть спокойно с нимбом над головой. Поэтому единственный выход – как-то доказать свою исключительность и вернуть несправедливо потерянные привилегии, статус и беспечную жизнь.

Подтверждением этому могут служить слова Федора Богомолова на собственной лекции, посвященной идее, как повысить статус фундаментальной науки: «С моей точки зрения, то, что наука непрерывно должна оправдываться в том, что она практически для чего-то годится, в конце концов, для достижения денег, - уже нехорошо. Это нехорошо для науки, что она где-то там кому-то даст какую-то выгоду, это уже понижение статуса, это уже плохо для науки, а не для индивидуального ученого. В этом смысле стремление науки быть максимально практичной уже с моей точки зрения, подозрительно, уже плохо» [7].

Для полной картины опишу то, что с точки зрения Богомолова для науки хорошо. Господин Богомолов считает, что для поднятия статуса науки полезно будет построить виртуальный храм (да-да, храм, жрецы, жертвоприношения и т. д.), то есть систематизировать научное знание в просторах Интернета, чтобы каждый желающий мог самообразоваться до необходимого ему уровня. К этому проекту привлечь потерявших статус ученых и вообще всех, кто захочет этим заниматься, ну а потом все пойдет, покатиться само собой, статус науки поднимется, и ученые окажутся в шоколаде. Они уже не будут мальчиками на побегушках в университетах, где студенты имеют наглость судить качество их преподавания, а снова займут свое место среди сильных мира сего. Вот его слова: «Создание храма науки, хотя бы даже в виртуальном виде, поставит науку на тот же уровень, на котором находится религия. Приобщение к религии высокого уровня требует от человека, а он не требует. В этом состоит мощь религии, ее авторитет. Науке нужен авторитет» [7]. И, наконец, его представление о статусе ученого: «Ученый – жрец рационального мира, носитель знания, религия рационального мира – вот что, с моей точки зрения, может быть достигнуто» [7].

Таким образом, несколько высокопарно, однако довольно четко Богомолов обозначает разрыв, да что там, огромную пропасть между фундаментальной наукой и коммерциализированной. Фундаментальная наука выделяется им в особую область, неподвластную законам рынка, однако обладающую огромной степенью важности для общества. Такое безмолвное поклонение, придыхание и признание хочет снискать Богомолов для науки. Его видение науки – это не механизм, взаимодействующий с обществом и с рынком, а своеобразный анклав, существующий сам по себе. С одной стороны он хочет, чтобы общество имело больший доступ к знаниям, с другой стороны не хочет, чтобы оно могло влиять на эти знания. В идеале ученым надо предоставить полную свободу действий, не обсуждая, зачем нужно то или иное исследование, и все, что они делают, принимать как должное, авторитетное, неоспариваемое. Ученые будут жить в башне из слоновой кости, заниматься любимым делом, пользоваться всеобщим уважением. Воспользоваться результатами их труда может каждый, а вот навязать свое направление исследований – никто. Таким образом, получается одностороннее влияние науки на общество – на образование, на промышленность, на саму науку. Но без обратной связи: «Не выставляйте нам требований. Имейте уважение к авторитетам».

Абсолютно противоположным является взгляд на проблему Даниила Александрова. Во-первых, считает он, наука и интеллектуальная деятельность глубоко состязательны, в противовес мнению о несовместимости науки с рынком. Понятие рынка идей в научной среде довольно часто используется. Конечно, это не настоящий рынок, потому что в открытой науке, которая все публикует в журналах, на самом деле не существует прямого обмена правами пользования, нет денежного эквивалента. Есть сложная символическая экономика с символическими рынками, символическими капиталами и т. д [6].

Во-вторых, по мнению Александрова, наука – всегда приложение знаний. «Если мы посмотрим на то, как устроена лаборатория, мы увидим, что лаборатория – это некая технологическая деятельность, в которой каждая поступающая статья включается в работу. Если написано что-то о новом приборе, новом методе, новых открытиях, это либо используется кем-то когда-то, и тем самым включается в науку, либо это вообще нигде не используется – и тогда в науку не включается. В этом смысле вся наука является прикладной. Если ее некуда приложить, она никому не нужна. Это не значит, что приложение будет обязательно в промышленности. Но если ни один ученый в мире не может или не хочет (и никогда не захочет) приложить ваши результаты в своей лаборатории, то это непонятно как работающие результаты и непонятно, зачем они вообще нужны.

Существует огромное количество современной литературы по специальному исследованию лабораторного труда, где вся деятельность происходит в гибридной «серой зоне» производства неявного знания. С одной стороны оно может транслироваться в какие-то технологические лабораторные разработки, а затем и в инновации и патенты, а с другой – в публикации в открытой науке (см. рис.№5). В этом смысле никакой особой фундаментальной науки, которую у нас как-то специально выделяют, не существует» [6].

Такая разная точка зрения на проблему вызвана принадлежностью оппонентов к разным заинтересованным группам. Для Александрова, изучающего историю науки, и науку как явление, характерен такой схематичный взгляд на вещи, когда он смотрит, как устроено производство знаний, какие потоки существуют внутри него и т. д. Для него конечно результат, полученный в лаборатории, в любом случае ценен, ведь он полезен для общества, будь то публикация или инновация. Для Богомолова же, являющегося непосредственной частью научного сообщества, который самолично работает в лаборатории, эти вещи принимают немного иное значение. Ну, сколько, скажете, платят за публикацию? А за инновацию, да еще и запатентованную? А если в математике сложновато произвести инновацию, все больше теоретических выкладок? А за них не находится много желающих платить, да и статус стремительно падает. Как же не мобилизоваться и не начать спасать «свою» науку?

Безусловно, в нынешнем обществе больше ценится технология. Но парадокс в том, что чтобы заниматься технологией, необязательно заниматься наукой. Можно просто использовать ее достижения и комбинировать различные факторы, для получения «новой формулы». Платят за это хорошо, так как вложения быстро окупаются - на технологию есть спрос. И бывают приятные сюрпризы, когда в ходе технологических изысков удается еще и сделать мини-открытие и обогатить науку. Такая форма взаимодействия науки и технологии наблюдается в основном в корпоративном секторе, который проводит свои исследования, платит своим технологам и ученым, патентует изобретения, публикует результаты для открытой науки в целях рекламы и активно действует на рынке.

Что же традиционная наука, «за которую ничего не платят»? В основном она остается на содержании у государства, однако размеры ее доли «пирога» стремительно тают. Государство уже не так опирается на науку, как в царстве меча, значение науки для него, в тени золотой лихорадки, поблекло. Лишившись поддержки государства, наука лишилась и свого статуса. Чтобы иметь статус, надо быть кому-то нужной, а она никому не нужна. Результаты исследований, проводимых ей, как показано выше, могут быть использованы в технологиях, а могут идти в открытую науку. В первом случае наука дорывается до технологического пирога, который значительно больше государственного, и участвовать в его дележке – большая удача. Менее радужен второй случай, хотя публикации и имеют символическую ценность, и могут в дальнейшем послужить толчком к технологическим изменениям, но когда это будет и будет ли вообще, не знает никто. Поэтому общество золота не заинтересовано в таких результатах. Если оно не видит потенциальной и скорой выгоды, то оно не вкладывает. А в науке есть ученые, которые любят копать в интересном, но бесперспективном направлении исключительно из-за своего научного «пунктика», затрачивать время и деньги на поиски «философского камня». Да и просто существуют области, в которых без масштабных фундаментальных исследований ничего нового не придумаешь. Или те, которые не особо используются в технологии. Вот с ними то и основная проблема, ни уважения, ни денег. Доживают свой век в каком-нибудь НИИ, сетуя на несправедливость к их труду.

Есть еще одна сфера действия науки, о которой до сих пор мало сказано – образование. Практически каждый из нас проходит через институт науки, впитывая оттуда необходимые знания для жизни. Ученые же преподают в дополнение к основной деятельности, тем самым, поддерживая свой тонус и исполняя миссию передачи знаний. В этой сфере статус науки тоже не бесспорен, так как если раньше образование было редким благом, то сейчас оно становится все более массовым, и качество его падает. Сами профессора вынуждены снижать уровень сложности, иногда даже объяснять с нуля некоторые вещи, неусвоенные студентами раньше. Например, нашему доктору физико-математических наук, преподающему во Франции, Виктору Степановичу Доценко пришлось объяснять своим первокурсникам, что три шестых равно не одной трети, а одной второй, ибо так они запомнили в школе [11]. И этот пример не единственный! Это свидетельствует не только о катастрофически падающем уровне образования, но и о падении авторитета науки в глазах общества. Ведь люди, прошедшие через институт науки несут на себе ее отпечаток. А что можно сказать о таком отпечатке? Такая тенденция хоть и превалирует, однако есть вузы, обучение и преподавание в которых высоко ценятся в мире. На них, можно сказать, все еще держится авторитет науки, доказательство того, что она существует, распространяется и содействует развитию общества.

1.3. Наука как общественная организация

Итак, в результате, что же такое наука и чем она занимается? Как нам удалось установить, научная деятельность определяется самим научным сообществом, то есть наука – это то, чем занимается научное сообщество. Само же научное сообщество можно представить как институционально сложившуюся общественную организацию, ведущую деятельность по нескольким направлениям. Назовем ее ОО «Наука». В нее входят все те, кто образует так называемое научное сообщество, академическую среду, ассоциацию ученых. Они могут сами решать, принимать ли к себе других деятелей, устанавливать критерии научной деятельности и вообще всячески подчеркивать свою обособленность. Как и у всякой общественной организации, у «Науки» есть цели – рост и сохранение своего существования, поэтому она заинтересована в расширении своего влияния на общество и укрепления своих позиций. Схематично взаимодействие данной организации с обществом представлено на рис.№6.

В сфере пересечения ОО «НАУКИ» с государством существует так называемая фундаментальная наука, у нас это те ученые, которые работают в государственных НИИ и РАН. Определение этой науки достаточно условно, как было показано выше, она может быть и прикладной. Но оставим это обозначение из-за ассоциации со «старой» наукой, которая существовала до середины прошлого века, и теперь многими определяется как фундаментальная. Скорее в этом определении заключены традиции «старой» науки, которые до сих пор господствуют в названных учреждениях.

На пересечении научного сообщества с рынком возникает технология, или прикладная наука, - это те ученые, которые работают технологических отделах корпораций, либо в частных исследовательских институтах. Основное отличие от государственной науки – явная коммерциализация, направленность на нужды рынка, на поиски спонсоров, на получение прибыли, и, следовательно, на скорейшее внедрение инноваций на рынок. Ученых этой сферы могут называть изобретателями, инноваторами, и именно результаты их деятельности попадают на мировой рынок патентов.

Следует отметить, что каждый из условно обозначенных секторов, и фундаментальный и технологический, подразделяется, в свою очередь, на те же оба сектора. Прикладные результаты в фундаментальном секторе и научные открытия в технологическом приводят к тому, что каждый сектор по сути представляет собой именно то, о чем говорил Александров, то есть, «серую зону», где производится неявное знание.

С обществом ОО «Наука» пересекается в сфере образования, - это ученые, преподающие в вузах, читающие доклады и проводящие семинары в образовательных целях. Люди приходят к ним для получения образования или повышения квалификации, а затем либо примыкают к государственным структурам, либо к корпоративному сектору. Какая-то часть остается в науке, и пополняет собой научное сообщество, доказав право на это защитой диссертации, докторской и т. п. Новоиспеченные ученые попадают или в фундаментальный, или в технологический сектор.

Что нужно для обеспечения эффективной деятельности этой организации? Как обеспечить ее оптимальное взаимодействие с обществом? Как устроено научное сообщество изнутри, и как до него можно достучаться снаружи? Иначе, как сделать так, чтобы система производства знаний функционировала эффективно? На эти вопросы мы попытаемся дать ответы в следующей главе.

ГЛАВА 2. КАК ПОВЫСИТЬ РЕЗУЛЬТАТИВНОСТЬ НАУКИ

2.1. Институциональные причины падения результативности научного сообщества

Отвечать на этот вопрос мы уже немного начали в предыдущей главе. В частности была представлена организация научного сообщества и ее взаимосвязей с обществом. Было предложено рассматривать конгломерат ученых или научное сообщество как некую общественную организацию, занимающуюся наукой и взаимодействующую на разных уровнях с государством, рынком и обществом.

То есть ученые – это люди, объединенные под эгидой ОО «Науки», связанные общими целями, занимающиеся общей деятельностью, и обладающие, следовательно, каким-то общими характеристиками. Четко определить эти характеристики мы не можем, поскольку научное сообщество – это институционально сложившееся явление, которое мы, не задумываясь, называем наукой. Однако не факт, что эти понятия равноценны, и все, что происходит внутри научного сообщества, можно охарактеризовать как науку. Александров, например, утверждает, что не обязательно сообщество ученых формируется вокруг научной деятельности. «Сообщество формируется за счет ритуалов, которые поддерживают моральное единство участников. Могут существовать интерактивные ритуалы, создающие сакральные объекты науки: научную истину и др. А могут быть совершенно другие ритуалы, например, большие ежегодные съезды, где вообще нет никакого научного содержания ритуалов. Там конструируются другие сакральные объекты. При этом нам все равно кажется, что существует научное сообщество. Однако на самом деле это сообщество не научное – это сообщество ученых, но сформированное не на научных основаниях, и в нем участвуют как хорошие ученые, так и плохие. И одна из проблем, которая у нас существует, - именно благодаря тому, что у нас воспроизводятся такие сообщества ученых, у нас нет разделения на ученых хороших и плохих, а они все вместе благодаря этой общности выступают одним фронтом» [6].

То есть институциональные рамки научного сообщества выходят далеко за пределы науки, и нам не видно, что собственно там происходит, внутри этой организации. У нее есть название, но мы не можем быть точно уверены, что оно соответствует ее деятельности. Возможно, что внутри уже не осталось науки в ее распространенном понимании, остались одни ученые, которые держат внешнюю оборону, имитируя некую деятельность, которая уже далека от научной. Возможно, что «болезнь» поразила не весь организм, и есть еще отдельные островки, в которых сохраняется бурный рост науки, и совершаются открытия, но и они могут сгинуть в пучине ритуалов и застоя, если им вовремя не помочь.

Сама по себе ОО «Наука» заинтересована в сохранении своего существования, как и любой живой организм. Однако она не заинтересована в потере своих позиций, своего «статуса», в необходимости «выходить в мир» и искать там источники финансирования, делать коммерческую науку, подстраиваться под понятие рынка. Речь идет в данном случае о той части общества, которая именуется фундаментальной наукой, и в которой существует множество гибнущих, в научном плане, институтов. Однако их сотрудники из последних сил держатся за свои места, даже не пытаясь ничего изменить. А так как сами представители науки определяют рамки своей деятельности, и решают, кого допускать, а кого нет, то понятно, что получается. «Инертные и безынициативные работники, даже не занимая «постов», определяют нынешнюю систему организации науки, поддерживая снизу пирамиду «лаборатория-отдел-институт». Цель существования этой пирамиды есть обеспечение выживания псевдоученых как необходимого условия ее же устойчивости» [8]. Усугубляется ситуация отставанием нашей науки от мирового уровня, игнорирование совершенных за рубежом открытий и новых форм регулирования науки, таких как система цитирования и импакт-факторы. Вымерла также традиция научных семинаров, на которых воспроизводилось научное знание, и осуществлялась научная экспертиза. Теперь «осколки легендарных российских семинаров – научные разговоры, которые ведутся на русском языке на всех континентах» [8].

В этом узле переплетено все – и «упорные попытки ПРАН избежать введения «формальных» критериев при аттестации научных сотрудников, и маниакальное расширение сети малосодержательных с научной точки зрения журналов, и персонификация приоритетных направлений»[8].

Молодые сотрудники, приходящие в «организацию», попадают в то же болото, в котором сидят матерые представители нашего научного сословия. Их юношеский максимализм и жажда действия оказываются бессильными перед этой загнивающей средой. С этих позиций общественная организация ОО «Наука» представляется этакой «черной дырой», которая поглощает все, что в нее кидают, переваривает, и получается то, что получается – гибель, загнивание науки.

Обществу же от науки нужно совсем другое – живая, динамичная наука, обеспечивающая и рост технологий, и развитие фундаментальной науки в перспективных направлениях, высокие стандарты образования, экспертное сообщество, поддержание государственного престижа. Основными «видимыми» результатами успешного функционирования науки являются публикации в высоко-импактовых журналах, проходящих тщательное рецензирование, и развитие технологий, выражающееся в получении патентов и внедрении инноваций на рынке или в промышленности. Если сами ученые не сильно стремятся обеспечить нам «план» по публикациям и инновациям, и по каким-то причинам предпочитают заниматься другими интересными вещами, то мы должны предоставить им внешние стимулы, которые заставят их повысить свою результативность.

Говоря о нас, имеется в виду общество, и не только его государственная составляющая, но и частные инициативы в виде фондов поддержки перспективных исследований, высокотехнологичных корпораций, редакций журналов и т. д. То есть тех организаций, которые предъявляют спрос на науку, тем самым, вместе с научным сообществом, формируя рынок научного труда.

Надо отметить, что сложился он в таком виде, в каком существует сейчас, не так давно, а в нашей стране отдельные его проявления до сих пор игнорируются научным сообществом. Он представляет собой некую соревновательную систему организации научного труда, которая претит нашему «некоммерческому» научному сословию. Однако, будучи новой современной формой организации науки, и охватывая все новые части научного сообщества, он должен быть рассмотрен с точки зрения эффективности системы стимулов и их применимости в нашей российской реальности.

Данный рынок обладает рядом институциональных характеристик, возникающих из-за специфики научной деятельности, которые обеспечивают различные стимулы к повышению продуктивности отдельных ученых. Краткий перечень данных особенностей выглядит следующим образом (рис. №7):

Рассмотрим каждую из этих особенностей более пристально в наших следующих разделах.

2.2. Оценка результативности ученого и способы его вознаграждения

Как любому экономическому субъекту ученому важна денежная мотивация, пусть и не так сильно, как представителям других специальностей. Поэтому вопрос о схемах вознаграждения ученого довольно актуален для последнего. Трудность выбора эффективного способа вознаграждения ученого состоит в том, что существуют два достаточно противоречивых критерия оценки результативности [1].

Один из них предполагает установление оплаты труда в зависимости от образования и опыта работы. За этим стоит убеждение о том, что лучше образованный ученый, имеющий больший опыт работы будет иметь и большую продуктивность.

Другой отдает предпочтение собственно результату, то есть оплачивает конкретный продукт деятельности ученого. Такой способ вознаграждения обеспечивает стимулы научной деятельности, и если победитель получает все, то опоздавшие исследователи – ничего.

«Первый способ (фиксированная оплата труда в зависимости от образования и опыта) известен в экономике персонала как повременная оплата, и имеет очевидные недостатки. Прежде всего, это снижение стимулов к эффективной работе. Однажды получив пожизненную должность профессора, ученый часто теряет мотивацию, если ему не нужно подтверждать вновь прежние достижения.

Второй способ, метод оплаты труда по результатам, как хорошо известно из теории, побуждает работников гнаться за количеством, из-за чего страдает качество. В науке известны примеры многочисленных публикаций одного и того же ученого, отличающиеся лишь названиями, но не новизной. Весьма распространена практика представления результатов одного исследования на десяти конференциях подряд – именно потому, что каждое выступление засчитывается автору как «очки» его результативности» [1].

Также метод оплаты по результатам имеет еще ряд недостатков. Во-первых, не так то просто установить, кто достиг результата первым, поскольку факт публикации не всегда соответствует моменту открытия. Необходимы программы мониторинга, отслеживания результатов отдельных ученых, оценка их вклада в коллективный труд, что делает данный метод весьма затратным.

Во-вторых, такой метод весьма несправедлив к «опоздавшим» ученым, так как их работа, которая поступила не первой, никак не учитывается. Действительно, повторный результат не имеет никакой ценности для науки, важен сам факт открытия, а сколько человек его повторили – неважно. Однако, они все приложили усилия, потратили время, поэтому оставить их без вознаграждения было бы несправедливо [1].

«Вот почему структура вознаграждений в науке не может устанавливаться в прямой зависимости от приоритетов. Поскольку ученый принимает на себя риски, связанные с получением ожидаемого им результата, компенсация труда включает две части, одна из которых не зависит от результатов, и именно она реализует зависимость оплаты от образования и стажа работы, вторая - базируется на приоритете или результате» [1].

Таким образом, создается эффективный стимул для ученого стремиться к новым достижениям, но без болезненного ощущения «гонки с преследованием», когда он чувствует, что остальные ученые наступают на пятки и могут оставить его ни с чем. При комбинированной оплате труда, включающей фиксированную и рисковую части, у ученого всегда есть «страховка» - это его фиксированный оклад. Тем более, зависящий от уровня образования, что стимулирует ученых повышать свою квалификацию и положительно отражается на их результатах.

2.3. Неравенство продуктивности и доходов в науке

Комбинированная оплата труда не спасает от неравенства доходов среди ученых. Ее рисковая составляющая является тому причиной, так как зависит от продуктивности конкретного ученого.

. Ученые производят результаты очень неравномерно. «Известно, что распределение продуктивности научного труда по числу важных результатов имеет пикообразную форму. Этот феномен подтверждается формой распределения публикаций по физике, исследованной в работе A. Лотки (Lotka, 1926). Приблизительно 6% ученых производят около 50% научных трудов» [1].

Такая неравномерность в результативности ученых может объясняться различиями в мотивации и способностях ученых. Но есть еще одно объяснение этому явлению, называемое «эффектом Мэтью», из которого следует, что неравенство – следствие разной степени признания авторов. Тот, кто успел снискать себе признание в научной среде, получает возможность более быстрого роста, так как его работы публикуются и комментируются его коллегами, что позволяет ему реагировать новыми публикациями, поэтому количество его работ стремительно растет. Также его репутация в научной среде позволяет ему получить финансирование для своих последующих работ [1]. То есть главное, вовремя запрыгнуть в поезд, а кто не успел - тот опоздал.

Данный феномен имеет большое влияние на мотивацию ученого и его результативность. Получается, что те ученые, которые должным образом себя не проявили в начале карьеры, попадают в своеобразный «капкан», и уже не могут выбиться из тени своих более успешных коллег. Вместо развития своих теорий, они вынуждены обсуждать работы более удачливых ученых, чтобы был какой-то шанс повысить свой индекс цитирования, и в результате, упускают шансы для своей карьеры. Это негативно отражается не только на их материальном положении, но и на самооценке, что, в свою очередь, выражается в падении продуктивности, замыкая этот порочный круг.

С одной стороны, это явная несправедливость, ведь действительно, тому, кто финишировал первым, могло просто повезти. Но тем самым, он запустил «эффект рикошета», когда каждая его новая работа работает на него. Остальные же, возможно тоже талантливые люди, остались ни с чем. Однако, с другой стороны, наличие такой проблемы заставляет задуматься о некотором ограничении участников научной деятельности, если основной вклад в науку привносят лишь немногие из них.

2.4. Творческий характер работы ученого как компенсация низкой оплаты труда

Следует отметить, что уровень вознаграждения в науке, если речь не идет, конечно, об открытии века, или нобелевской премии, в среднем невысок. Однако множество людей соглашаются работать в науке, несмотря на низкий уровень вознаграждения. Это позволяет предположить, что у ученых есть иные мотивы, нежели денежные, которые заставляют их заниматься наукой.

«Качественно отличный элемент вознаграждения ученого – это удовлетворение, получаемое от научного труда. Исследования для многих являются видом игры, решения задачи-головоломки, в которой наградой выступает само решение. Философ науки Дэвил Халл описывает ученых как любознательных от природы людей, для которых наука - это игра, перенесенная из детства во взрослую жизнь. Иногда даже говорят в шутку, что занятие наукой – это удовлетворение своего любопытства за чужой счет. Этот факт, в частности, имеет подтверждение в российской действительности, когда в 90-ых гг., несмотря на резкое сокращение финансирования, часть результативных ученых, продолжала работать в научных организациях» [1]. Также бытует мнение, что российские интеллектуалы занимались наукой не ради того, чтобы прокормиться, а для того, чтобы самореализоваться и удовлетворять свое любопытство (но за государственный счет), а ''кормились" за счет своих имений и других подобных источников доходов [5].

Из этого можно заключить, что «у людей, склонных к научному труду, особенная функция полезности, в которой, помимо заработка, важным фактором выступает именно творческий характер работы» [1]. Этим объясняется различие в заработках в научном и, например, в промышленном секторе, где люди поставлены на четко обозначенные функции. Ученые в качестве компенсации своей низкой оплаты труда получают возможность свободы действий, творческого подхода к работе, удовлетворения собственного любопытства.

Особенность ученых работать не за деньги, а ради дела, сама по себе является отличным стимулом к эффективной работе. Если человек поистине увлечен своим делом, так что даже согласен заниматься им за небольшое вознаграждение, то можно быть уверенным, что он будет делать его хорошо. Такая практика отбора «настоящих» ученых существует в некоторых странах, где специально ограничивают зарплату ученого, чтобы в науку шли только реально заинтересованные в ней (а не в вознаграждении) люди [9]. Это, кстати, соответствует предложению, сделанному выше, об ограничении количества занятых наукой.

В этом кроется и возможная сложность, что, получив свободу действий, ученый с головой окунется в «изобретение пылесоса», и его будет «не достать» из-под груды расчетов и результатов, которые «удовлетворяют его любопытство», но не привносят никакого значимого вклада в науку. Бывают случаи, когда такие «гении» изобретали действительно стоящие вещи, однако, сколько ненужных научных разработок, вылившихся в шутливую выдачу «Шнобелевских премий», пылятся на полках никому не нужным грузом? Ладно бы просто пылились, а сколько средств и времени в них было вложено?

Поэтому нужна также эффективная денежная мотивация, чтобы скорректировать работу ученого так, чтобы она приносила пользу и обществу. Конечно, полностью избежать бесполезных результатов в науке нельзя, как нельзя и предвидеть, что за, на первый взгляд, бесперспективной идеей кроется великое открытие.

2.5. Уровень защиты интеллектуальной собственности

Важным фактором мотивации ученого, занятого в технологическом секторе, или изобретателя, является уровень защиты интеллектуальной собственности. Он определяет, сколько причитается автору изобретения от дохода компании, полученного благодаря его изобретению. С одной стороны автор заслуживает многого, ведь это благодаря его изобретательности весь мир может пользоваться чудесным новшеством, и компании-производители из года в год обогащаются. С другой стороны, иногда доходы таких изобретателей зашкаливают выше всяких норм, а разоряется на этом мирное население.

«С точки зрения экономической теории, развитое законодательство в области охраны авторских прав, которое позволяет автору изобретения получить вознаграждение, адекватное его вкладу в экономический рост, является необходимым условием повышения благосостояния общества. С одной стороны, наличие законов об охране интеллектуальной собственности и патентное право, стимулирует деятельность изобретателя и, следовательно, государство должно устанавливать вознаграждение за инновационную деятельность таким образом, чтобы развивать инновации. С другой стороны, такие вознаграждения увеличивают неравенство доходов и, следовательно, могут приводить к социальной нестабильности. Поэтому тогда, когда в большинстве стран мира вознаграждение инноваторов может достигать значительных размеров, возможно законодательное ограничение прав на интеллектуальную собственность» [1].

«Таким образом, вечный конфликт между эффективностью и равенством охватывает новую область интеллектуальной деятельности. Многие люди считают несправедливыми доходы богатейшего человека в мире Билла Гейтса и полагают правильным установить высокие налоги на эти доходы. Следовательно, возникает вопрос о том, будет ли справедливо установление более высоких налогов на интеллектуальную собственность, если это даст возможность бедным людям потреблять продукты высоких технологий по более низким ценам. Например, население бедных стран не имеет доступа к новейшим лекарствам из-за того, что продукты, защищенные патентом, продаются по монопольно высоким ценам» [1].

Отсюда перед государством возникает дилемма: «с одной стороны, необходимы патентная защита и законодательство по интеллектуальной собственности, которые защищают изобретателя от изъянов рынка, таких как внешние эффекты и минимальные издержки распространения, с другой - вознаграждения собственников патентов не должны усиливать экономическое неравенство и противоречить социальной справедливости» [1].

На мотивации ученого эта дилемма отражается следующим образом: при повышении уровня защиты интеллектуальной собственности научная карьера становится более привлекательной, и, следовательно, появляется большее количество людей, конкурирующих за совершение открытий. При введении налогов на интеллектуальную собственность она для многих теряет свою привлекательность, и они переходят в какой-нибудь другой вид деятельности.

Как это отражается на качестве интеллектуальной деятельности? «Согласно теории человеческого капитала, существует некий пограничный уровень способностей и квалификации человека, когда он может выбрать вид деятельности: высококвалифицированный рутинный труд или создание новых знаний» [1]. На рис. №8 видно, что с введением налогов на ИС, покидают научную сферу люди с Рис. 8. Компромисс между направлениями государственного воздействия на доходы инноватора [1]. более низким уровнем способностей, которых привлекало в основном денежное вознаграждение. Люди же, являющиеся фанатами своего дела и обладающие высокими способностями все равно остаются в науке, так как для них, как мы уже обсуждали выше, денежное вознаграждение – не главное.

Проблема здесь в другом, а именно в том, что повышение налогов на ИС не решает проблему неравенства доходов. Как видно на рисунке, снижение количества людей, занятых интеллектуальной деятельностью, снижает уровень конкуренции между ними, и их доходы растут быстрее, чем при высоком уровне защиты ИС, что усиливает неравенство. Поэтому снижение уровня защиты ИС не является оптимальным вариантом выравнивания доходов.

Обратная ситуация, когда уровень защиты интеллектуальной собственности повышается, приводит к следующему: растет число людей, занятых в ИС, привлеченных потенциальными выигрышами, и все они вступают в так называемую «патентную гонку», где опять же победитель только один.

«Во многих случаях гонка за патентами соперничающих групп приводит к неэффективному распределению общественных ресурсов. Эта неэффективность проявляется в избыточном дублировании исследовательских усилий или слишком быстрых шагах исследователей на переднем крае знаний. Поскольку приоритет есть форма права собственности на открытие или изобретение, погоня за приоритетом или патентная гонка часто приводит к «излишнему» с точки зрения оптимального распределения ресурсов вниманию научных групп к направлениям, обещающим наиболее привлекательные или быстрые результаты. Отсюда возникает вопрос: не слишком ли много исследователей трудится в некоторых направлениях? Возможно, этот общественный товар может быть создан меньшим числом участников?» [1].