Уничтожение сельского населения на территории Беларуси в годы Великой Отечественной войны по материалам советских и немецких источников

архивист, магистрант истфака БГУ

ГУ «Национальный архив

Республики Беларусь»

Уничтожение сельского населения на территории Беларуси в годы Великой Отечественной войны по материалам советских и немецких источников

1. Еще до начала войны с СССР нацистское руководство запланировало уничтожение, как минимум, части населения СССР и, соответственно, БССР как его составной части. Сегодня предпринимаются попытки опровергнуть данное утверждение, хотя оно подкреплено документально. Сложность для доказательства факта преступления над жителями белорусских деревень представляет то, что нацисты использовали кроме кратких письменных указаний, еще и устные, которые беспрекословно выполнялись карателями, но часто не подлежали записи[1]. Несмотря на возможность рядового карателя выполнить приказ по-своему, сами приказы не обсуждались и не бойкотировались, а потому, по словам оправдывающегося перебежчика, «организаторами всех зверств и издевательств над мирными жителями были немецкие офицеры»[2]. Для выполнения поставленных задач, низшему командованию на местах, а по-сути и рядовым, разрешалась инициатива[3]. Немцы приказы командования, в большинстве случаев, «выполняли добросовестно»[4], как будто это была работа, труд, требующий качественного исполнения.

2. Изучение массива информации об уничтоженных полностью или частично белорусских деревнях подводит к выводу, что карательная акция проводилась по общему сценарию посредством конкретных действий в определенной последовательности, так что сами немцы называли их «однообразные операции»[5], «все операции были похожи одна на другую»[6]. В конкретном селении роли карателей распределялись: одни стояли в оцеплении, другие выгоняли население из домов, третьи забирали имущество, но убиение и сожжение селян совершали почти все (кроме, разве что, повара)[7], так как к этому моменту оцепление всей деревни было уже не нужно, люди согнаны в одно место, имущество собрано и вывозилось чаще пригнанными извозчиками. Это означает, что была определенная нацистская технология, методика, алгоритм уничтожения населения на оккупированной территории Беларуси (СССР). По сути, практически все истории уничтожения деревень в БССР сводятся к нескольким вариантам, в зависимости от условий:

нахождения жителей в деревне;

наличия боя между оккупантами (коллаборационистами) с партизанами перед уничтожением близкорасположенных населенных пунктов;

пространственного расположения строений населенного пункта на местности;

размера деревни и численности жителей в ней;

времени (1941 г., 1942 – 1943 гг. – пик карательных акций, 1944 г. – политика «выжженной земли» при отступлении).

В работе предпринята попытка проанализировать и реконструировать действия карателей, выявить то общее, что присуще большинству преступлений по уничтожению деревень, и конкретное, совершение чего зависело от личностей руководителя карателей и самих преступников, их состояния и настроения в конкретной деревне. Среди немецкого гражданского и военного руководства, среднего звена не было единства по поводу обоснованности уничтожения населения и сжигания деревень[8], но, во-первых, высшее руководство нацистской Германии изначально обозначило свою приверженность жестоким действиям, не допускало попыток реализации идей своих менее агрессивных сторонников пока не потерпело крупных поражений 1942 – 1943 гг. и, главное, документы свидетельствуют, что деревни и села с населением уничтожались все время оккупации, что только расширилось при реализации политики «выжженной земли» при отступлении 1944 г. Население БССР также не всегда было настроено агрессивно к оккупантам, полагая, что нацисты будут бороться только против РККА и партизан, но именно такое население страдало и уничтожалось чаще, чем менее доверчивое, которое бежало в лес, завидя приближающихся оккупантов, полицию[9]. По мере того, как слухи о действиях нацистов распространялись среди населения Беларуси, оно стало разбегаться при приближении оккупантов к их деревням, даже если они направлялись в другое селение[10]. Зная о том, что каратели не щадят практически никого, жители некоторых деревень оказывали отчаянное сопротивление оккупантам, вооружаясь подручными средствами – топорами, вилами[11]. Но огневая мощь оружия военных изменилась, поэтому храбрецы погибали в неравном бою, хотя в таком случае они использовали свой шанс выжить и погибали в бою, а не медленной мучительной смертью. Несмотря на всю жестокость при уничтожении населения, зачистках районов сами нацисты признавали, что немало операций закончились «без существенного успеха»[12] - то есть партизаны не были разгромлены или найдены. Вообще, некоторые нацисты не отмечали, что встречали много партизан в Беларуси[13], но после жестоких карательных акций оккупантов и по мере побед РККА на фронте, местные жители в значительном количестве шли в партизаны. Сами же партизаны, ввиду своей тактики, не всегда пробовали защитить деревни. Это начало вызывать недовольство селян, четко понявших, что их деревни, скорее всего, сожгут сейчас или позже, а потому требовавших от партизан более решительных боев против немцев или передачи оружия самим крестьянам для самообороны[14].

3. Полное или частичное уничтожение деревень в БССР началось еще в 1941 г., а своего пика достигло в 1942 – 1943 гг.

4. Несмотря на запланированность уничтожения местного населения и знание карателями, проходившими службу в вермахте, военных правил ведения борьбы с противником, сначала часть карательных отрядов пренебрегала рядом военных правил. Например, перед уничтожением деревни в начале войны могла быть не проведена предварительная разведка местности, что затрудняло уничтожение местных жителей, давало части из них возможность скрыться, избежать гибели, издевательств, спрятать свое имущество, скот. Желая не допустить спасения части местного населения, пресечь побеги, сокрытие имущества, увод скота нацистское руководство приказало заранее проводить разведку местности, населенных пунктов[15] перед непосредственным совершением тут карательной операции. При выполнении этого требования карателями, у местного населения практически не оставалось шансов выжить или спасти жизненно необходимое им продовольствие, скот, одежду и обувь.

5. Как правило, масштабные карательные операции начинались еще затемно[16], чтобы местное население как можно дольше не могло заметить окружения своего населенного пункта. Использовались проводники из числа местных жителей[17] и переводчики[18] на случай необходимости общения с населением. Учитывалось, что обычно максимум жителей находится у себя дома именно ночью, ведь днем часть людей покидают свою деревню, отправляясь по делам (хотя передвижение мирного населения было сознательно затруднено немцами в годы войны). Для этого каратели выезжали рано утром, если запланированная к уничтожению деревня находилась недалеко от места их дислокации (проживания). Если же такая деревня находилась на значительном удалении от месторасположения карателей, то к ней они могли направиться еще заранее днем, подойти к населенному пункту вечером, переночевать в лесу, чтобы также с раннего утра начать оцепление деревни[19]. Были примеры, когда данный принцип нарушался: если деревня казалась немцам слишком незащищенной, небольшой, компактной; если в ходе завязавшегося боя с гитлеровцами партизаны отступали в сторону какой-либо деревни, а противник шел по их «следу», когда решение о сожжении конкретной деревни принято на месте, спонтанно (в этих и прочих случаях деревни окружались днем и уничтожались, как, например, Хатынь[20]). Мирное население могло быть убито и просто так, без проведения карательной акции: во время полевых работ, на улице, если люди не понимали приказы на немецком языке, если гитлеровцы хотели разминировать минные поля – по ним прогонялись люди (местное гитлеровское командование это знало и одобряло)[21].

6. Обычно деревню оцепляли по периметру. По мнению оккупантов, это позволяло картелям исключить побеги местных жителей (которые данную местность, конечно, хорошо знают) из окруженной деревни. В БССР были районы, где дома формально одной деревни были раскиданы на большой территории и представляли собою скорее хутора. Но они были показаны на советских трофейных картах как один населенный пункт. Последнее, видимо, было связано с тем, что советская власть стремилась к коллективизации и сселяла хутора в деревни, где крестьяне селились по прежнему достаточно далеко друг от друга или, получается, хутора были формально объединены в «деревни» на советских картах, которые использовались оккупантами и на основе которых составлялись немецкие карты местности. Последнее обстоятельство требовало от карателей предварительной разведки местности, что и стало ими проводиться. Такое «разбросанное» проживание части населения Беларуси спасло какое-то количество жизней, так как немцы отмечали, что жители хуторов, которые ввиду их удаленности от деревни, не попадали в оцепление, сбегали в лес и избегали таким образом расстрела и сожжения. Создание оцепления вокруг деревни требовало задействования большого количества карателей, поэтому к таким акциям часто привлекались (кроме собственно немцев вермахта, гестапо и СС) полиция, жандармерия, коллаборационисты – они были хуже вооружены, чем кадровые военные, но свою роль в оцеплении выполняли, тем более, что именно коллаборационисты лучше знали привычки местного населения и местность. Немцы в карательных акциях использовали не только своих сторонников из числа местного населения, но и насильно мобилизовали селян, военнопленных[22], а используя белорусов, русских, украинцев, литовцев, латышей[23], татар («остмусульман»)[24] нацисты старались разжечь межнациональную и религиозную рознь на оккупированной территории, ведь при перманентной гражданской войне, стравливая этнорелигиозные группы между собой, оккупанты получали возможность быть арбитрами, подавлять сопротивление одного этноса руками другого, покончить с партизанами. Рассмотренные источники не содержат сведений, что немцам это удалось. Разумеется, при любом формировании коллаборационистов, был немец, который курировал и направлял их действия, хотя для целей пропаганды его роль преуменьшалась в немецких открытых источниках. Немцы в карательных операциях использовали венгров[25], чехов, словаков[26] и представителей других наций, для создания видимости разнообразия своих «сторонников» и разделе с ними ответственности за преступления, раскола антигитлеровской коалиции. В ряде случаев, каратели могли переодеться партизанами[27]. В оцеплении стояли практически все каратели, участвующие в облаве на данную деревню. Каратели выстраивались в шеренгу на некотором удалении от деревни (на проселочной дороге, в лесу и так далее) и шли, постепенно сжимая кольцо вокруг деревни. Известны факты, когда каратели, идя в оцеплении, стреляли впереди себя, чтобы согнать жителей, убить пытающихся спрятаться или прорваться через оцепление. Перед входом в деревню в нее нередко стреляли, чтобы выяснить, если в ней партизаны – обычно ответного огня не было[28] и каратели уверено входили и делали все, что хотели. При оцеплении больших или «раскиданных» населенных пунктов, расстояние между карателями могло быть достаточно значительным (так что они могли не видеть действия друг друга), и на данном участке конкретный каратель действовал, по сути, самостоятельно: были случаи, когда человек в оцеплении позволял сбежать отдельным местным жителям, «не замечал» притаившихся, но известно таких фактов мало, хотя обычно выжившие таким образом люди имеют психологическую потребность рассказать об этом другим. Иногда немцы не расстреливали сами или отговаривали сослуживцев от убийства отдельных советских граждан, детей[29].

7. Когда кольцо оцепления сжималось до собственно периметра деревни, каратели начинали прочесывать саму деревню: дома, хозяйственные постройки, огороды, погреба. Если кто-либо пробовал бежать – его расстреливали. Все встреченное и найденное нацистами население сгонялось в одно место. Обычно это было одно или несколько самых крупных сооружений в деревне: сараи, дома, колхозные здания. Чаще всего при карательных акциях оккупанты знали, для чего они сгоняют население: провести прилюдную казнь кого-либо для запугивания местных жителей или для расстрела и сожжения людей. В последнем случае постройка выбиралась деревянная и с соломенной крышей, чтобы она быстро загорелась и сгорела. Практиковали каратели и раздельный сбор мужчин, женщин и детей[30]. Во-первых, так делалось в деревнях и селах, где было много жителей, физически не умещавшихся в одной постройке, во-вторых, для пресечения отчаянных бунтов населения, так как родители, супруги ради спасения жизней своих детей, любимых могли предпринять отчаянные действия и, в-третьих, так было проще искать среди массы населения требуемых людей, если каратели искали кого-то конкретного (как правило, это были партизаны, совпартактив).

8. Когда населения было изолировано, освободившиеся каратели начинали грабеж пустой деревни. Из домов забирались все интересовавшие оккупантов вещи, продукты питания, почти всегда сгонялся в одно место и угонялся скот. Знали каратели и о том, что население закапывало самые ценные для себя вещи в землю – заметив такие места, нацисты, коллаборационисты их раскапывали и забирали с собой или уничтожали. И немцы, и коллаборационисты забирали как оружие, боеприпасы, скот, продовольствие, так и личные вещи, одежду, обувь, постельные принадлежности, посуду – все, что им приглядывалось и что они могли физически забрать с собой, а что не могли – уничтожали, сжигали, разбивали, травили, расстреливали[31]. Обращает на себя внимание, что каратели часто забирали (или портили) весь сельхозинвентарь. В таком случае, даже оставшееся в живых население после ухода карателей было обречено на голод, ведь у него практически не оставалось ни продуктов питания, ни сельхозинвентаря, чтобы вырастить новый урожай. Вместе с отсутствием теплой одежды и обуви это означало медленную гибель выживших. Нацисты же тем самым стремились подорвать социальную базу партизан. Но после таких акций выжившее и наблюдавшее это издали население еще больше начинало поддерживать партизан, тем более что без продуктов питания, рабочего инвентаря, личных вещей и жилья выжившему ничего не оставалось как идти к партизанам или родственникам в другие деревни, сообщая им о своем горе. Так население узнавало о преступлениях оккупантов. Среди нацистов были руководители, которые понимали вред таких карательных акций, но их рассуждения не изменили в корне подхода оккупационных властей к местным жителям. Наоборот, каратели стали только больше внимания уделять тому, чтобы из уничтожаемой деревни никто не выжил, а следы преступления были лучше стерты путем сожжения и деревни, и тел жертв. Иногда, когда в деревне не находилось жителей, или когда каратели не ставили цели уничтожения ее жителей, сжигались постройки деревни. Практически всегда оккупанты разрушали здания советских органов власти, колхозов-передовиков, как символы достижений советского народа, которые были, очевидно, ненавистны нацистам, руководству Рейха. Разумеется, здания, которые оккупанты оставляли для своих нужд, не сжигались, но очищались от местных жителей. Оккупанты разрушали[32], оскверняли[33] культовые здания разных конфессий, убивали священнослужителей[34]. Деревни, которые частично восстанавливались усилиями выживших местных жителей, могли быть сожжены повторно[35]. На завоеванной территории гитлеровцы планировали сжечь все деревни и села, чтобы затруднить наступление РККА, а после планируемой победы Рейха построить для себя каменные дома[36]. Кроме практики убийства местных жителей за каждого убитого немца, оккупанты уничтожали деревню с населением, если узнавали, что в ней ночевал хотя бы один партизан[37]. Каратели могли пытать любого человека любого возраста, чтобы выведать у него интересовавшую их информацию. Семьи партизан брались в заложники и расстреливались[38], поскольку при явке партизана, с семьей и его бы расстреляли.

9. Нацисты могли приказать раздеться[39] согнанному населению, отбирали документы и деньги[40]. Видимо, каратели тем самым добивались, чтобы от тел жертв не осталось следов, в то время как от одежды остаются пряжки, пуговицы и прочее – что не горит. Во-вторых, это могло ускорить сожжение. В-третьих, помогало исключить сокрытие населением каких-либо ценностей, драгоценностей и средств защиты (в том числе, по мнению немцев, оружия). В-четвертых, несгоревшие документы могли стать уликами. Деньги и ценности каратели забирали себе, становясь, таким образом, грабителями. Документы свидетельствуют, что немцы и их сообщники насиловали женщин самых разных возрастов[41] от несовершеннолетних девочек до пожилых старух [42], нередко публично, на виду у родителей, детей, супругов, родственников и односельчан[43]. От издевательств, были случаи, люди сходили с ума[44], так как психика человека не могла принять реальность происходящего. Данные факты не афишировались в советской литературе. Во-первых, писать об этом было не принято по морально-этическим соображениям, тем более что некоторая часть жертв выжила. А во-вторых, в послевоенное время замалчивался факт того, что после ухода нацистов с территории СССР тут осталось приблизительно около пяти миллионов детей, отцами которых были оккупанты. Получается, немалая часть от этого числа детей находилась в БССР ввиду того, что вся территория Беларуси была оккупирована на достаточно продолжительный срок. Документы свидетельствуют, что насилием занимались и немцы, и коллаборационисты, среди которых были представители белорусов, украинцев и других народов. Но обращает на себя внимание то, что в обнаруженных случаях каратели почти всегда после совершения насилия женщину (и свидетелей из числа местных жителей) расстреливали и сжигали, стремясь стереть следы своего преступления[45]. Последнее согласуется с официальной идеологией нацизма, декларировавшего принадлежность славянского населения к «низшей расе» и запрещавшего половые контакты с ним для избегания кровосмешения и появления метисного «полуарийского» потомства. Факты свидетельствуют, что данная идеология нарушалась вышеописанным способом. Насилию часто предшествовал обман: девушкам говорили, что они должны вымыться, одеть чистые платья и собраться в одном месте для отправки в Германию[46]. На самом же деле, для отправки на принудительные работы в Германию обычно сгонялась здоровая белорусская молодежь обоего пола без предупреждения. Есть сведения о помещении девушек в дома терпимости Беларуси и Германии[47].

10. Свидетелей и жертв своих преступлений оккупанты старались не оставлять в живых. Для этого каратели обычно расстреливали, зарезали холодным оружием[48], рубили топорами[49] мужчин, женщин, стариков и детей, после чего поджигали со всех сторон строение, где находились жертвы, и остальные дома и постройки с наветренной стороны[50]. Но так было не всегда: экономя патроны или желая совершить убийство с особой жестокостью, каратели поджигали строение и с живыми людьми, в результате чего люди погибали от удушливого дыма и ожогов. Жутко было даже самим карателям[51]. В таких ситуациях каратели или сами специально открывали ворота или люди выламывали их – и гитлеровцы расстреливали выбегавших горящих людей. Это можно считать провоцированием жертв, чтобы оправдать свои действия якобы сопротивлением и попытками бегства населения. Но объяснение этого через жестокость карателей, понимание ими своей безнаказанности (в случае победы Германии) и потребности в причинении страданий (среди руководства экспедициями и самих карателей были ранее осужденные преступники[52], браконьеры[53]), вероятно, больше соответствует действительности. Оккупанты немало преступлений совершили в состоянии алкогольного опьянения[54], так как спиртное было для них доступно и, возможно, оно позволяло немцам забыться о своих действиях. При этом оккупационное руководство, планируя карательные действия, почти всегда было трезвым. Известны факты расстрела немцами самих коллаборационистов[55] и членов их семей[56], острбайтеров и лиц, оказавших оккупационным властям услуги, помощь[57]. Это свидетельствует о том, что нацисты не всегда разграничивали своих сторонников и остальных жителей: оккупанты не доверяли и не ценили, по большему счету, все население БССР. С другой стороны, это значит, что никто из оккупационного населения не мог быть уверен в своей безопасности и гарантии жизни, даже если это были родственники коллаборационистов. Практиковалось и обливание живых людей горючими жидкостями, кислотой[58] с их последующим поджиганием. Почти всегда и садистски жестоко убивали стариков, инвалидов, больных людей[59], что соответствует официальной политике Рейха на уничтожение слабых людей для развития якобы «здоровых сил общества». Жестоко нацисты убивали детей: их могли сажать на кол, на штыки, разбивать им головы о здания или бревна[60], топить в водоемах и колодцах, выкручивать руки и головы, сжигать или закапывать живьем[61], травить собаками[62]. Это объясняется тем, что нацисты были заинтересованы в значительном сокращении численности славянского населения, а использовать грудных и маленьких детей на принудительных работах было неэффективно. Также оккупанты понимали, что дети, на виду у которых были убиты их родители и которые были обречены на жалкое существование, вырастут жаждущими мести своим врагам, чего нацисты опасались и стремились не допустить. Кроме того, убивать детей было просто физически легче. За редкими исключениями, оккупанты практически всегда убивали беременных, этим также стремясь сократить численность местного населения. Практиковались приказы местным жителям самим копать себе могилу-ров, на краю которой они и расстреливались, а в ряде случаев закапывались полуживыми[63]. Таким образом, способы убийства конкретных групп населения различались и были обусловлены настроениями и желаниями самих карателей и руководившего ими на местах руководства. Зная свою безнаказанность, каратели применяли самые изуверские и мучительные способы умерщвления беззащитных людей, которые только могли выдумать и реализовать[64]. Нередко каратели именно на сельском населении вымещали свою злобу и жажду мести за свои военные неудачи, гибель сослуживцев и сообщников, ранения, полученные в стычках с партизанами[65]. Но если партизан было нужно найти и победить в бою, то жители деревень были чаще всего беззащитны, и именно на них гитлеровцы вымещали злобу, а количество убитых мирных граждан в немецкой отчетности всегда проходило по графе убитых партизан («бандитов») или сочувствующих (помогающих) партизанам, что повышало показатели карателей в глазах их руководства. При карательных операциях нацисты искали, прежде всего, партизан, но если таковых не находили, то могли уничтожить мирное население этой или соседней местности чтобы выместить свою злобу и отразить в отчетности свой «результат». Поэтому оккупационные силы на территории БССР нанесли больший урон мирному сельскому населению, чем партизанам, что признавали и сами нацисты: «Когда мы шли на операцию, то наш командир говорил, что будем воевать против партизан, а в результате проведенной операции я убеждался сам, что мы воевали против стариков, женщин и детей, а также против незащищенных деревень… Я лично никогда партизан не видел» (А. Томас)[66]. Нацисты сжигали и хутора, видя в них «бандитские опорные пункты»[67]. Таким образом, оккупанты не делали различий между деревнями и хуторами, хотя жители хуторов – «единоличники», прессинговались советскими властями до войны, а потому могли стать потенциальными союзниками гитлеровцев. Нацисты, фактически, данной возможностью не воспользовались. Если каратели находили совпартактив, коммунистов, партизан, то их обычно прилюдно вешали[68], нередко запрещая долго снимать трупы с виселиц, чтобы произвести впечатление на местных жителей, запугать, продемонстрировать «слабость» советской власти. Попытки жителей избежать расправы с помощью теплого приема, взыванию к религии, мольбы успеха, обычно, не имели[69].

11. Каратели стремились скрыть следы своих преступлений, улики. Для этого они закапывали и сжигали трупы. При этом они действовали невнимательно, что позволяло некоторым жертвам выживать после уничтожения их деревни. Руководство требовало от карателей основательно скрывать следы преступлений, что свидетельствует о том, что этого в действительности не было. Спустя некоторое количество часов после поджога строений и отъезда карателей из деревни, сюда приходили жители соседних деревень, родственники, которые пробовали отыскать выживших, привезти их в свои дома и попытаться вылечить, пробовали опознать погибших[70]. Из обнаруженных на месте преступления полуживых людей спасти удавалось несколько человек. Родственники пробовали найти своих погибших родных, но нередко опознать жертв было невозможно, тем более, что тела детей обычно сгорали полностью.

12. Найденные останки местные жители хоронили в выкопанной братской могиле, ведь тел было много и они часто были неопознаваемы. Это делалось по христианскому обычаю захоронения умерших и для недопущения распространения эпидемий среди оставшегося в живых населения района. Были случаи запрета оккупантов хоронить замученных людей для устрашения местного населения. Немало фактов показывает, что нацисты, убежденные в своей безнаказанности, формально выполняли директивы руководства по сокрытию улик преступлений, оставляя останки, которые, например, растаскивались и поедались свиньями[71]. Нередко каратели приводили с собой несколько людей с лопатами и повозками. На время расстрела им приказывали быть вне деревни[72], а потом приводили в нее и приказывали закопать убитых, вывезти имущество убитых. Разумеется, эти копатели и извозчики понимали, что происходило в деревне, так как они слышали выстрелы и крики, а, главное, видели, кого они закапывают[73]. Копателей обычно не расстреливали[74], что означает, что убивали настолько много людей, что закопать их своими силами оккупанты не могли или не хотели.

13. Одна и та же деревня могла сжигаться несколько раз за время оккупации и при отступлении немцев. Были случаи частичного сожжения деревни (нескольких строений), сожжения построек деревни без жителей, что входило в замыслы карателей или ввиду ненахождения в деревне людей, которые бежали в лес, болота. Если оккупанты находили местных жителей, бежавших из деревни (нередко, уже сожженной) в лес и живущих там в землянках, то их пригоняли снова в деревню вне зависимости от того, сохранились ли здесь постройки, и запрещали переселяться в лес под угрозой расстрела как «партизан».

14. Сожжение и уничтожение деревень на территории оккупированной БССР оставило глубокий отпечаток в истории, демографии, массовом сознании белорусского населения (хотя уничтожались не только белорусы, но и представители других этносов) и, как следствие вышеперечисленного, в политике. Во-первых, значительно сократилась численность сельского населения Беларуси в частности, и белорусского этноса в целом. Немало сельских жителей были вынуждены сменить место постоянного жительства, скрываясь от оккупантов в других районах и оставаясь там жить, ввиду невозможности проживания в «мертвой» деревне, невостановленной деревне, переселялись в города, где, им казалось, безопаснее. Это еще больше сократило долю сельского населения в структуре населения БССР. Безусловно, должны были произойти изменения в массовом сознании, ментальности белорусов. Белорусская нация и в 1940-х годах оставалась в основном «сельской», а потому уничтожение деревень БССР ударило прежде всего по этническим белорусам, которые лишились каждого третьего соотечественника. Жестокость, насилие, бескомпромиссность и несправедливость действий карателей при уничтожении населения и деревень оказывали травмирующее воздействие на психику выживших и наблюдавших преступления нацистов белорусов. Человеческая психика выполняет компенсаторные, защитные и адаптивные функции, а потому она изменялась у выживших, «примиряя» наблюдаемую реальность и внутренний мир человека. В БССР нацистские репрессии накладывались и продолжали период гражданской войны, репрессий 1930-х годов, что усиливало их воздействие. В результате люди еще больше разубеждались в законности, справедливости, неотвратимости наказания (немалая часть палачей покинула пределы БССР, эмигрировала и, тем самым, избежала наказания или получила на западе более «мягкие» приговоры), под вопрос были поставлены нормы морали, нравственности, человечности, которые нарушались карателями. Уничтожались, насильно разлучались члены семей, погибали родители, дети, что нарушало преемственность поколений, передачу социокультурного опыта, подрывало ценности и устои семьи, традиционный взгляд на социально-экономические роли полов в обществе. Личность становилась еще более замкнутой (что и так было сильно свойственно белорусам, полешукам), нервной, с контрастным поведением, неожиданными перепадами настроения. Было подорвано не только психическое, но и телесное здоровье жертв репрессий, выживших, и, соответственно, белорусской нации в целом. Немало людей умерло после войны и позднее, но раньше соответствующего биологического возраста. В этом повинно как нервное перенапряжение людей, испытывавших мучения или наблюдавших их над своими родными, близкими, соседями, так и непосредственные ранения, травмы, болезни, приобретенные в период войны, а также недостаток еды, плохие жилищные условия как спутники войны и послевоенного времени. Таким образом, продолжительность жизни сократилась, а состояние здоровья белорусов ухудшилось вследствие войны и оккупации. Залечиванию этих ран помешала Чернобыльская катастрофа, ухудшение экологической обстановки в целом в условиях индустриального общества, и сложной экономической ситуации во 2 половине 1980-х – 1990 х гг. Хотя нацисты при сожжениях деревень практически всегда убивали детей, часть их оставалась в живых, лишаясь родителей. Таких детей, если не находилось родственников или желающих их взять на воспитание и содержание, помещали в детские дома-интернаты. Это подрывало преемственность поколений и затрудняло передачу им белорусских традиционных ценностей. Когда эти дети выросли, они значительно отличались от поколения своих родителей, белорусское общество стало другим. В итоге ослаблялись или разрывались связи между поколениями, эти люди встречались со значительными трудностями при создании семьи, воспитании своих детей. Это поколение в целом как бы «выпадало» из общества, так как собственно участники войны были достаточно сплоченны, имели ореол героев, а последующие поколения, лично не испытывавшие на себе и не наблюдавшие преступления оккупантов, недопонимали состояние «оккупационного поколения». Оккупация изменила и массовое сознание населения БССР: на глазах «строителей социализма», создавших в 1920 – 1930-е гг. достаточно современную инфраструктуру, промышленность, жилой фонд и гордившихся этими своими достижениями, почти все они в оккупированной БССР были разрушены. Людям было горько видеть, как разрушалось то, о чем они мечтали и с таким трудом достигли. Население, пережившее войну, испытало огромные лишения, унижения, страдания. Эти люди прочувствовали всю хрупкость безопасности (в казавшемся им в 1930-е гг. таком мощном СССР), пренебрежение своими жизнями, несоблюдение норм человечности, совести, что породило стремление этих обделенных людей восстановить разрушенное и приумножить национальное достояние. Проявляется желание людей жить хорошо, ценить и наслаждаться данным моментом жизни, тем, что есть сейчас, но при этом рисковать, дерзать, стремится успеть сделать что-либо в жизни, которая так неожиданно, беспричинно и легко может быть оборвана. Поэтому пережившее войну население восстановило не только свой край, но и активно участвовало в других амбициозных проектах СССР: освоении далеких целинных земель, покорении космоса и других. И в настоящее время пожилые люди (пережившие оккупацию) имеют свойство при ведении разговора на разные темы по сути непроизвольно упоминать войну, что отражается в выражениях «а до войны здесь…», «после войны…», «в войну…». Таким образом, война (оккупация) стала для нескольких поколений белорусов периодом, разделившим эпохи «до войны» и «после», через призму которых они воспринимают время, оценивают, думают, наконец. Людей, переживших войну, становится все меньше с каждым годом. Стало быть, становится меньше (и снижается их общественная активность) свидетелей и выживших жертв преступлений нацистов и коллаборационистов, что создает условия для пересмотра и опровержения ряда фактов войны, отрицания преступлений. Это делает актуальным изучение нацистских репрессий, уничтожений мирного населения, приданию имеющимся сведениям научной стройности, достоверности, доказательности. Хотя исследование нацистских преступлений на территории Беларуси представляет собою скорее мартиролог, но серьезное и объективное изучение нацистской оккупации и преступлений является необходимым условием для поиска путей примирения народов, воевавших между собой во второй мировой войне. Дело в том, что для примирения имеет принципиальное значение ответ на вопрос, почему были совершены такие преступления, могли ли нацисты их не совершать. Также важно искреннее признание оккупантами (и коллаборационистами) своих преступлений. Далеко не все плененные гитлеровцы признавались в содеянном[75], так как осознавали, что их преступления заслуживают строгой кары. Они этого боялись[76]. В ходе следствия обвиняемым предъявлялись доказательства, которые вынудили тех признать факт своего участия. Но, признавая факт самих преступлений, рядовые возлагали ответственность на свое руководство, подчеркивали «вынужденность» исполнения приказа[77], а те, в свою очередь, на верховное командование Рейха, которое обычно обвиняло А. Гитлера. В послевоенной немецкой историографии утвердилась оценка, что нацизм есть порождение одного человека. Только внимательное изучение фактов оккупации позволило доказать, что нацизм и его преступления были порождены многими людьми, объединившимися для достижения своих целей и выгод, среди которых выделился А. Гитлер, а потому обвинение сожженного фюрера не полностью раскрывает суть реальности. Пленными давались и признания своего личного участия в преступлениях, как у, например, К. Зурмана: «Я лично поджигал дом с находившимися в нем людьми [более 150 человек – Ю. Ш.], которые горели вместе с домом»[78]. Но не все из карателей осознали свою вину, признали ее. Если искреннее признание своей вины, а не обвинение других, открывает путь к примирению, то само примирение, очевидно, возможно в XXI веке путем «народной дипломатии» – широкого, постоянного и прямого контакта между представителями немецкого и белорусского этносов, взаимным поездкам граждан двух стран друг к другу по любым делам, прежде всего экономическим, торговым, туристическим, образовательным, потребность в которых объективно имеется уже сейчас. Официальная дипломатия в такой сфере не демонстрировала желаемых результатов в ХХ веке.

Список использованных источников:

[1] № 22 Из оперативного приказа командира 3-го батальона 15-го полицейского полка об уничтожении деревень Борки, Заболотье и Борисовка. Секретно. 22 сентября 1942 г. // Трагедия белорусских деревень, 1941 – 1944: Документы и материалы / Сост. , и др.; Редкол. и др. – М.: Фонд «Историческая память», 2011. – С. 71.

[2] № 85 Акт о преступлениях, совершенных немецкими оккупантами в деревнях Бегомльского, Борисовского и Плещеницкого районов во время карательной операции с 20 мая по 20 июня 1943 г. 1 июля 1943 г. // Трагедия белорусских деревень, 1941 – 1944: Документы и материалы / Сост. , и др.; Редкол. и др. – М.: Фонд «Историческая память», 2011. – С. 192.

[3] № 000 Из протокола допроса военнопленного Георга Вайсига, командира 26-го полицейского батальона, о проведенных антипартизанских операциях на оккупированной территории Беларуси. 25 декабря 1945 г. // Трагедия белорусских деревень, 1941 – 1944: Документы и материалы / Сост. , и др.; Редкол. и др. – М.: Фонд «Историческая память», 2011. – С. 296.

[4] № 000 Из протокола допроса военнопелнного 255-го полка 110-й немецкой пехотной дивизии Макса Шмука о военных преступлениях, совершенных военнослужащими дивизии на оккупированной территории Беларуси. 22 октября 1947 г. // Трагедия белорусских деревень, 1941 – 1944: Документы и материалы / Сост. , и др.; Редкол. и др. – М.: Фонд «Историческая память», 2011. – С. 359.

[5] № 000 Из протокола допроса военнопелнного 255-го полка 110-й немецкой пехотной дивизии Макса Шмука о военных преступлениях, совершенных военнослужащими дивизии на оккупированной территории Беларуси. 22 октября 1947 г. // Трагедия белорусских деревень, 1941 – 1944: Документы и материалы / Сост. , и др.; Редкол. и др. – М.: Фонд «Историческая память», 2011. – С. 356.

[6] № 000 Из протокола допроса военнопленного 57-го охранного полка Альфреда Томаса об участии в антипартизанских операциях в Пинской и Брестской областях. 17 августа 1949 г. // Трагедия белорусских деревень, 1941 – 1944: Документы и материалы / Сост. , и др.; Редкол. и др. – М.: Фонд «Историческая память», 2011. – С. 403.

[7] Из протокола допроса обвиняемого . 14 апреля 1961 г. // Хатынь: Трагедия и память: док. и материалы / Сост.: [и др.]. – Минск: НАРБ, 2009. – С. 55.

[8] № 16 Приказ генерала охранных войск и командующего тылом группы армий «Центр» Шенкндорфа о карательных мерах, применяемых при проведении антипартизанских операций. 3 августа 1942 г. // Трагедия белорусских деревень, 1941 – 1944: Документы и материалы / Сост. , и др.; Редкол. и др. – М.: Фонд «Историческая память», 2011. – С. 48.

[9] № 19 Щербатова о зверствах немцев на Борисовщине. 5 сентября 1942 г. // Трагедия белорусских деревень, 1941 – 1944: Документы и материалы / Сост. , и др.; Редкол. и др. – М.: Фонд «Историческая память», 2011. – С. 52 – 53.

[10] № 23 Итоговый отчет командира 3-го батальона 15-го полицейского полка об уничтожении деревень Борисовка, Борки и Заболотье Дивинского района. 30 сентября 1942 г. // Трагедия белорусских деревень, 1941 – 1944: Документы и материалы / Сост. , и др.; Редкол. и др. – М.: Фонд «Историческая память», 2011. – С. 73.

[11] № 37 Из сообщения БШПД в ЦК ВКП(б) о сожжении немецкими оккупантами деревень в Гресском районе и убийстве их жителей. 13 марта 1943 г. // Трагедия белорусских деревень, 1941 – 1944: Документы и материалы / Сост. , и др.; Редкол. и др. – М.: Фонд «Историческая память», 2011. – С. 91.

[12] № 21 Дневник № 1 боевых действий высшего начальника СС и полиции по «Остланду» об итогах операции «Болотная лихорадка» («Зумпффибер») с 22 августа по 21 сентября 1942 г. 21 сентября 1942 г. // Трагедия белорусских деревень, 1941 – 1944: Документы и материалы / Сост. , и др.; Редкол. и др. – М.: Фонд «Историческая память», 2011. – С. 59, 61.

[13] № 21 Дневник № 1 боевых действий высшего начальника СС и полиции по «Остланду» об итогах операции «Болотная лихорадка» («Зумпффибер») с 22 августа по 21 сентября 1942 г. 21 сентября 1942 г. // Трагедия белорусских деревень, 1941 – 1944: Документы и материалы / Сост. , и др.; Редкол. и др. – М.: Фонд «Историческая память», 2011. – С. 62, 64.

[14] № 65 Из отчета Логойского райкома КП(б)Б о преступлениях, совершенных немецкими оккупантами во время карательной операции. Не ранее 15 мая 1943 г. // Трагедия белорусских деревень, 1941 – 1944: Документы и материалы / Сост. , и др.; Редкол. и др. – М.: Фонд «Историческая память», 2011. – С. 158.

[15] № 23 Итоговый отчет командира 3-го батальона 15-го полицейского полка об уничтожении деревень Борисовка, Борки и Заболотье Дивинского района. 30 сентября 1942 г. // Трагедия белорусских деревень, 1941 – 1944: Документы и материалы / Сост. , и др.; Редкол. и др. – М.: Фонд «Историческая память», 2011. – С. 72.

[16] № 21 Дневник № 1 боевых действий высшего начальника СС и полиции по «Остланду» об итогах операции «Болотная лихорадка» («Зумпффибер») с 22 августа по 21 сентября 1942 г. 21 сентября 1942 г. // Трагедия белорусских деревень, 1941 – 1944: Документы и материалы / Сост. , и др.; Редкол. и др. – М.: Фонд «Историческая память», 2011. – С. 57.

№ 23 Итоговый отчет командира 3-го батальона 15-го полицейского полка об уничтожении деревень Борисовка, Борки и Заболотье Дивинского района. 30 сентября 1942 г. // Трагедия белорусских деревень, 1941 – 1944: Документы и материалы / Сост. , и др.; Редкол. и др. – М.: Фонд «Историческая память», 2011. – С. 72.

[17] № 23 Итоговый отчет командира 3-го батальона 15-го полицейского полка об уничтожении деревень Борисовка, Борки и Заболотье Дивинского района. 30 сентября 1942 г. // Трагедия белорусских деревень, 1941 – 1944: Документы и материалы / Сост. , и др.; Редкол. и др. – М.: Фонд «Историческая память», 2011. – С. 72.

[18] № 22 Из оперативного приказа командира 3-го батальона 15-го полицейского полка об уничтожении деревень Борки, Заболотье и Борисовка. Секретно. 22 сентября 1942 г. // Трагедия белорусских деревень, 1941 – 1944: Документы и материалы / Сост. , и др.; Редкол. и др. – М.: Фонд «Историческая память», 2011. – С. 71.

[19] № 000 Из протокола допроса военнопленного 508-го полка 249-й немецкой пехотной дивизии Бруно Штримера о военных преступлениях, совершенных частями дивизии на оккупированной территории Белоруссии. 15 марта 1948 г. // Трагедия белорусских деревень, 1941 – 1944: Документы и материалы / Сост. , и др.; Редкол. и др. – М.: Фонд «Историческая память», 2011. – С. 376.

[20] Протокол допроса свидетеля о сожжении д. Хатынь Логойского района. 31 января 1961 г. // Хатынь: Трагедия и память: док. и материалы / Сост.: [и др.]. – Минск: НАРБ, 2009. – С. 29.

[21] № 000 Из протокола допроса военнопленного Георга Вайсига, командира 26-го полицейского батальона, о проведенных антипартизанских операциях на оккупированной территории Беларуси. 25 декабря 1945 г. // Трагедия белорусских деревень, 1941 – 1944: Документы и материалы / Сост. , и др.; Редкол. и др. – М.: Фонд «Историческая память», 2011. – С. 297.

[22] № 14 Из справки Западного штаба партизанского движения о борьбе немецких оккупантов с партизанским движением в Кличевском и Березинском районах. Июль 1942 г. // Трагедия белорусских деревень, 1941 – 1944: Документы и материалы / Сост. , и др.; Редкол. и др. – М.: Фонд «Историческая память», 2011. – С. 45.

[23] № 21 Дневник № 1 боевых действий высшего начальника СС и полиции по «Остланду» об итогах операции «Болотная лихорадка» («Зумпффибер») с 22 августа по 21 сентября 1942 г. 21 сентября 1942 г. // Трагедия белорусских деревень, 1941 – 1944: Документы и материалы / Сост. , и др.; Редкол. и др. – М.: Фонд «Историческая память», 2011. – С. 56.

[24] № 000 Акт об уничтожении немецкими оккупантами в Юратишковском районе деревень и их жителей. 15 июня 1944 г. // Трагедия белорусских деревень, 1941 – 1944: Документы и материалы / Сост. , и др.; Редкол. и др. – М.: Фонд «Историческая память», 2011. – С. 278.

[25] № 000 Из протокола допроса свидетеля о сожжении немецкими оккупантами д. Мосты Глусского района. 21 декабря 1945 г. // Трагедия белорусских деревень, 1941 – 1944: Документы и материалы / Сост. , и др.; Редкол. и др. – М.: Фонд «Историческая память», 2011. – С. 292.

[26] № 000 Описание немецкой карательной операции против партизанских отрядов Октябрьского района Полесской области в марте-апреле 1942 г. Сов. секретно.31 декабря 1945 г. // Трагедия белорусских деревень, 1941 – 1944: Документы и материалы / Сост. , и др.; Редкол. и др. – М.: Фонд «Историческая память», 2011. – С. 306, 308.

[27] № 14 Из справки Западного штаба партизанского движения о борьбе немецких оккупантов с партизанским движением в Кличевском и Березинском районах. Июль 1942 г. // Трагедия белорусских деревень, 1941 – 1944: Документы и материалы / Сост. , и др.; Редкол. и др. – М.: Фонд «Историческая память», 2011. – С. 46.

[28] Из протокола допроса обвиняемого . 8 мая 1961 г. // Хатынь: Трагедия и память: док. и материалы / Сост.: [и др.]. – Минск: НАРБ, 2009. – С. 57-58.

[29] Протокол допроса свидетеля . 10 февраля 1961 г. // Хатынь: Трагедия и память: док. и материалы / Сост.: [и др.]. – Минск: НАРБ, 2009. – С. 38.

[30] № 000 Докладная записка Брестского антифашистского комитета секретарю Брестского подпольного обкома КП(б)Б о преступлениях, совершенных немецкими оккупантами в районах Брестской области. 29 февраля 1944 г. // Трагедия белорусских деревень, 1941 – 1944: Документы и материалы / Сост. , и др.; Редкол. и др. – М.: Фонд «Историческая память», 2011. – С. 257.

[31] № 85 Акт о преступлениях, совершенных немецкими оккупантами в деревнях Бегомльского, Борисовского и Плещеницкого районов во время карательной операции с 20 мая по 20 июня 1943 г. 1 июля 1943 г. // Трагедия белорусских деревень, 1941 – 1944: Документы и материалы / Сост. , и др.; Редкол. и др. – М.: Фонд «Историческая память», 2011. – С. 189.

[32] № 20 Акт о преступлениях немецких оккупантов, совершенных в деревнях Витебского района. 6 сентября 1942 г. // Трагедия белорусских деревень, 1941 – 1944: Документы и материалы / Сост. , и др.; Редкол. и др. – М.: Фонд «Историческая память», 2011. – С. 53.

№ 43 Акт штаба партизанской бригады им. Витебской области о преступлениях, совершенных немецкими оккупантами в Освейском районе с 16 февраля по 22 марта 1943 г. 30 марта 1943 г. // Трагедия белорусских деревень, 1941 – 1944: Документы и материалы / Сост. , и др.; Редкол. и др. – М.: Фонд «Историческая память», 2011. – С. 129.

[33] № 95 Акт о преступлениях, совершенных в Лельчицком районе во время немецкой карательной операции с 25 июля по 20 августа 1943 г. 1 сентября 1943 г. // Трагедия белорусских деревень, 1941 – 1944: Документы и материалы / Сост. , и др.; Редкол. и др. – М.: Фонд «Историческая память», 2011. – С. 207.

[34] № 57 Из оперативно-разведывательной сводки оперативной группы БШПД на Калининском фронте о преступлениях, совершенных немецкими оккупантами в Полоцком районе. Совершенно секретно. Не ранее 4 мая 1943 г. // Трагедия белорусских деревень, 1941 – 1944: Документы и материалы / Сост. , и др.; Редкол. и др. – М.: Фонд «Историческая память», 2011. – С. 146.

№ 92 Донесение особого отдела партизанской бригады им. Чкалова Барановичской области помощнику уполномоченного ЦК КП(б)Б по Барановичской области Донскому о преступлениях, совершенных карателями во время операции «Герман» с 18 июля по 10 августа 1943 г. 20 августа 1943 г. // Трагедия белорусских деревень, 1941 – 1944: Документы и материалы / Сост. , и др.; Редкол. и др. – М.: Фонд «Историческая память», 2011. – С. 198.

[35] № 40 Дневные сообщения командования боевых групп Берта и Илтиса об участии 276-го, 277-го, 278-го и 279-го латышских полицейских батальонов в карательной операции «Зимнее волшебство» за период с 16 февраля по 25 марта 1943 г. Не ранее 25 марта 1943 г. // Трагедия белорусских деревень, 1941 – 1944: Документы и материалы / Сост. , и др.; Редкол. и др. – М.: Фонд «Историческая память», 2011. – С. 116.

[36] № 000 Из протокола допроса военнопленного 255-го полка 110-й немецкой пехотной дивизии Румана Гломба о военных преступлениях, совершенных военнослужащими дивизии. 13 ноября 1947 г. // Трагедия белорусских деревень, 1941 – 1944: Документы и материалы / Сост. , и др.; Редкол. и др. – М.: Фонд «Историческая память», 2011. – С. 368.

[37] № 41 Из протокола совещания командного состава партизанской бригады «Дяди Васи» Минской области. 29 марта 1943 г. // Хатынь: Трагедия и память: док. и материалы / Сост.: [и др.]. – Минск: НАРБ, 2009. – С. 10.

[38] № 96 Из докладной записки командира партизанской бригады Витебской области о тактике немецких оккупантов по борьбе с партизанским движением. 13 сентября 1943 г. // Трагедия белорусских деревень, 1941 – 1944: Документы и материалы / Сост. , и др.; Редкол. и др. – М.: Фонд «Историческая память», 2011. – С. 204.

[39] Протокол допроса свидетеля о сожжении д. Хатынь Логойского района. 31 января 1961 г. // Хатынь: Трагедия и память: док. и материалы / Сост.: [и др.]. – Минск: НАРБ, 2009. – С. 30.

[40] № 000 Из протокола допроса свидетеля о сожжении немецкими войсками д. Байки Ружанского района и убийстве его жителей. 17 августа 1948 г. // Трагедия белорусских деревень, 1941 – 1944: Документы и материалы / Сост. , и др.; Редкол. и др. – М.: Фонд «Историческая память», 2011. – С. 387.

[41] № 46 Акт о преступлениях, совершенных немецкими оккупантами в Суражском районе во время карательной операции с 14 февраля по 9 марта 1943 г. 10 апреля 1943 г. // Трагедия белорусских деревень, 1941 – 1944: Документы и материалы / Сост. , и др.; Редкол. и др. – М.: Фонд «Историческая память», 2011. – С. 135.

№ 28 Докладная записка Березинского подпольного райкома КП(б)Б Уполномоченному ЦК КП(б)Б по Могилевской области о преступлениях, совершенных немецкими оккупантами в районе. 3 ноября 1942 г. // Трагедия белорусских деревень, 1941 – 1944: Документы и материалы / Сост. , и др.; Редкол. и др. – М.: Фонд «Историческая память», 2011. – С. 80.

[42] № 95 Акт о преступлениях, совершенных в Лельчицком районе во время немецкой карательной операции с 25 июля по 20 августа 1943 г. 1 сентября 1943 г. // Трагедия белорусских деревень, 1941 – 1944: Документы и материалы / Сост. , и др.; Редкол. и др. – М.: Фонд «Историческая память», 2011. – С. 202, 207.

[43] № 85 Акт о преступлениях, совершенных немецкими оккупантами в деревнях Бегомльского, Борисовского и Плещеницкого районов во время карательной операции с 20 мая по 20 июня 1943 г. 1 июля 1943 г. // Трагедия белорусских деревень, 1941 – 1944: Документы и материалы / Сост. , и др.; Редкол. и др. – М.: Фонд «Историческая память», 2011. – С. 190.

[44] № 85 Акт о преступлениях, совершенных немецкими оккупантами в деревнях Бегомльского, Борисовского и Плещеницкого районов во время карательной операции с 20 мая по 20 июня 1943 г. 1 июля 1943 г. // Трагедия белорусских деревень, 1941 – 1944: Документы и материалы / Сост. , и др.; Редкол. и др. – М.: Фонд «Историческая память», 2011. – С. 190.

[45] № 28 Докладная записка Березинского подпольного райкома КП(б)Б Уполномоченному ЦК КП(б)Б по Могилевской области о преступлениях, совершенных немецкими оккупантами в районе. 3 ноября 1942 г. // Трагедия белорусских деревень, 1941 – 1944: Документы и материалы / Сост. , и др.; Редкол. и др. – М.: Фонд «Историческая память», 2011. – С. 80.

[46] № 85 Акт о преступлениях, совершенных немецкими оккупантами в деревнях Бегомльского, Борисовского и Плещеницкого районов во время карательной операции с 20 мая по 20 июня 1943 г. 1 июля 1943 г. // Трагедия белорусских деревень, 1941 – 1944: Документы и материалы / Сост. , и др.; Редкол. и др. – М.: Фонд «Историческая память», 2011. – С. 189.

[47] № 64 Сообщение БШПД в ЦК ВКП(б) о преступлениях, совершенных немецкими оккупантами в Беларуси. 13 мая 1943 г. // Трагедия белорусских деревень, 1941 – 1944: Документы и материалы / Сост. , и др.; Редкол. и др. – М.: Фонд «Историческая память», 2011. – С. 155.

[48] № 13 Из журнала партизанского отряда Витебской области о преступлениях, совершенных немецкими оккупантами. Не ранее 8 июля 1942 г. // Трагедия белорусских деревень, 1941 – 1944: Документы и материалы / Сост. , и др.; Редкол. и др. – М.: Фонд «Историческая память», 2011. – С. 42.

№ 46 Акт о преступлениях, совершенных немецкими оккупантами в Суражском районе во время карательной операции с 14 февраля по 9 марта 1943 г. 10 апреля 1943 г. // Трагедия белорусских деревень, 1941 – 1944: Документы и материалы / Сост. , и др.; Редкол. и др. – М.: Фонд «Историческая память», 2011. – С. 135.

[49] № 34 Акт о преступлениях, совершенных немецкими оккупантами в деревнях Слободка, Пунище, и Кривцы Лепельского района. 19 января 1943 г. // Трагедия белорусских деревень, 1941 – 1944: Документы и материалы / Сост. , и др.; Редкол. и др. – М.: Фонд «Историческая память», 2011. – С. 88.

[50] № 000 Из протокола допроса военнопленного 508-го полка 249-й немецкой пехотной дивизии Бруно Штримера о военных преступлениях, совершенных частями дивизии на оккупированной территории Белоруссии. 15 марта 1948 г. // Трагедия белорусских деревень, 1941 – 1944: Документы и материалы / Сост. , и др.; Редкол. и др. – М.: Фонд «Историческая память», 2011. – С. 377.

[51] Из показаний свидетеля (118-й полицейский охранный батальон). 21 марта 1973 г. // Хатынь: Трагедия и память: док. и материалы / Сост.: [и др.]. – Минск: НАРБ, 2009. – С. 78.

[52] № 72 Письмо генерального комиссара Кубе рейхсминистру по занятым восточным областям А. Розенбергу о неправомерности методов, применяемых во время антипартизанских операций. 3 июня 1943 г. // Трагедия белорусских деревень, 1941 – 1944: Документы и материалы / Сост. , и др.; Редкол. и др. – М.: Фонд «Историческая память», 2011. – С. 167.

[53] Трагедия белорусских деревень, 1941 – 1944: Документы и материалы / Сост. , и др.; Редкол. и др. – М.: Фонд «Историческая память», 2011. – С. 411.

[54] № 85 Акт о преступлениях, совершенных немецкими оккупантами в деревнях Бегомльского, Борисовского и Плещеницкого районов во время карательной операции с 20 мая по 20 июня 1943 г. 1 июля 1943 г. // Трагедия белорусских деревень, 1941 – 1944: Документы и материалы / Сост. , и др.; Редкол. и др. – М.: Фонд «Историческая память», 2011. – С. 190.

[55] Протокол опроса свидетеля . 28 октября 1944 г. // Хатынь: Трагедия и память: док. и материалы / Сост.: [и др.]. – Минск: НАРБ, 2009. – С. 27.

[56] № 15 Дополнение к донесению командования партизанской бригады Витебской области о преступлениях, совершенных немецкими оккупантами в Сиротинском районе. 1 августа 1942 г. // Трагедия белорусских деревень, 1941 – 1944: Документы и материалы / Сост. , и др.; Редкол. и др. – М.: Фонд «Историческая память», 2011. – С. 47.

№ 26 Из донесения комиссара 3-й Белорусской партизанской бригады в БШПД и Витебский обком КП(б)Б о преступлениях, совершенных немецкими оккупантами в Полоцком районе в октябре 1942 г. Не ранее 23 октября 1942 г. // Трагедия белорусских деревень, 1941 – 1944: Документы и материалы / Сост. , и др.; Редкол. и др. – М.: Фонд «Историческая память», 2011. – С. 77.

[57] № 55 Листовка «Нямецкія бандыты за «работай»». Не ранее 19 апреля 1943 г. // Трагедия белорусских деревень, 1941 – 1944: Документы и материалы / Сост. , и др.; Редкол. и др. – М.: Фонд «Историческая память», 2011. – С. 142.

[58] № 000 Из доклада командира 10-й Журавичской партизанской бригады о преступлениях, совершенных немецкими оккупантами в районе. 31 октября 1943 г. // Трагедия белорусских деревень, 1941 – 1944: Документы и материалы / Сост. , и др.; Редкол. и др. – М.: Фонд «Историческая память», 2011. – С. 234.

[59] № 95 Акт о преступлениях, совершенных в Лельчицком районе во время немецкой карательной операции с 25 июля по 20 августа 1943 г. 1 сентября 1943 г. // Трагедия белорусских деревень, 1941 – 1944: Документы и материалы / Сост. , и др.; Редкол. и др. – М.: Фонд «Историческая память», 2011. – С. 208.

[60] № 000 Из протокола допроса свидетеля о сожжении немецкими и венгерскими частями д. Каменка Рогачевского района. 18 сентября 1948 г. // Трагедия белорусских деревень, 1941 – 1944: Документы и материалы / Сост. , и др.; Редкол. и др. – М.: Фонд «Историческая память», 2011. – С. 399.

[61] № 43 Акт штаба партизанской бригады им. Витебской области о преступлениях, совершенных немецкими оккупантами в Освейском районе с 16 февраля по 22 марта 1943 г. 30 марта 1943 г. // Трагедия белорусских деревень, 1941 – 1944: Документы и материалы / Сост. , и др.; Редкол. и др. – М.: Фонд «Историческая память», 2011. – С. 130.

[62] № 000 Докладная записка Брестского антифашистского комитета секретарю Брестского подпольного обкома КП(б)Б о преступлениях, совершенных немецкими оккупантами в районах Брестской области. 29 февраля 1944 г. // Трагедия белорусских деревень, 1941 – 1944: Документы и материалы / Сост. , и др.; Редкол. и др. – М.: Фонд «Историческая память», 2011. – С. 257.

[63] № 64 Сообщение БШПД в ЦК ВКП(б) о преступлениях, совершенных немецкими оккупантами в Беларуси. 13 мая 1943 г. // Трагедия белорусских деревень, 1941 – 1944: Документы и материалы / Сост. , и др.; Редкол. и др. – М.: Фонд «Историческая память», 2011. – С. 152.

[64] № 57 Из оперативно-разведывательной сводки оперативной группы БШПД на Калининском фронте о преступлениях, совершенных немецкими оккупантами в Полоцком районе. Совершенно секретно. Не ранее 4 мая 1943 г. // Трагедия белорусских деревень, 1941 – 1944: Документы и материалы / Сост. , и др.; Редкол. и др. – М.: Фонд «Историческая память», 2011. – С. 145.

[65] Из протокола допроса обвиняемого . 19 ноября 1973 г. // Хатынь: Трагедия и память: док. и материалы / Сост.: [и др.]. – Минск: НАРБ, 2009. – С. 84.

[66] № 000 Из протокола допроса военнопленного 57-го охранного полка Альфреда Томаса об участии в антипартизанских операциях в Пинской и Брестской областях. 17 августа 1949 г. // Трагедия белорусских деревень, 1941 – 1944: Документы и материалы / Сост. , и др.; Редкол. и др. – М.: Фонд «Историческая память», 2011. – С. 405.

[67] № 21 Дневник № 1 боевых действий высшего начальника СС и полиции по «Остланду» об итогах операции «Болотная лихорадка» («Зумпффибер») с 22 августа по 21 сентября 1942 г. 21 сентября 1942 г. // Трагедия белорусских деревень, 1941 – 1944: Документы и материалы / Сост. , и др.; Редкол. и др. – М.: Фонд «Историческая память», 2011. – С. 68.

[68] № 28 Докладная записка Березинского подпольного райкома КП(б)Б Уполномоченному ЦК КП(б)Б по Могилевской области о преступлениях, совершенных немецкими оккупантами в районе. 3 ноября 1942 г. // Трагедия белорусских деревень, 1941 – 1944: Документы и материалы / Сост. , и др.; Редкол. и др. – М.: Фонд «Историческая память», 2011. – С. 80.

[69] № 85 Акт о преступлениях, совершенных немецкими оккупантами в деревнях Бегомльского, Борисовского и Плещеницкого районов во время карательной операции с 20 мая по 20 июня 1943 г. 1 июля 1943 г. // Трагедия белорусских деревень, 1941 – 1944: Документы и материалы / Сост. , и др.; Редкол. и др. – М.: Фонд «Историческая память», 2011. – С.

[70] Из протокола допроса свидетеля . 12 августа 1986 г. // Хатынь: Трагедия и память: док. и материалы / Сост.: [и др.]. – Минск: НАРБ, 2009. – С. 49.

[71] № 69 Донесение пропагандиста Лауха об участии в антипартизанской операции. 2 июня 1943 г. // Трагедия белорусских деревень, 1941 – 1944: Документы и материалы / Сост. , и др.; Редкол. и др. – М.: Фонд «Историческая память», 2011. – С. 162.

[72] № 35 Приказ командира особого батальона СС Дирлевангера о проведении операции «Хорнунг». 15 февраля 1943 г. // Трагедия белорусских деревень, 1941 – 1944: Документы и материалы / Сост. , и др.; Редкол. и др. – М.: Фонд «Историческая память», 2011. – С. 89.

[73] № 000 Из протокола допроса свидетеля о сожжении немецкими войсками д. Байки Ружанского района и убийстве его жителей. 17 августа 1948 г. // Трагедия белорусских деревень, 1941 – 1944: Документы и материалы / Сост. , и др.; Редкол. и др. – М.: Фонд «Историческая память», 2011. – С. 387.

[74] № 000 Из протокола допроса свидетеля о сожжении немецкими войсками деревень Клепачи и Байки Ружанского района и убийстве их жителей. 10 сентября 1948 г. // Трагедия белорусских деревень, 1941 – 1944: Документы и материалы / Сост. , и др.; Редкол. и др. – М.: Фонд «Историческая память», 2011. – С. 395.

[75] № 000 Из протокола допроса военнопленного 8-го полка 1-й бригады СС Курта Шарлаха об участии в антипартизанской операции в Ивенецком районе в 1942 г. 11 февраля 1947 г. // Трагедия белорусских деревень, 1941 – 1944: Документы и материалы / Сост. , и др.; Редкол. и др. – М.: Фонд «Историческая память», 2011. – С. 332-333.

[76] Из протокола допроса обвиняемого . 19 ноября 1973 г. // Хатынь: Трагедия и память: док. и материалы / Сост.: [и др.]. – Минск: НАРБ, 2009. – С. 83.

[77] № 000 Собственноручные показания военнопленного 508-го охранного батальона Гейнриха Фота об участии в антипартизанских операциях в районе Марьиной Горки. 18 апреля 1947 г. // Трагедия белорусских деревень, 1941 – 1944: Документы и материалы / Сост. , и др.; Редкол. и др. – М.: Фонд «Историческая память», 2011. – С. 338.

[78] № 000 Из протокола очной ставки военнопленных 35-й немецкой пехотной дивизии Густава Лерха и Конрада Зурмана о сожжении д. Карпиловка и убийстве ее жителей. 19 июля 1947 г. // Трагедия белорусских деревень, 1941 – 1944: Документы и материалы / Сост. , и др.; Редкол. и др. – М.: Фонд «Историческая память», 2011. – С. 345.