Сорванное яблоко (стр. 2 )

Увидев трупы и Робера, адуан нахмурился.

— Пойду своих парней позову.

Когда он ушел, Рината протянула Роберу флягу с касерой. Забирая ее, он случайно коснулся руки девушки, а та дернулась, будто от удара.

— Простите.

Рината только хмыкнула.

— Никуда я не поеду. Нечего мне, такой убогой, порядочному человеку кровь пить или чужих слуг ночным криком будить.

— А как же Алва?

Она пожала плечами.

— Хороший человек наш Проэмперадор. Красивый, добрый, но очень грустный. — Робер удивился, лично он ни разу не видел Рокэ тоскующим. — Думала, если рядом с таким побуду, попривыкну к мужчинам немного. Только не отпускает меня никак. Умом понимаю, что глупый это страх, а как кто за руку возьмет — до дрожи противно.

Роберу было жаль эту девочку, которой чужие войны сломали жизнь. Перед собой было не так стыдно, как перед ней. За себя, за Альдо и его амбиции, за Алву, Дикона, адуанов и бириссцев. За каждого, кто взял в руки оружие, чтобы пустить его в ход против чужих матерей, жен и дочерей.

— Простите, — повторил он.

— Давайте копать. Мне скоро стол к обеду накрывать нужно.

***

Адуан не обманул. С ним пришло много его солдат, так что лопат, найденных в домах, на всех не хватило. Уставшего Эпинэ от работы отстранили, он сидел на холодной земле, постелив плащ и согреваясь крепким пойлом.

Смотрел на мертвых, а думать приходилась о живых, потому что все сказанное Диконом в бреду тревожило. Робер волновался за Окделла. Создатель забрал слишком многих его друзей, а мальчишка нравился Роберу достаточно, чтобы счесть его близким человеком. Трудно не полюбить того, кто рискует, стараясь тебя защитить. О королеве он знал мало, но если слухи были правдивы, то приди Алве в голову шальная мысль стрелять в каждого, кто за ней волочился в юности или осмеливался вздыхать сейчас, в столице не осталось бы кавалеров. То, что рассказал Дикон, свидетельствовало: Катарина подарила этому юнцу какую-то надежду. Тайное свидание во дворике аббатства? Никому не нужные откровения, способные не отпустить на волю сердце влюбленного идиота, а лишь взволновать его еще больше? Добрые женщины так не поступают, несчастные и одинокие королевы не привязывают к себе покрепче поклонников, обрекая их на сердечные муки. И все же он слишком плохо знал Катарину, чтобы о ней судить, но зато неплохо разобрался в Эгмонте Окделле.

Грешно было так думать, но, возможно, Дикону повезло, что он не узнал отца лучше. Разочарование могло бы оказаться весьма болезненным. Робер слышал историю о печально закончившейся любви Эгмонта к некой прекрасной даме и, если честно, совершенно не понимал, зачем герцог поведал об этом Мишелю, который, перебрав вина, проговорился об услышанном. Никакого благородства в том, чтобы заявить невесте, что его сердце отдано другой, и потребовать назвать старшую дочь именем соперницы, Робер, признаться, не видел.

Алва вызывал у него уважение хотя бы тем, что, запутавшись в своих связях с королевской семьей, не пытался завести удобную герцогиню. Женщину, которая была бы вынуждена сохранять фальшивую надменность, прячась в фамильном замке от своего горя, чужих насмешек и сочувствия. Даже любя Мэллит, Робер понимал, что однажды должен будет жениться, чтобы продолжить род. Он отчаянно хотел взять ее в жены, несмотря на все условности и запреты, но знал, что она не пойдет за него, даже если ей придется залечивать сердце, которое Альдо однажды разобьет. Хорошие женщины так не поступают, они не награждают нелюбимых мужей собственным отчаяньем, а Мэллит была прекрасна в своих чувствах. Отчасти он был благодарен этой войне за то, что теперь у него нет будущего. Не придется лгать другой женщине, стараться ее понять и принять, даже если не удастся полюбить. Браки по договоренности — не редкость. Он бы взял дочку старого Лиса, если бы ему ее отдали, но наказывать женщину за то, что у нее не было выбора, подло. Он планировал стать верным и заботливым мужем той, с кем сведет судьба. Сделать все, чтобы она не чувствовала себя одинокой. А Эгмонт Окделл никогда не любил никого, кроме себя и раздутого чувства собственного достоинства. Такого же фальшивого, как его сердечные раны.

Катарина Ариго слыла умной женщиной, такая не пройдет мимо слухов, неужели она могла не заметить, что скрывается за блеском шпаги и рыцарской галантностью? Или они сошлись, рассказывая друг другу сказки, в которых все вокруг было черно, кроме их уверенности в собственной добродетели? В это Робер мог поверить, а в великую любовь — отчего-то нет. Эта откровенность королевы с Ричардом и его убежденность в непогрешимости эра Августа Роберу не нравились. Штанцлера он недолюбливал за изворотливость и лживость. Человек, который живет тем, во что верит, не станет прятаться за спинами таких мальчишек, как Окделл. Зачем ему было сближаться с ним? Бедный Дикон, выходило, что его все использовали в своих целях. Зачем Алве взбрело в голову держать в своем доме сына человека, которого он убил? Ворон так развлекается? Да, ему нравится шокировать всех, включая кардинала и собственную любовницу. Но что станет с мальчиком, когда эта забава ему надоест?

— Время обеда, — напомнила ему о себе Рината. — Идите к больному, я вам принесу еду, как только накрою Проэмперадору.

Он с благодарностью кивнул. Похоже, они снова остались в овраге вдвоем, солдаты, забрав с собой лопаты, уже поспешили к кухне. Со своей работой адуаны, впрочем, справились прекрасно. Он увидел больше двух десятков новых могил, не считая тех, что вырыл сам.

— Буду ждать.

— Завтра придете? — Она указала на два тела, отброшенных в сторону. У одного к безглазому черепу прилип клок седых волос, на другом скелете еще не до конца сгнила одежда бириссцев. — Этих они хоронить отказываются.

Он кивнул:

— Я приду.

— Спасибо. — Немного замявшись, она протянула ему руку. Робер лишь на мгновение сжал липкие от пота пальцы, поднимаясь с плаща. У девушки задрожали губы, но она сдержалась и не отшатнулась. Кажется, это ее обрадовало. Рината слабо улыбнулась ему и убежала по тропинке, на ходу отряхивая перепачканную в земле юбку.

Подняв плащ, Робер пошел следом за ней. Во фляге еще оставалась касера, он пил ее мелкими глотками, чувствуя, что хмель начинает брать свое.

— Может, наконец-то я высплюсь? — спросил он у одинокой яблони с облетевшей листвой и кое-как уцелевшим плодом, болтавшимся на ветке. Неужели тот ждал, чтобы стать именно его добычей? Глупость, конечно, но, сорвав яблоко, Робер до блеска натер рукавом его кожуру, пытаясь сделать этот плод еще красивее. Он подбросил его в руке, решая, в какой бок вцепиться зубами.

— Отличное яблоко. — Алва и впрямь умел подкрадываться к людям, словно одна из приспешниц Леворукого. Перехватив в полете добычу Робера, он откусил кусок и недовольно поморщился: — Кислятина.

Впрочем, возвращать украденное он не стал, так и хрустел им, разглядывая ровные ряды могил.

— Любите яблоки?

— Ненавижу, — легко признался Рокэ. — Особенно поздние сорта.

— Тогда зачем вы забрали его себе? Потому что оно последнее? Потому что приглянулось мне?

— Понятия не имел, что вы так им дорожите или что в моем лагере есть что-то принадлежащее маркизу Эр-При, включая его собственную персону.

— Тогда прикажите вырыть еще одну могилу, герцог.

— Этого мне не хочется так же, как есть яблоко.

— Пусть другие мараются?

Алва изобразил на лице искреннее удивление.

— Так вот от кого мой оруженосец нахватался таких пафосных сравнений. Или это он на вас так пагубно влияет?

— Мне нравится Окделл.

Рокэ пожал плечами.

— Такая чудовищная глупость просто не может не быть обаятельной.

— Наивность.

— Мы говорим об одном и том же, только вам по вкусу лестные для Повелителя Скал слова, а я предпочитаю называть вещи своими именами. Ричард Окделл — наивный и доверчивый дурак, который бесславно погибнет, если не изменит этот прискорбный факт.

— Нет, если его будет кому защитить.

— Это вы на себя сейчас намекаете? — усмехнулся Ворон. — Очень самонадеянно для человека, чья жизнь и свобода зависит от других.

— Я говорил о вас. — Робер понимал, что ступает на тонкий лед. Увы, но от интриг двора Ричарда мог защитить лишь Алва. Вот только кто спасет его потом от самого герцога? Алве так нравится уничтожать наивность своего оруженосца и его веру в людей, о которой в зрелости так грустно сожалеть. Ричард должен повзрослеть сам, тогда, когда придет его время, и гнать его к здравомыслию — все равно что отнимать у ребенка его первую игрушку. Он за это не поблагодарит, не сможет подарить привязанность в обмен на издевку. Строгих и насмешливых наставников никогда не любят, даже понимая, что от ласковых и снисходительных учителей пользы намного меньше. Вот только Ворон не выглядел человеком, который нуждается в чужих привязанностях настолько, чтобы утомлять себя объяснениями принятых решений.

— В глубине души вы все еще молоды, Эпинэ, и тоже невероятно глупы. Во мне уже нет ни юности, ни присущей ей блаженной дури. Была ли она вообще? Да, к моему великому сожалению, и мне не понравились ее последствия. Было интересно узнать, можно ли выбраться из клоаки собственных надежд без существенных потерь, но пример герцога Окделла красноречиво свидетельствует о том, что глупость порывов не излечить ни деньгами, ни женской лаской. Даже получая пощечины от судьбы, наивный идиот будет отмахиваться от полученных уроков, как от ненужного мусора. Я устал от предсказуемости, а Ричард Окделл так постоянен в своем непостоянстве чувств, мыслей, а главное — стремлений, что меня от скуки уже тошнит. — Рокэ протянул ему остаток яблока и хитро прищурился: — Советую вам его выкинуть.

А что, если он не желает? Казалось бы, Алва признал, что он просто развлек себя, пусть даже не так, как хотелось, но его выбор кандидата на роль игрушки говорил о многом. Почему именно Дик? Неужели в этом мире было мало обиженных Вороном, осиротевших по его вине? Так какого Леворукого? Он чувствует, что Окделлу задолжал больше, чем остальным, или все несколько иначе? Алва был слишком непредсказуем с этой своей ленивой ухмылкой на губах, но Робер почти убедился в том, что ему можно доверять. По глупой причине, в которой была виновата странная Рината и выпитая касера. Ему пришлось едва ли не вырывать яблоко из пальцев, до последнего сжимавших черенок. Может ли такое быть, что Рокэ уже по-своему привязан к Ричарду, и привязан достаточно сильно, чтобы хоть немного сожалеть? Если не о ненависти, от которой он так легко отказывался, то о той искренней любви, которую сам Окделл не замечал. Ее ведь постоянно гнали прочь, а вспышки этого чувства были слишком скоротечны, чтобы победить все то, что отрицало саму возможность подобной привязанности. Но все же…

— Кислое, — признался он, попробовав яблоко.

— Выбросьте, — еще раз посоветовал Алва.

— Ни за что. Я его доем.

— Зачем? Потому что иначе это никому не нужное яблоко сгниет?

— Причин множество. Я не люблю разбрасываться огрызками, даже если мне тоже не нравится кислятина. Этот вкус честнее приторной сладости и очень недолог. Плоды спеют быстро и неотвратимо. Если любите яблоки слаще, вы могли бы положить его в тепло, но вы его уже надкусили. Не знаю, кому и чему назло. Мне это даже не слишком интересно. Возможно, у меня мало времени, может, вообще нет, если вы сейчас кликнете своих верных адуанов или потянетесь к пистолету за поясом. Я ничего не могу сделать для того, чтобы это яблоко стало вкусным. Только доесть, чтобы совсем не пропало.

Алва хотел что-то сказать. Судя по ухмылке, кривившей губы, он намеревался высмеять одновременно его самонадеянность, всех оруженосцев вместе взятых и великое множество яблок, но Робер не собирался его слушать. Он шел к дому и думал, что короткая фраза, брошенная ему в спину на певучем языке южан, не могла быть ничем, кроме проклятья, а значит, у него еще есть немного времени, чтобы… Дальше этих мыслей он не заглядывал. Дикон сам решит, что ему делать со своей правдой, когда Робер откроет ему на нее глаза.

***

Лгать он умел. Все постигают эту нехитрую науку, когда хотят защитить кого-то от боли или разочарования, а также самим защититься от подобных чувств. Он не стал объявлять больному мальчишке, что тому нравится Алва, вместо этого попытался поискать причины, как такая странная связь возможна, и обнаружил, что их множество. Дикон совершенно не умел скрывать свои чувства. Когда он рассказывал о дуэли или об истории с фамильным кольцом, его глаза горели юношеским восторгом. Даже сам факт, что он был выбран для службы не кем-то, а самим Первым маршалом, вызывал у него странную смесь эмоций. Дикон был всего лишь живым, непосредственным и непоседливым ребенком, который очень не хотел возвращаться в сырые мрачные стены фамильного замка. Зачем его отдали в Лаик на растерзание Арамоне? Чтобы опозорился, наделав глупостей? Чего добивался Штанцлер, внушая растревоженному переменами мальчишке, что он непременно должен быть как все? Это все равно что подрезать крылья птенцу, который вывалился даже не из гнезда, а из стальной клетки.

— Близнецы мне сразу понравились, — запальчиво говорил Дик, отворачивая потное лицо от ложки с супом. — Но я не должен был ни с кем сближаться, чтобы не навредить ни себе, ни другим. Странно, но тогда я немного надеялся... Казалось, Придд должен меня понять. Мы оба с ним — Люди Чести, но он оказался таким холодным, что даже многие приспешники Олларов вызывали большую симпатию. А еще постоянные придирки Арамоны, которые приходилось терпеть! Ну а потом меня обвинили в том, что я — Суза-Муза. Эр Август сказал, что я должен молчать и терпеть, но меня бы выгнали из Лаик, если бы не друзья. А Придд — просто трус, даже стыдно вспоминать, как я хотел с ним подружиться.

— Ты что-то для этого предпринял?

Ричард махнул рукой на его вопрос.

— Он тоже не очень-то старался.

— Его семье и так хватало проблем. Возможно, Валентину тоже велели проявлять осмотрительность. У всех еще был свеж в памяти шумный скандал в Доме Волн, который у Олларов и так в не слишком большом почете.

— И это единственное, в чем Оллары правы! — ершился Ричард.

— Ты бы вышел вперед, обвини Арамона во всем его, а не тебя? Пошел бы против данных тебе наставлений?

— Да! — Ричард немного успокоился и признал свое решение поспешным: — Не знаю.

— Тогда постарайся не судить других.

— Его предки — трусы, а я не стал бы позорить святого Алана. Да! Я бы вышел!

Робер не удержался и погладил его по макушке.

— Дикон, ты даже сейчас тратишь время на раздумья, а тогда мог просто растеряться.

— Вряд ли… — не слишком уверенно заспорил Дик. — Ладно, я не злюсь на Придда, но не проси меня его уважать.

Ну кого он мог осудить? Робер был взрослее Дика, когда его позвали на никому толком не нужную войну. Он на нее пошел, в глубине души прекрасно осознавая тщетность этого восстания. Не потому, что у Олларов уже тогда был Ворон. Просто все эти осанистые Люди Чести напоминали ему стадо гусей, каждый из которых мог идти в заданном направлении, лишь повинуясь прутику в руке, что их пасла. Одни ругали высокие налоги и притеснение старой знати, другие через слово поминали времена королевы Алисы и вспоминали Ракана, а третьи перечисляли, каким унижениям подвергается Создатель, которому запрещает молиться насаженная правящим домом ересь. Только очень умелый интриган мог свести все эти чаянья к единому бунту. Штанцлер бесил его своей хитростью, тем, что, оплатив свои амбиции чужой кровью, ухитрился остаться в тени. Был «вынужден» оставаться при дворе, «терпеть» власть, выпрошенную для него королевой, которой Сильвестр позволил добиться своего, потому что предпочитал держать опасных врагов на коротком поводке.

— Я сражался не потому, что считал это своим долгом. Не пытался доказать, что я чем-то лучше братьев, которых дед, отец и даже мать всегда любили немного сильнее. Мне было бы легко и дальше считаться худшим из Эпинэ, останься они в живых. Но люди, которых я любил, даже считая их неоправданно порывистыми и отчаянными, пошли умирать, и мне оставалось только отправиться следом. Тогда я не понимал причин своего выбора, сегодня мне сказали, что непонятно, кого жалеть сильнее — тех, кто умер или кто вынужден жить с пустым от злости сердцем.

— Робер… — Ричард растерялся. Наверное, его не учили уважать чужую слабость. Не говорили, что война — не всегда идеалы, а зачастую — глупость и грязь.

— Мне не жаль, что я жив, потому что здесь больше не пусто, — он ударил себя в грудь и улыбнулся. — А ведь когда-то тут было холодно. Черно от зависти к братьям, ладившим между собой и обласканным родителями, от неумения любить кого-то вопреки, а не за что-то. Ты тоже повзрослеешь, Дикон. Научишься ценить поступки выше льстивых слов.

— Я так и делаю. Разве я кого-то обижаю неверной оценкой? Если ты вступаешься за Придда, то…

— Я говорю об Алве.

Окделл нахмурился.

— Он убийца!

— Так может говорить ребенок, а не солдат, который прошел войну. Если хочешь больше узнать о смерти отца, почему бы тебе не спросить Алву? У любой правды всегда две стороны.

— Он не скажет. Только на смех подымет.

— Спроси еще раз. Сильные люди должны добиваться своей цели, а не отступать. Я понимаю, что приятнее слышать мнение твоих доброжелателей, но и поворачиваться спиной к тому, кого считаешь врагом, не стоит. Он ведь заботится о тебе.

— Тоже мне, забота, — надулся Ричард. — Подачки. Для него это мелочи.

— Но для тебя — нет. Не придумывай, что думают другие, верь тому, что сам чувствуешь. Он спас тебе жизнь во время неравной дуэли, вернул фамильное кольцо, которое ты проиграл. Ты ни в чем не нуждаешься в его доме. Тебя не унижают.

— Еще как унижают!

— Поверь мне, нравоучения или насмешки не имеют ничего общего с издевательством. Ты сам говорил, что Алва спас тебя в Фабианов день от позора…

— Возможно, его попросила королева?

— Чтобы герцог прикончил тебя из ревности? Ты же сам приписывал ему склонность к подобным варварствам. Алва — не тот человек, который станет потворствовать чужим прихотям. Он поступает только по собственной воле. Тебе есть о чем подумать.

Ричард не хотел признавать поражение и вцепился в свой самый веский аргумент:

— То, как он обходится с Катари… с Ее Величеством, — низко! Ни один Человек Чести не согласился бы на подобную мерзкую сделку.

— Ты говорил, что он любит ее. Что же отвратительного в том, чтобы быть с любимой женщиной?

— Но она не хочет быть с ним, ее это унижает!

— Униженные девицы выбрасываются из окон.

— Королева не располагает собой! Она — защитница всех Людей Чести.

— Ну, стоять на страже их интересов она могла бы и подурнев, располнев или изуродовав себе лицо. Даже без этих крайностей любая женщина знает, как отвадить от себя мужчину, которого не желает принимать в своей спальне.

— Ее Величество слишком возвышенна для таких мещанских выходок!

Робера уже начало раздражать упрямство Дикона.

— Ну да, крутить шашни с любовником на глазах у всего королевства может только возвышенная эрэа.

— Как ты можешь, Робер! Ты плохо знаешь королеву, не говори так о ней!

— Моя вдовствующая королева в Агарисе, и ее вряд ли уложит в постель с нежеланным любовником что-то кроме собственной глупости.

Дикон обиженно нырнул в ворох одеял, давая понять, что отныне и навеки они в ссоре. Кажется, Робер начинал понимать желание Алвы вбить в голову Повелителя Скал хоть толику житейской мудрости. Некоторым взрослеть просто необходимо. Мириться с мальчишкой он не собирался. Пусть сопит от злости, хорошенько обдумав его слова.

***

Обиды Дикона хватило до вечера. Выспавшись и напившись отвара, он принялся притворяться увлеченным чтением, бросая на уставшего после похорон двух барсов Робера сердитые взгляды. Эпинэ старательно их не замечал, попивая вино, которое где-то раздобыла для него в знак благодарности Рината. Оно было местной кислятиной, но во времена, когда даже Проэмперадор вынужден был довольствоваться касерой, он чувствовал себя важным, по меньшей мере, как казарон.

— Я тоже хочу выпить, — подал голос Дик. Робер мотнул головой в сторону пыльных бутылок. — Нальешь мне?

— Сам справишься.

— Робер, не злись, — Дик подсел к столу. — Я готов признать, что лично мне Алва не сделал ничего плохого, но о королеве мы говорить не будем, пока ты не узнаешь ее поближе. Знаешь, она такая…

— Ты сам хотел поговорить о чем-то другом.

— Но с кем мне ее обсуждать?

— С подушкой. Расскажи мне лучше о даме, которая приобщила тебя к любовным утехам.

— Баронесса — красавица... — Дик замялся и покраснел: — Эр Рокэ… отправил меня к ней после дуэли с Эстебаном.

Похоже, Ворон сделал все возможное, чтобы уберечь Ричарда от глупостей, и не его вина, что тот продолжал упрямиться.

— Может, по возвращении тебе стоит уделять ей больше внимания?

— Это будет неправильно по отношению к королеве. Я останусь ей верен! Хотя неприятно, когда к тебе ревнует такой человек, как Ворон.

Выслушивать еще порцию бредней усталому Роберу не хотелось.

— Может, не к тебе, а тебя? Заботится по-своему, не хочет, чтобы ты лишился головы.

Серые глаза Дикона стали огромными от удивления. Потом он тихо прошептал, наклонившись над столом:

— Я тоже сначала немного опасался всяких непристойностей. Королева сказала, что боится за меня... Ты слышал про эту историю с Джастином Приддом? Но эр Рокэ ни разу не дал мне повода для волнений.

Робер нахмурился. В какой момент привязанность, которой он намеревался добиться в ответ на щенячьи восторги Дика, превратилась в разговор об «этом»?

— Ричард...

— Нет, я рад, что не во вкусе монсеньора. Мне бы вряд ли удалось скрыть свое отвращение к таким вещам. Кстати, а почему ты считаешь, что он меня ревнует?

— Я имел в виду не совсем ту ревность. Речь шла о влиянии, которое оказывает на тебя королева.

Дик его не слушал.

— Эр Рокэ говорил, что спать с собственным оруженосцем — пошло. Неужели на самом деле он так не считает?

Отыскав новую тему для волнений, Дик скрылся в спальне с книгой и бутылкой. То, что он разбудил зверя, который оказался намного страшнее чудовища Раканов, Робер понял на следующий день.

***

Окделлу стало лучше, и на завтрак им велели явиться в дом Проэмперадора. Рокэ принимал их в одиночестве. Вейзель со своими канонирами покинул лагерь, отправившись вперед, о чем им и сообщил Алва:

— Не желаю тащиться с пушками, господа. Мы выезжаем через три дня налегке.

Герцог отложил книгу и потянулся к стакану. Щедрость Ринаты Робер переоценил: вино уже добыли и для Рокэ.

— Что вы читали, монсеньор? — вежливо поинтересовался Ричард, не отрывая взгляда от куска прожаренного мяса.

— Книгу.

— Интересно?

— Вполне.

— Вы не могли бы потом дать ее мне?

— Вы вряд ли читаете на гайифском, юноша.

— На гайифском… — протянул вспыхнувший, как утренняя заря, Окделл. Если бы в этот момент можно было с сердитым рычанием побиться головой об стол, Робер бы с радостью это сделал. Может, тогда бы в ней проснулось понимание, о чем, а главное — каким местом его юный друг думает. Тем самым, особенно ценимым в Гайифе?

— Ричард, давай поедим.

Алва, видимо, привык к своеобразному поведению своего оруженосца, потому что только пожал плечами.

— Она о стратегии и тактике, а не о тех забавах, о которых вы подумали, юноша. Эти гайифцы, знаете ли, недурно воюют, а не только мужеложствуют.

— Я ни о чем таком не подумал, эр Рокэ! — запротестовал Ричард. — Это же грех…

— Многие ваши ровесники с вами не согласились бы, — ухмыльнулся Алва. — В молодости хочется взять от жизни все, так почему бы не вкусить и любви по‑имперски?

— Вы же не хотите сказать…

Герцог перевел взгляд с совершенно малинового Окделла на сердитого Эпинэ. Судя по хитрому прищуру синих глаз, ему уже стало любопытно, к чему приведет этот разговор.

— Пробовал ли я? Разумеется. Юности свойственно любопытство.

— В-вам понравилось? — нервно сглотнул Ричард.

— Чем, позвольте узнать, вызван ваш интерес к этому вопросу?

Окделл замотал головой.

— Ничем. Просто спросил.

— Желаете услышать подробности?

— Н-нет.

— Ну что ж, это был занимательный опыт, но я пока не испытывал желания его повторить. Хотя, чем Леворукий не шутит, если мне однажды надоедят вино и женщины и я начну предпочитать касеру с мужчинами, то вы узнаете об этом первым.

— Касеру… — Дик в ужасе взглянул на графин на столе и вскочил на ноги. — Нет, не надо мне говорить. Зачем? Я не интересуюсь… Я все равно не смогу ответить на ваши чувства. Мое сердце уже занято! Прошу меня простить…

Дикон пулей вылетел из комнаты.

— Эпинэ, если вы немедленно не объясните мне, что тут происходит, я вас действительно пристрелю.

— Стреляйте, — кивнул Робер, полностью уверенный, что он это заслужил.

Ну кто знал, что Ричард воспримет все так буквально и с ходу возомнит себя жертвой готовящегося совращения? Еще вчера он верил, что Алва собирается его убить, а сейчас думает, что герцог к нему как-то даже слишком привязан. Непоследовательность настолько абсурдная, что это не укладывалось у Робера в голове. Перед Вороном было стыдно. Кажется, он лучше оценил недозрелый плод, что сейчас пугал солдат своими маковыми щеками.

— Что вы сделали с моим оруженосцем? Раньше он был лишь немного невыносим, а сейчас смахивает на умалишенного.

— Смена обстановки, война опять же, странные пророчества, болезнь…. Успокоится. Наверное.

От дальнейших расспросов Робера спасло появление Жана. Воспользовавшись тем, что у того к Проэмперадору был серьезный разговор, Робер трусливо сбежал, на ходу дожевывая мясо.

Рината, прибиравшаяся в одной из комнат, показалась ему просто утренним чудом.

— Вам нужна помощь? В чем угодно. Я готов копать могилы, стирать простыни и даже выбивать пыль из матрасов, лишь бы быть достаточно занятым, чтобы не прикончить одного юного идиота.

— Убитых уже похоронили, а с уборкой и стиркой я сама справлюсь. — Она немного смутилась. — Верхом меня ездить научите?

— Конечно.

На прогулку за ними увязался Клаус со своим Лово — не столько следить за пленным, сколько вздыхать, глядя на трусящую на смирной кобылке девушку. Когда Рината освоилась достаточно, чтобы Робер мог отпустить повод ее лошади и позволить ей немного проехать вперед, адуан нахмурился:

— Может, я и не из благородных, но своего никому не отдам.

— У меня уже есть любимая девушка, в Агарисе. Даже если я не доживу до встречи с ней, это еще не повод заводить романы. Тем более — заранее обреченные на провал. Вы не могли не заметить, что ваша избранница сторонится мужчин.

— Вот и господин Прымпердор говорил то же самое… Но ничего, оттает она. Девка сразу видно, что с характером, такие красотки долго на луну не воют. Оправится.

— Что ж, желаю вам удачи. Ваш пес не набросится на меня, если мы продолжим урок?

Адуан улыбнулся, потрепав Лово по затылку.

— Не набросится. В седле отсюда все приятнее уезжать будет, чем в повозке с провиантом трястись.

Прогулка затянулась почти до обеда, а учитывая испорченный Окделлом завтрак, Робер прилично проголодался и заглянул на кухню. Поесть он предпочел там, с солдатами, во избежание визита к Проэмперадору. Ричард, кажется, тоже не горел желанием видеться с Алвой. Он сидел без мундира в натопленной комнате и читал книгу, которую при появлении Робера шустро сунул в стопку на столе.

— Ужасно глупо вышло сегодня утром.

Робер кивнул. Если Дик это понимал, то у нелепой ситуации был шанс разрешиться без последствий.

— Рад, что ты так думаешь. — Он сел к столу и налил себе немного касеры. К счастью, потребление им этого напитка у Ричарда смущения не вызвало.

— Я не должен был так себя вести. Все ведь знают о Придде, понятно же, что у эра Рокэ были мужчины.

— Алва говорил о юности, речь не могла идти о Джастине. Впрочем, это не наши заботы. Я не думаю, что он хочет тебя совратить. Его беспокойство больше похоже на дружеское участие.

Последнюю часть фразы Дик пропустил мимо ушей.

— Только плохо, что для него подобные романы в порядке вещей. Теперь, зная, что я осведомлен о его тайных желаниях, он будет мстить мне за отказ. А возможно, и тебе — как свидетелю его порочности. Робер, как же хорошо, что ты обо всем догадался. Если бы случилось непоправимое, я никогда не смог бы смотреть в глаза королеве и эру Августу.

В голове Робера мелькнула шальная мысль, что если таковы будут последствия грехопадения Ричарда Окделла, то лучше бы ему состояться. Стало даже жаль, что герцог Алва, скорее всего, категорически откажется принимать участие в совращении своего оруженосца.

— Ричард, твои страхи совершенно необоснованны. Алва не станет принуждать тебя к чему-то против воли.

Дик вздохнул.

— Дело ведь не только в силе. Если бы он пообещал мне оставить в покое Ее Величество, я бы, не задумываясь, принес себя в жертву. — Подтверждая свои слова, Дикон дернул себя за тесемку у горла, и рубашка съехала с его влажного от пота плеча.

Что-то подсказывало, что Катарина, лишившись по вине Окделла красавца любовника, не в благодарностях будет рассыпаться, а глаза ему выцарапает. Поняв, что ему в голову лезут еще более глупые мысли, чем мальчишке, Робер пощупал свой собственный лоб. Увы. Списать все на начинающуюся болезнь у него не вышло. Оставалось надеяться, что плохо хотя бы его юному другу.

— У тебя опять начался жар?

— Наверное.

— Я принесу воды. Тебе надо вымыться, принять лекарство и лечь в постель. Перед долгой дорогой ты должен полностью поправиться.

Ричард понюхал свое запястье и, поморщившись, кивнул. Робер с помощью двух солдат быстро натаскал воды и, помимо настоя от простуды, выпросил у лекаря сонную микстуру для себя. Где взять деревянную лохань для купания, подсказала Рината, она же принесла мыло и отрез мягкой ткани, которым можно было вытереться. Завесив окна одеялами, чтобы не выходил теплый воздух, Робер подбросил в очаг дров. Он любил воду так же сильно, как если бы родился спрутом. В армии он с удовольствием сбегал с утра из лагеря на реку или обливался у колодца, чувствуя прилив бодрости. Впрочем, понежиться в теплой водичке он бы тоже не отказался.

Не менее довольный предстоящим купанием Дикон разделся и забрался в лохань до того, как Робер успел наполнить ее хотя бы наполовину. Чтобы не замочить одежду, Робер снял ее, прежде чем начать поливать Дика согретой водой. Мыло Ринаты хорошо пенилось. Дик мылся, как и положено ребенку: фыркал, плескался, словно жеребенок, а когда у него потекло из носа от пара, потребовал касеры.

— А ну, прекрати, — не выдержал Робер, когда ему снова плеснули в лицо. — Мы уже весь пол залили. Мне воды на купание почти не осталось, придется опять по холоду к колодцу тащиться.

Воспользовавшись тем, что лохань им досталась огромная — в ней при желании можно было растянуться в полный рост, — Ричард подвинулся, сделав глоток из стакана:

— Залезай ко мне.

Между прогулкой на улицу и небольшими неудобствами Робер выбрал тепло и тесноту, подтащив поближе котел с остатками горячей воды и два полных ведра. Сев за спиной Дикона, он быстро намылился и даже Ричарду немного потер худую спину.

— Щекотно, — фыркал Дик. Сочетание горячего пара и крепкой выпивки сказывалось на нем плохо: глаза пьяно блестели, а язык начинал заплетаться.

— Друг мой, поставь-ка стакан на пол, давай смоем с тебя мыло и отправим в постель. Спать будешь крепко…

Ричард послушно кивнул, но, пытаясь подняться, пошатнулся. Касера пролилась на пол, и, откинувшись на грудь Робера, Дик виновато улыбнулся:

— Голова кружится.

— Ты просто несчастье какое-то ходячее… — Обняв его за талию, Робер перегнулся через бортик лохани, чтобы смешать холодную и горячую воду, и вылил полный черпак на голову Дика. Тот фыркнул, отплевываясь, и рассмеялся так заразительно, что Робер расхохотался вместе с ним.

Разумеется, именно в этот момент дверь во флигель открылась, и носок сапога герцога Алвы врезался в одно из пустых ведер. Глядя на открывшуюся его глазам картину, Ворон усмехнулся. Робер убрал руки, а Дик сполз в воду по покрасневшую от смущения шею.

— Мы моемся, — отчитался Дикон.

— Всегда считал, что этому занятию стоит предаваться в одиночестве. Ну, или, в крайнем случае, в компании сговорчивой женщины, но никак не с приятелем.

— Воды было мало, эр Рокэ.

— Забавно, мне казалось, два колодца на деревню — более чем достаточно. — Он подошел к столу. — Позаимствую у вас книги, юноша. Мои воинственные гайифцы были хороши, но коротки. А вы, Окделл, вытирайтесь и одевайтесь, я намерен до ужина проверить, не забыли ли вы напрочь, как держать шпагу.

Длинные пальцы Алвы быстро перебирали книги. Одна из них вызвала у него такое искреннее любопытство, что он углубился в чтение, не отходя от стола.

— Эр Рокэ, может, вы выйдете? — взмолился Дикон.

— Зачем? Вы прямо сейчас демонстрируете, что мужское общество не вызывает у вас никакого стеснения, а я не отличаюсь от господина Эпинэ ничем, кроме наличия ума и снисходительности, которая так дорого мне обходится. Выполняйте приказ, Окделл. Вы сначала — мой оруженосец и лишь потом — причина недоумения.

— Я не могу встать, — простонал Ричард, у которого от смущения покраснели даже уши.

— По каким же причинам?

— Мне нельзя… Потом. Я скоро приду.

— У него от жара голова закружилась. — Робер не собирался позволять Алве высмеивать Дика, даже если тот заслужил это своими глупостями. Подхватив юношу под мышки, он поднялся, заставляя его встать на ноги. — То, что я должен домыться, надеюсь, никому не помешает?

Ричард охнул, прикрывая руками будущее наследие Скал, причем сразу двумя ладонями, одной для этого оказалось недостаточно. Робер обругал себя последними словами, ему и в голову не могло прийти что-то подобное. Минуту назад, до появления в комнате Ворона, когда они плескались и дурачились, Дик был совершенно спокоен, а сейчас у него подгибались колени, и он от отчаянья кусал губы, пытаясь справиться с неуместным возбуждением. Робер посчитал нужным его отпустить, позволив рухнуть в воду.

— Уходите, — взмолился Дикон, закрыв руками лицо. — Я оденусь и сразу приду… Я…

По тому, как сузились зрачки Алвы, невозможно было понять, злится он или готов расхохотаться. Впрочем, его слова все же кое-что прояснили:

— Даю вам на сборы ровно пять минут, юноша. Сегодня вы ночуете в моей гостиной на диване. Пока я по воле Леворукого несу за вас ответственность, вы, Окделл, будете совершать глупости лишь по моему прямому приказу или получив на это соответствующие разрешение. Если ваше состояние того требует, можете кашлять хоть до рассвета. На этом все. — Алва бросил на стол книгу и шагнул к двери.

— Нет! Я не могу спать с вами, я хочу с Робером!

Более двусмысленную и неуместную фразу трудно было себе представить. Дикон боялся не Ворона, а своего желания, проснувшегося под насмешливым взглядом синих глаз и мешавшего прятаться от правды. Дик мечтал стать добровольной жертвой этого тирана не потому, что кого-то от чего-то защищал, ему просто очень хотелось быть любимым. Не бледной королевой или покладистой баронессой, а кем-то сильным, противоречивым и сумасшедшим достаточно, чтобы рядом с ним хотелось гореть и жить, а не мылить пеньковую веревку. Самое странное, теперь Робер понимал, что у Алвы тоже была потребность беречь этого искреннего в своей глупости мальчика, достаточно сильная, чтобы не обернуться, произнося насмешливые слова:

— Спите хоть со зверем Раканов, юноша. — Ворон тихо рассмеялся. — С кем угодно, на самом деле. Мне безразлично, что с вами станет. Путь это волнует маркиза Эр-При. Дозревайте где хотите и с кем хотите.

Он хлопнул дверью до того, как Робер нашел какие-то слова оправдания. Все это было такой величайшей глупостью, что просто не укладывалось у него в голове. Дикон бочком, цепляясь за него, выбрался из купели и, шмыгнув носом, бросился в спальню, схватив со скамьи ворох одежды. Робер растерялся, чувствуя, что ступил на хрупкий лед чужой, такой невозможной, неправильной, но все же существующей привязанности и, по обыкновению, все изгадил. Где сейчас взять Матильду с ее мудрыми советами? Взглянуть бы в глаза Мэллит, чтобы поверить: любовь бывает всякой, даже такой безумной.