Сорванное яблоко (стр. 3 )

Ричард вовсе не был идиотом, он просто надеялся, что его можно принять. Со всем ворохом накопившихся сомнений, с отчаяньем, ненавистью, благодарностью и страхами. Он же сам шептал в бреду: «Хочу, чтобы эта война длилась вечно». Только начав поправляться, он заговорил о королеве, а тогда шептал другое: о какой-то крысе и вскрытой ране, о боли, готовности умереть и сменившей ее злой отчаянной надежде. Там, на площади, когда вчерашних однокорытников, словно товар, выставленный на продажу, разглядывали знатные господа, просчитались все. Штанцлер с его интригами, равнодушная ко всему Катарина, Люди Чести, что услышали и приняли волю Сильвестра, и даже Рокэ Алва. Выиграл только мальчик, который больше не хотел оставаться в холодных стенах Надора. Ему было больно и страшно. Но он почувствовал себя счастливым, оказавшись кому-то нужным. Понимание всего, что с ним случилось, того, как сложно будет жить с этим выбором, пришло потом, но в тот момент он был просто счастлив и не одинок. Недоверие и страхи нового дня оказались сильны, но даже они не изменили ту странную благодарность, что Ричард против воли почувствовал к своему эру. Эту шальную, нелепую и никому не нужную влюбленность в дарованную свободу, старательно отрицаемую, потому что она, неуместная и глупая, казалась предательством по отношению ко всему, во что мальчика учили верить. Конечно, в такой правде не признаешься и самому себе. Даже Робер спорил бы со своей привязанностью до хрипоты, а что взять с Дикона, для которого любовь — не колотящееся в груди сердце, а вирши Дидериха и рассуждения эрэа Мирабеллы о чести и нравственности.

— Ну и как мне теперь все исправить? — Ответа на вопрос Робер не нашел, только домылся в остывшей воде и, повязав вокруг бедер сухую ткань, подошел к столу. Хотелось выпить, но, взглянув на книгу, он позабыл о касере.

— Дикон, где ты это взял? — вкрадчиво спросил он уже полностью одетого, но еще смущенного Окделла, появившегося на пороге спальни.

— Создатель… — простонал мальчишка, снова закрывая лицо руками. — Как я мог про нее забыть?

— Где? — повторил свой вопрос Робер.

— Один офицер… В общем, я заметил ее у него в палатке, когда передавал распоряжение монсеньора. Еще давно. Потом его убили, я увидел, что генерал Вейзель собирается осматривать его вещи, чтобы передать их родным, и, когда он отвлекся, забрал из палатки книгу. Не хотел, чтобы об этом человеке после его смерти говорили гадости. Вот только позже я все время был с монсеньором и не мог сжечь ее, не вызвав любопытства. Потом я заболел, а утром вспомнил о ней, когда заговорили о Гайифе, и хотел уничтожить, но пришел ты. — Он побледнел. — Я объясню эру Рокэ…

В самой книжке, похоже, ничего зазорного не было, обычные короткие стишки. А вот гравюры, украшавшие страницы, могли вогнать в краску самого заядлого распутника.

— Делай что хочешь. — Думать о том, как его собственное поведение выглядело в глазах Алвы, Роберу было противно, но, представив, как он будет рассказывать Ворону о том, кто в действительности возбуждает Дикона, и что интерес к мужеложству, похоже, проснулся у Дика довольно давно, он вздохнул и махнул рукой. Он бы пристрелил себя еще на первой фразе. Лучше самому выглядеть растлителем оруженосцев, чем дать Алве повод высмеивать и оскорблять Дикона. Пусть Алва защищает от него юношу, если ему этого хочется. Так у Дика будет больше времени и шансов что-то для себя прояснить. — Иди и выполняй приказ своего эра.

— Не хочу, — признался совершенно несчастный Ричард.

— Увы, у нас тут только Проэмперадор волен поступать так, как ему вздумается. А злить его — не в твоих интересах.

К разумным доводам Ричард все же прислушался. Вырвав из рук Робера книгу, он швырнул ее в очаг и перевел дух, пытаясь справиться с волнением, прежде чем исчезнуть за дверью.

Робер пожелал ему удачи, хотя что-то подсказывало, что одной ею все исправить уже не получится.

***

— Нам будет позволено уехать в Агарис. — Робер с удивлением взглянул на бледного Дика. Казалось, за два часа, что юный герцог отсутствовал, он осунулся сильнее, чем за время болезни. — Эр Рокэ сказал, что раз бог козопасов вас оправдал, то по их законам вы свободны, а лично он вас не арестовывал. Меня он тоже готов отпустить. Я ему больше не нужен. Эр Рокэ сказал, что устал покровительствовать глупцу, а мои выходки его больше не развлекают.

Новость была отличная. Робер даже надеяться не мог, что все так удачно сложится. Матильда сумеет немного отогреть и развеселить Ричарда, с Альдо они непременно поладят, а вареная морковка становится не такой противной на вкус, если тому, кто ее ест, больше ничего не грозит. Штанцлер со своими интригами не дотянется до Дикона, а королева забудется. В Агарисе найдутся веселые кухарки и сговорчивые вдовы. Вот только Дик, похоже, готов разрыдаться, а не рассмеяться от облегчения.

— Ты не рад?

— Я счастлив, — прошептал мальчишка бледными губами. — Матушка поймет, что долг Человека Чести — находиться рядом со своим королем, и эр Август тоже будет гордиться моим выбором.

— А почему тогда ты грустишь? Ты не хочешь покидать королеву?

— При чем тут… — Ричард осекся. — Ах да, конечно. — Он обрадовался, найдя себе оправдание: — Конечно, я не могу оставить Ее Величество! Даже если эр Рокэ меня прогонит, я не обязан ехать с тобой. Мне можно будет вернуться в столицу, эр Август и Ее Величество будут рады. Возможно, я смогу стать порученцем графа Ариго.

Робер вздохнул. Сколько он проживет там, в водовороте чужих интриг, без защиты такого могущественного и одновременно бескорыстного покровителя, как Алва?

— А как же служение истинному королю?

— Возможно, в Олларии я пригожусь вам больше? — покраснев, спросил Дикон.

— Нет, — отрезал Робер.

— Но как же королева? Ей нужно служить, о ней нужно заботиться…

— Ее Величество и без твоего участия справлялась со своей хандрой и одиночеством.

— Эр Август…

— Про Штанцлера я даже слышать не хочу.

Ричард решил продемонстрировать наличие характера и скрестил на груди руки.

— Я вообще обязан оправдывать свое решение?

— Конечно. Иначе с позволения Алвы увезу тебя силой.

— Я сбегу, — пригрозил Дик.

— Если сбежишь, то без денег и оружия пойдешь на корм ызаргам.

Дикон вздохнул.

— Почему ты так говоришь, Робер? Я на самом деле не могу ехать с тобой.… Это трудно объяснить, но мне нельзя.

— Я приму только одну причину.

— Какую?

— Ты поклянешься, что хочешь остаться со своим эром, и сделаешь все возможное, чтобы снова заслужить его расположение.

Ричард упрямо сжал кулаки.

— Как ты можешь такое говорить! Он убил моего отца, он губит честь королевы, он постоянно меня унижает. Между нами невозможно ничего, кроме вражды, и если ты думаешь, что я стану умолять его о позволении остаться, то ты ошибаешься. Я сам справлюсь, Люди Чести милостей не выпрашивают!

— Может, потому и мрут как мухи? Иногда умнее попросить, чтобы тебя поняли, а не топиться в болоте собственной гордыни. — И почему для самого себя у Робера таких мудрых слов никогда не находилось?

— Я не отступлюсь от всего, что для меня свято! Честь превыше жизни. Если я вернусь к эру Рокэ, у меня ее скоро совсем не останется.

— Ты одержим ею сильнее, чем своей королевой и попытками соответствовать надеждам матушки. Просто смирись с этим, раздери тебя Леворукий! У меня слишком мало друзей, чтобы еще и тебя хоронить!

Все. Он сказал главное, и добавить было уже нечего. Робер сел на скамью у стола и малодушно потянулся к бутылке. Ричард накрыл его кисть своей рукой.

— Я справлюсь сам, Робер. Просто поверь в меня, пожалуйста.

— Не могу. Даже не проси. Твой эр пытался поверить, что из тебя что-то выйдет, но, кажется, уже смирился с неудачей.

— Почему вам всем нравится думать, что я ничтожество? Матушка говорила, что я не стою памяти об отце, а вы с Алвой наперебой твердите, что я безмозглый юнец. Только Ее Величество и эр Август…

— …Равнодушны к тебе достаточно, чтобы лгать.

— Ты отвратительный друг, Робер!

— Но друг. Те, кто заботятся о тебе, лгать не станут.

— Да не нужна мне, к Леворукому, такая забота! Я сам, понимаешь, сам хочу наделать ошибок и повзрослеть. Если я останусь с Алвой, то всегда буду для него: «Подайте вино, юноша. Молчите, юноша, вы все равно в этом ничего не смыслите. Идите спать, юноша, ваши зевки нагоняют на меня тоску». А я, может быть, хочу говорить с ним обо всем, что мне интересно! Задавать вопросы и получать ответы, а не насмешки. Хватит распоряжаться моей судьбой! — Дикон замолчал, поняв, что именно наговорил, и, ругнувшись от досады, убежал в спальню. — Я не поеду в Агарис.

Упрямец. Робер вздохнул. Значит, придется не оставить ему выбора. Возможно, у Алвы еще сохранилась хотя бы толика интереса ко всему происходящему. Он встал и направился в хозяйский дом. В гостиной убирала со стола тарелки и пустые бутылки Рината. Кивком головы она указала на дверь в спальню:

— Монсеньор не в лучшем расположении духа.

— Как ты это определяешь?

— Когда он злится, он просит карту, грифель и вина, а потом начинает бить бутылки.

— Он с картой?

— С вином, и битого стекла у кровати уже предостаточно.

Подойдя в двери в спальню, Робер постучал.

— Жан, идите к закатным тварям, я не в настроении обсуждать отданные вам приказы.

— Это я, — Эпинэ вошел в комнату до того, как оказался бы послан куда подальше.

Алва лежал на кровати в одних штанах, осколки бутылок валялись на полу повсюду. На столе белело несколько листков писчей бумаги, по которым расползалось пятно пролитых чернил. Дик опрокинул? Они ссорились? Вряд ли. Ворон был не из тех, кто позволит объясняться, если твердит, что ни в чем не заинтересован. Судя по его ленивой ухмылке, волноваться в этой комнате мог только Ричард.

— Я не нуждаюсь в ваших благодарностях, маркиз Эр-При, если вы явились затем, чтобы рассыпаться в них. Вы получите лошадь, немного денег и герцога Окделла в свое полное распоряжение.

— Как раз на это я и надеюсь, — кивнул Робер, прислоняясь спиной к стене. Сесть ему не предложили, и он предпочел стоять.

Алва немного удивился:

— Он не в полной мере выразил вам свои восторги по этому поводу? Я думал, не понять мое обещание освободить его от клятвы невозможно, но герцог Окделл всегда являлся образцом человека, который в состоянии по-своему истолковать даже прямой приказ. — Алва немного приподнялся на локтях, заглянув в окно чужой спальни. Робер тоже обернулся. Дик нервно мерил шагами комнату, а потом, рухнув на кровать, принялся от досады кулаком пинать подушку. Алва хмыкнул, снова потянувшись за бутылкой. — Что ж, объясните ему доходчиво тот факт, что разлучать вас или как-то иначе мешать его гайифскому счастью я совершенно не намерен. Можете заодно заверить, что я не стану делать его сердечные тайны достоянием двора и писать о них непристойные сонеты. Создатель, к счастью, не наделил меня талантом поэта. Со стороны его героические порывы будут выглядеть вполне благородно.

«Ревнует?» Эта догадка заставила Робера усмехнуться. Она казалась нелепой, как и план, вмиг созревший в его голове, совершенно абсурдный, еще более неприличный, чем мелькнувшая догадка или гравюры, которые разглядывал в его отсутствие Окделл.

— Ваше обещание было прекрасно понято и, смею заверить, оценено по достоинству. Но, получив свободу, герцог Окделл намерен вернуться в столицу.

— Вы пугаете его своим напором? — хмыкнул Ворон, чуть сощурив глаза. — Признаться, я его понимаю. Даже меня поспешность ваших ухаживаний несколько удивила, маркиз. Впрочем, я не менее шокирован уступчивостью своего оруженосца. Хотя в подобных делах я не слишком сведущ, так что вряд ли помогу вам обоим советом или своим благословением.

Не высказать ничего в ответ на насмешки дорогого стоило, но Робер сдержался, прикусив щеку. Памятуя о том, что чем больше гадостей наговорит Алва, тем, должно быть, сильнее его странная забота о Дике. Если он действительно намерен осуществить свой чудовищный план, разыгрывать оскорбленное достоинство не стоит. Ведь это может сработать. Именно это, раздери его Леворукий, а не доводы и увещевания, от которых эти гордецы так легко отмахиваются.

— Мы оба понимаем, что ждет Ричарда в столице. Наивность приведет его к гибели. Юнцам, особенно таким растерянным и одиноким, свойственно назначать на роль дам сердца особ, до которых нельзя дотянуться рукой, чтобы разочарование от первого отказа было не столь острым. Но Ричард, к моему великому сожалению, слишком деятелен, чтобы принять свою тоску как должное. Особенно если ему дали надежду. То же самое могу сказать о его слепой вере в людей, которые щедро демонстрируют ему свою привязанность. Герцогу Окделлу не чужда благодарность, но в его случае она с отрочества отягощена вбитыми в голову представлениями о том, что месть свята, а союзничество всегда честно и неизменно. Не будь их, возможно, он больше ценил бы свое место подле вас и меньше доверял бы Штанцлеру. У него был бы хоть крохотный шанс понять, что иногда стоит пожимать ту руку, которая честно бьет, а не обманчиво гладит, убеждая его в собственной силе.

Ворон сел. Кажется, разговор начал вызывать у него неподдельный интерес.

— Мне любопытно, что вы еще скажете, Эпинэ. С таким отношением к яблоку я никак не могу понять причин, по которым кто-то с вашими принципами заставляет себя, как вы изволили выразиться, его доедать.

— А вы оставили мне иной выбор, отказавшись от Ричарда?

— Полноте, он легко найдет себе новых покровителей, — пожал плечами Алва. — У него их будет такое множество, что и не сосчитать.

— Бескорыстных?

— Вы сейчас себя высмеиваете или меня?

Робер был вынужден напомнить себе о выбранной роли.

— А разве в вашей опеке была какая-то корысть? Я готов признать собственную небезупречность. Мне нравится Ричард, но нет времени ждать, когда он достаточно ко мне привяжется. Если для того, чтобы уберечь от беды, нужно подтолкнуть его в спину, навязать свою заботу и тепло, на которое он так падок, я это сделаю. Не оставлю ему выбора, даже если он отчаянно не хочет разлучаться с вами. Мне ведь не изменить того, что вам эта забава наскучила, а больше защитить его некому. Значит, я должен увезти его в Агарис. Пусть даже силой и против воли, чтобы дать время научиться отличать правду от лжи и самому понять, где и с кем его место. Могу лишь попросить не пускать по нашему следу своих адуанов, но озвучить каждому, кто станет вас слушать, что я похитил герцога Окделла, принудив его уехать со мной.

— Разве он не будет счастлив это сделать?

— Я предприму для этого все возможное, но отнюдь не уверен в своих силах. У него должен быть шанс вернуться. К собственным глупостям или к тому, что действительно окажется ему дорого.

Алва потянулся за гитарой.

— Вы смешны в своей наивности, Эпинэ. Этот юноша действительно деятелен, но он ненавидит делать выбор, предпочитает, чтобы решали за него. Можете считать, что исполнили его прихоть.

— Это вы ее исполнили, но он предпочтет остаться, даже если его будут мучить сомнения.

— Глупости.

— Наивная вера в собственные силы. Сложно довериться тому, кем восхищаешься против воли. Юный оруженосец, приносящий своему эру шпагу и вино, не вправе спорить, когда его называют дураком. Он не может преодолеть свое недоверие и робость, задавая мучащие его вопросы. Обязанность эра — наставлять и учить, и никто, кроме вас, не в силах перекинуть мост через пропасть, выдуманную Ричардом. Как он может научиться слушать, не стесняться собственного любопытства, если вы не считаете нужным с ним говорить?

— Какой я, к Леворукому, вам обоим эр? — спокойно поинтересовался Рокэ.

— Простите, герцог Алва, не хотел вас задеть. Просто мне действительно нужно было услышать, что вы отпускаете Ричарда. Я не испытывал бы угрызений совести, если бы силой увозил его от придворных интриг и навязывал ему себя как источник поддержки и защиты. Но разлучать его с человеком, который ему бесконечно дорог, несмотря на то, что он не готов признаться в этом даже себе… Я не буду чувствовать себя подлецом лишь в одном случае — если он вам совершенно не нужен.

Ворон задумался.

— Откровенность за откровенность, Эпинэ. Сначала это был всего лишь способ одновременно задеть и кардинала, и Штанцлера. Знаете, тем, кто мнит себя вершителем чужих судеб, полезно изредка напоминать, что не все и не всегда будет происходить по их воле. Сильвестр принял свой урок не слишком смиренно, но с моей выходкой спорить не решился. Что касается его известного оппонента, тот возомнил, будто заполучил в свои руки пусть тупой и дурно заточенный, но кинжал, которым меня время от времени можно будет тыкать. Я дал ему понять, что таких забав не потерплю. Как? Правдой. Мне не было дела до Ричарда Окделла. Я завел злую комнатную собачку не для того, чтобы развлекаться, шлепая ее по носу, дабы утихомирить или, наоборот, заставить лаять еще громче. Никто не мог понять причину моего поступка. Ее очень забавно пытались постичь и прощупать многие, чем совершенно извели ребенка, на роль защитника которого вы теперь претендуете. В чем меня только не пытались подозревать! На чем только старательно не ловили… — Алва усмехнулся. — Манрики видели в моем поступке желание им насолить. Взять под защиту владетеля Надора и тем самым помешать захвату весьма достойных земель. Штанцлер тем временем лил елей в уши вашего незадачливого друга, мечтая рано или поздно сделать его знаменем нового мятежа. В этом ему помогала королева, стремившаяся очаровать Окделла, как и всех остальных юнцов, принадлежащих к старой знати. Вашему юному другу повезло, что он стал покорной добычей. В противном случае его судьба была бы незавидна. Я хорошо убиваю и караю, но не умею защищать даже тех безумцев, что этого заслуживают, не говоря уже о глупцах, которые не желают ценить мою помощь или просить о ней. Забирайте своего приятеля, я устал от его глупости. Даже если признать, что до сих пор он выживал только благодаря ей.

Робер почувствовал пробежавший по спине холодок. Без Алвы Дикон действительно погибнет, отпусти он его ко двору. Скорее всего, из-за жадности Манриков, от которой его кое-как спасали стены Надора, но, отправившись в Лаик, он подписал приговор и себе, и даже своему незадачливому кузену.

— Оказывается, в Агарисе совсем не так плохо, — усмехнулся он.

— Как говорят, везде, где нас нет, довольно весело и приятно.

Значит, он должен добиться, чтобы Алва защитил Дикона от кансилльера и королевы. Ричард, с его больной рукой, сероглазой наивностью и пересохшим от жара горлом, казался идеальной жертвой. Верить в то, что такое нелепое существо выживет, выкарабкается из плена собственных иллюзий, мог только настоящий безумец.

— Агарис — не самое веселое место. Оно даже гнетет, серые стены храмов все время давят чем-то не до конца пережитым, непонятым. Но вы сказали, что объясняться с Ричардом не желаете, бросать вызов навязанной ему судьбе не хотите, а значит, я просто обязан хотя бы попробовать его уберечь. От чужих войн, в которых он ничего не смылит, от ваших врагов, ваших друзей и ваших женщин.

— Вопрос в том, как далеко вы готовы зайти в своей заботе.

— Очень далеко, особенно теперь, когда вы расписались в своем безразличии. Прошу меня простить, я вынужден вас покинуть. Если вы желаете освободить герцога Окделла, мне надо многое успеть до отъезда.

Алва кивнул, прикрыв глаза руками, и провел ими к вискам.

— И все же мне интересно, что вы намерены предпринять?

Робер искренне надеялся, что Ворону действительно интересно, поэтому и покинул комнату, оставив вопрос герцога без ответа.

Рината уже закончила с уборкой и сидела в углу комнаты, штопая одежду. Подняв на Робера глаза, она улыбнулась, словно почувствовав, что у него будет к ней просьба. Все же женщины всегда понимали его лучше мужчин.

— Вы не могли бы достать мне к вечеру восковых свечей, сладкого вина и шадди?

— Шадди не смогу. В лагере не найдется всего необходимого для того, чтобы его приготовить.

Он вздохнул. Значит, придется надеяться лишь на собственное, а не дымящееся в кубке здравомыслие.

— Ничего. Могу я обратиться с еще одной просьбой?

— Конечно.

Он наклонился к ее уху. Девушка вздрогнула, но, сжав кулаки, сдержалась, не отпрянула, даже ненароком коснулась его плеча.

— Донесите Проэмперадору, что я просил вас померзнуть ночью у флигеля, не подпуская к дому солдат, чтобы те не услышали или не заметили ничего подозрительного.

— Мне и впрямь покараулить? — Рината была замечательным созданием, она даже не стала расспрашивать, что он задумал.

— Так было бы достовернее. — В конце концов, Ричард мог начать слишком громко отставить свою честь, на которую никто, в общем-то, покушаться не собирался.

— Хорошо, я выполню вашу просьбу. Могу я еще что-нибудь для вас сделать?

Он вздохнул.

— Разрядить пистолеты герцога Алвы? Спрятать его шпагу? Нет, об этом просить не буду, он слишком осторожен, чтобы подпустить кого-то к своему оружию. Просто пожелайте мне удачи, Рината.

Девушка кивнула.

— Удачи, сударь.

Робер чувствовал, что ее доброе пожелание лишним не будет.

***

— Приказал, ну как не приказать, — хмыкнул Жан. — Скажу я вам, в рубашке вы родились, маркиз, не иначе. Таких дел натворить и целехоньким остаться — это уметь надо.

— Просто хотел убедиться, что посты будут предупреждены о том, что я могу покинуть лагерь, а на конюшне мне дадут лошадь.

— Дракко берите. Монсеньор сказал — сразу видно, что конь к вам привязался.

— Герцог Алва очень щедр.

Адуан улыбнулся.

— Великий человек, как ни посмотри.

Покончив со всеми приготовлениями и вернувшись домой, Робер обнаружил на столе бутылки вина, горячее рагу в котелке и связку свечей, но не нашел Дикона. Это было даже к лучшему. Воспользовавшись отсутствием Окделла и тем, что в окне спальни напротив было темно, он расставил несколько свечек так, чтобы, будучи зажженными, они освещали постель, но не мешали тому, кто будет наблюдать за запланированным им представлением со стороны сада. Разыгрывать пьесу Роберу не хотелось совершенно. Чем больше он думал о своем плане, тем более нелепым и бесчестным он ему казался, но отступать было некуда. В последний раз убедившись, что обзору ничего не мешает, он отнес в спальню несколько бутылок вина и, поставив их рядом с кроватью, отправился ужинать.

Настроенный крайне воинственно Ричард вернулся, когда уже стемнело. В этот раз мириться он не желал.

— Поешь? Еще не остыло.

— Я не в настроении.

Юный герцог скрылся в спальне, сердито хлопнув дверью. К несчастью для него, книги Алва конфисковал, и оставалось только пить щедро предложенное Робером вино, а это у Повелителя Скал не слишком хорошо получалось.

Когда Робер переступил порог комнаты и нарушил его уединение заранее заготовленной речью, Дик быстро сдался его лжи и своей скуке.

— Прости, что был так резок с тобой. Разумеется, ты вправе сам распоряжаться своей судьбой.

— Ты очень расстроил меня, Робер. Я понимаю твое желание познакомить меня с Альдо Раканом, но сейчас это было бы несвоевременно. Мне еще слишком много нужно сделать здесь.

— Я все уяснил. Когда ты решишь к нам присоединиться, будешь встречен с радостью. Выпьем за примирение?

Он лихо вытащил пробку из бутылки зубами. Ричард улыбнулся и поднял стакан:

— За дружбу.

Вот как раз с этой благородной привязанностью Робер и собирался распрощаться. Дик вряд ли простит ему сегодняшнюю выходку.

— Давай обойдемся без грустных историй и разговоров о политике. Сейчас я расскажу тебе о годах своего ученичества в Лаик и веселых солдатских попойках, а ты развеселишь меня своими забавными историями.

— Но я их все тебе рассказал, Робер.

— Пойдем по второму кругу.

Заставить Дикона смеяться до слез оказалось нехитрым делом. Не прошло и получаса, как Дик катался по залитой вином кровати, хохоча так, что на длинных ресницах выступили слезы.

— …пришло в голову украсть рясу. Представляешь, этот негодник почти неделю ходил к даме под видом ее духовника прямо под носом у ревнивого мужа, а тот не только сам его впускал, но и был щедр на пожертвования, на которые Мишель потом устраивал пирушки.

Робер, глядя на захмелевшего Ричарда, лишь улыбался. Дик был обаятельным мальчиком. Яркие от вина пухлые губы, прямой нос и удивительно красивые глаза, поблескивающие в свете свечей. Возможно, он был слишком молод, чтобы женщины воспринимали его всерьез, но успех был уже не за горами. С таким стройным телом и тонкой талией найти возлюбленную и даже богатую невесту ему не составит труда, так какого Леворукого он намерен вручить все это Ворону? Потому что иначе юность и свежесть Ричарда вообще никому не достанутся? Веский довод. Сомневаться в своем выборе не время. Но, несмотря на эти увещевания, Робер был печален. Ну не любил он распоряжаться чужой судьбой.

— Здесь жарко. Давай откроем окно?

— Не стоит, ты не до конца выздоровел. Может, мундир снимешь?

Дик кивнул, избавляясь от лишней одежды. Мелькнувшие в вороте рубашки тонкие ключицы не вызвали у Робера ничего, кроме тоски. Все же, подавшись в качестве наемника в Гайифу, Робер был бы совершенно несчастен. Придвинувшись к Ричарду, он открыл для него еще одну бутылку.

— Твоя очередь.

— Ох, Робер… Боюсь, Суза-Муза — не такой затейник, как твой брат. Я так счастлив, что тебя встретил.

— Давай за нашу удачу.

— За Людей Чести. — Дик вскочил на ноги, сочтя, что подобные тосты заслуживают торжественности, и почти залпом опустошил половину бутылки. Закашлялся, вино потекло у него по подбородку и шее алой струйкой. Стерев ее рукой, Дикон рассмеялся, облизав пальцы. Роберу показалась, что за его спиной в окне мелькнула темная тень. Поймав тонкое запястье Дика, он рванул его на себя. Юноша не устоял на ногах, рухнув ему на колени. Ласкать это ясноглазое чудовище, как даму, совершенно не хотелось, и Робер принялся его щекотать.

— Ты чего? — фыркал Ричард, но, кажется, выходка друга у него ни отвращения, ни возражений не вызвала. Хохоча, он ужом извивался в руках Робера, пытаясь добраться до его ребер и отомстить. Понимая, что такими действиями он никого не спровоцирует прервать их веселье, Робер, тихо выругавшись, поцеловал Дика в губы. Те оказались немного обветренными и сладкими от вина, но совершенно не вдохновляющими на дальнейшие подвиги. Зато он заработал удар кулаком в грудь, довольно болезненный и неожиданно сильный. Все же взбешенные мальчишки — это не игривые девицы.

— Робер, что ты творишь?

— Чем я хуже твоего монсеньора? — хрипло — воздуха в легких после пинка категорически не хватало — задал он вопрос, на который совершенно не желал знать ответа, и повалил Дикона на кровать. Тот шипел, царапался и кусался, словно подружка Леворукого.

— Прекрати сейчас же! Иначе я никогда тебя не прощу!

— Простишь, ты у нас покладистый. Я же видел во время купания… Ты этого хочешь.

— Нет! — Просить Ринату покараулить было отличной идеей. Дикон, отстаивая свою честь, орал так, словно его жевали ызарги. — Ты все не так понял! Ты мне не нужен!

— Да ладно. — Робер решительно перехватил запястья, глядя в разгневанные глаза своей жертвы. — Своему эру ты, кажется, готов был отдаться в обмен на пару одолжений.

— Это другое.

— Потому что мне нечего тебе дать?

— Все не так! — Дикон попытался ударить его коленом. — Я люблю его! — От обиды за вырванное у него недостойное признание Дик закусил губу, сражаясь с начинающейся истерикой, зато перестал брыкаться. — Люблю… А тебя ненавижу, слышишь, ненавижу…

Робер отпустил его запястье, и Ричард тут же спрятал в ладонях пылающее лицо.

Окно, ведущее в сад, разлетелось осколками. Герцог Алва перемахнул через подоконник и вежливо попросил:

— Эпинэ, вы не соизволите слезть с моего оруженосца?

Робер выполнил бы это указание с превеликим удовольствием, но Дик успел спихнуть его с себя раньше и, бросившись к своему эру, вцепился в его рубашку, пытаясь что-то объяснить заплетающимся языком. Рокэ ласково взъерошил его растрепанные волосы.

— Я солгал, чтобы он меня отпустил! — Звучало крайне неубедительно, учитывая, что рука юного глупца держалась за Ворона так крепко, что вырваться можно было, лишь разорвав ткань сорочки.

— Все это, бесспорно, очень интересно, юноша, но сегодня я не настроен выслушивать ваши глупости. До утра вы будете молчать и повиноваться.

— Но…

Герцог заткнул ему рот поцелуем. Кажется, Алве такие выходки доставляли больше удовольствия, чем Роберу.

— Пристрелить бы вас за ваши представления, маркиз, — сказал Алва, оторвавшись от своей вмиг притихшей добычи. — Но судьба к вам благоволит, иначе почему порох в моих пистолетах оказался сырым? Что насчет шпаг?

— Не надо, — взмолился Дикон.

— Что ж, благодарите своего спасителя, Эпинэ. — Подняв Дика на руки, он перенес его за окно и сам выбрался в сад тем же путем. — Рекомендую вам спать в другом месте. Во-первых, вы простудитесь, а во-вторых — обогатитесь совершенно ненужными знаниями о чужой личной жизни. — Схватив под локоть Дикона, он потащил того к двери черного хода в собственную спальню.

Робер, поднявшись с кровати, со вздохом потушил порядком оплывшие свечи. Только пожара ему этой ночью не хватало. В комнате напротив, наоборот, вспыхнул свет. Толкнув своего раскрасневшегося оруженосца на постель, Алва пригвоздил его глупую голову к подушкам гневным взглядом и сбросил мундир и рубашку. Дикон встретил его не слишком ласково, короткие ногти скользнули по спине Алвы, оставляя свежие розовые борозды поверх старых шрамов. Он пытался что-то объяснить, увернуться от поцелуев, но, в отличие от Робера, Ворон предпочитал не рассуждать о грехах, а совершать их. Движения рук Дика стали плавными и ласковыми, теперь они гладили и разминали чужие мышцы, лаская плечи. Когда обтянутые штанами стройные ноги обхватили бедра Ворона, в сторону окна, предостерегая от дальнейшего неуместного любопытства, полетела сорванная с Дика рубашка. Эпинэ с облегчением вздохнул и уже собирался уйти в другую комнату, когда услышал тихий грудной смех:

— Может, я и не способна незаметно извлечь пули из пистолетов, но мне ничего не стоило опрокинуть на них кувшин с водой.

В лунном свете кожа прятавшейся за яблоней Ринаты выглядела сверкающей, словно первый снег, а темные глаза казались не менее хмельными, чем взгляд Ричарда. Подойдя к подоконнику, она подолом юбки стряхнула осколки, прежде чем протянуть руку.

— Я могу войти или вы предпочитаете наблюдать за чужими забавами?

Он взял чудь подрагивающие пальцы и поднес их к губам.

— Здесь сыщутся более достойные поклонники.

Она освободила ладонь и погладила его колючую щеку.

— Но мне нет до них дела… Только ты. Другой не нужен.

Он сжал в ладонях тонкую талию, поднимая девушку над подоконником. К Леворукому всех эров, оруженосцев и их гайифские страсти. Она была чудо как хороша, пахла слаще вина, робкими прикосновениями к плечам кружила голову сильнее касеры.

— Идем в другую комнату, — Рината прикоснулась теплыми губами к его лбу. — Замерз весь.

— Согрей, — попросил он.

— И ты меня. За тем и пришла.

***

Он не знал, рад ли своему одинокому пробуждению. На столе дымилась горячая каша, щедро политая мясной подливой, среди разбросанных одеял на постели затерялась шелковая лента. Иногда жаль, что безумные страсти и забота — еще не любовь. Что порой чего-то не хватает даже самой ласковой руке, если сердце не сжимается от грусти, предчувствуя скорое расставание.

Он быстро позавтракал и собрал немногочисленные вещи, которые могли пригодиться во время путешествия. Задумался, не написать ли Ричарду письмо с искренними извинениями, но решил, что не стоит, и вышел на улицу.

Земля сверкала от первого снега. Он приветливо хрустел под подошвами сапог, игривой поземкой кружа по дороге.

— Знала, что уйдешь, не простившись. — Закутанная в шаль Рината улыбнулась ему, выскользнув из калитки тихо, словно кошка. — Конюхов на завтрак позвала, чтоб не задержали лишними расспросами.

— Извини, — оторвать взгляд от ее сочных зацелованных губ было трудно.

— Даже не взглянешь, как все устроилось? Пойдем, — она взяла его за руку, потащив в сад.

Ричард Окделл не постеснялся использовать своего эра как подушку и сладко сопел, уткнувшись носом в его шею. Лица Ворона за спутанными волосами рассмотреть было нельзя, но то, как собственнически его рука сжимала бедро Дикона, свидетельствовало, что он намерен защищать своего оруженосца не только от раннего холода.

— Не знаю, к лучшему оно или нет.

— Только время покажет, — кивнула Рината. — Позволь, провожу.

— Идем.

Она так и не выпустила его руку. Стало стыдно, что он не смог найти нужные слова для прощания.

— У меня впереди длинный и непростой путь.

— Знаю. В попутчицы проситься не стану, но мы еще свидимся.

— Мне бы хотелось, — не стал лгать он. Даже если теплой руки мало, с ней как-то проще.

— Значит, положимся на время. У меня его много. Я ждать умею.

Они подошли к конюшне. Он принялся запрягать Дракко, а она стояла в дверях, разглядывая его так жадно, словно хотела запомнить навсегда. Роберу от ее взгляда стало приятно и немного грустно.

— Идут. — Рината снова подкралась и, обняв его за талию, поцеловала в шею. — Прощай.

Когда она выбежала из конюшни, он пошел следом, ругая себя за грубость. Нужно было отыскать слова благодарности, сказать, что он тоже будет очень надеяться на встречу. Вот только увиденное у ворот заставило его застыть на месте. К конюшне вели их следы, а вот обратных не было. Словно красавица растворилась в воздухе, едва переступив порог.

— Я понимаю, что вам стыдно смотреть мне в глаза, Эпинэ, но придется.

Он выпрямился и прямо перед собой увидел Алву.

— Да дело не в вас, герцог…

Ворон заметил следы.

— Странные создания ходят за вами по пятам. Впрочем, они настроены крайне благосклонно, и вреда от их покровительства не будет.

— Как герцог Окделл? Ненавидит меня?

Алва хмыкнул.

— Ему было не до порицания вашего безнравственного поступка. Он изволил дважды принести себя в жертву моей распущенности, а сейчас крайне обижен, что я пренебрег его утренним растлением, отправившись куда-то ни свет ни заря.

— Избавьте от подробностей. Хватит их с меня…

— А для чего вы тогда заглядывали в чужие окна?

Робер вскинул голову.

— Теперь он что-нибудь для вас значит?

— Скажем так: не будь ваша постановка такой убогой и сумей вы зайти в ней немного дальше, шпагой я бы все-таки воспользовался. Что касается дальнейшей судьбы герцога Окделла… Он категорически отказался меня покидать и намерен впредь стать единственным, кто будет вынужден страдать от моей похотливой натуры. Чем это обернется, ума не приложу, но я заставлю его соблюдать осторожность. Поверьте, справиться с его выходками мне не составит труда, с любовником я буду более строг, чем с оруженосцем. — Герцог достал кошелек и швырнул его Роберу. — Вам предстоит долгое путешествие. Хотите проявить гордыню — бросьте его в первый же овраг.

— Не хочу. Спасибо.

— Вы, оказывается, менее безнадежны, чем кажетесь. — Ворон подошел к стойлу и, потрепав Дракко по гриве, направился обратно к воротам. — Я бы хотел сказать: прощайте, Эпинэ.

— Увы… Мы ходим одними дорогами, хоть и с разными целями. Берегите Ричарда.

— Непременно.

Оставшись в одиночестве, Робер спрятал кошелек на груди. Как же он устал от этой войны… Соскучился по Матильде, Альдо и даже по вареной, чтоб ее, моркови. Нужно возвращаться в Агарис. Там Мэллит, а значит — и дом… Он ведь не там, где тепло, а с теми, кого сам хочешь согреть.