Последний

Юлия Рымкевич

Последний.

Никогда ещё утренний подъём не требовал от Ивана таких усилий.

Что ж, не позволяй себе накануне ответственного дня сорваться с катушек… А если уж сорвался, то будь любезен – не ной теперь, не кряхти и не сыпь проклятиями: крепись, как можешь. Набери необходимый темп привычными немудреными действиями: включи чайник, поверни кран, воспользуйся полотенцем, открой холодильник, закрой холодильник…

Иван вдруг замер посреди кухни и в следующее мгновение рысью пустился в прихожую, нашёл на тумбе кожаную чёрную папку, проверил деньги, билеты, документы и, вздохнув с облегчением, побрёл обратно.

Мутная дурнота принималась терзать его при каждом неосторожном движении. Он брился и старался гнать от себя мысли о вчерашней встрече, о навязчивом образе Вероники, как и своё возмущение, странно преувеличенное, между прочим.

« Ты мой? – вставал перед ним строгий, упрямый вопрос, который смог бы звучать властно, если бы она не была так неуверенна в себе. – Скажи мне это!». Он едва не порезался и стал смывать остатки пены, фыркая от прикосновения ледяной воды и от досады – на неё, на себя, на весь вчерашний вечер, в котором уже ничего поправить невозможно.

Только в такси, замкнувшись в привычном пространстве, где мягко журчало радио и безопасным казался мир за стеклом, он смог туда вернуться мыслями без неприязни. В какое-то мгновение захотелось набрать её номер. Он вспомнил её лицо, горькую усмешку и странные слова: «А ведь я умираю. Ты не позвонишь. Всё так и должно быть».

Это несправедливо. Если это правда, то это чудовищно несправедливо по отношению к нему. Если это ложь… Таксист, ухарски ведущий машину по ещё пустынному бульвару, круто вывернул руль при повороте и резко затормозил перед пешеходным переходом: девушка в короткой дублёнке от неожиданности отпрыгнула, раздражённо взглянула из-под капюшона. Иван с интересом разглядел её через своё пассажирское окошко: «Ну вот, - подумал он, - вечные жертвы мужской несправедливости. Как надоело…».

Он давно знал Веронику – с тех пор, когда и не надеялся, что – будет время - и в его жизни появится такая девушка. Или не одна такая девушка, что больше соответствовало действительности…

Иван никогда не рисовался перед девчонками, не подтрунивал над ними, не отпускал в их адрес язвительных замечаний, к сложной тактике пренебрежения к противоположному полу со стороны других ребят относился без понимания – он сам смотрел на них с ласковым вниманием, признавая их красоту, их превосходство, надеясь, что когда-нибудь одна из них заметит за этим взглядом что-то, необходимое ей. Но всё выходило иначе. Поэтому, наверное, и смотреть с годами он стал по-другому: так, что заставил сказать тогда её, сидящую напротив в наполненной пеной ванне: «Боюсь тебя жутко!».

Ему это польстило. Он с удовольствием перебирал тонкие пальцы на её узкой ступне и чувствовал себя превосходно.

И вдруг: «Я умираю». Зачем? Для чего? Она так одинока, что ей некому сказать об этом? А сказать необходимо? Что ж, спасибо за доверие…

Есть же у неё родители, подруги, в конце концов? Почему он? Немыслимо.

Значит, всё-таки ложь? Нелепый шантаж?

Вопросов было столько, что при мысли о том, что – набери её номер – и хотя бы на часть из них придётся ответить, решение не звонить вовсе далось ему с лёгкостью.

Он успевал в аэропорт до пробок. Можно будет без спешки оформиться на рейс и пару часов покемарить в самолёте, пока сотрудники мюнхенского представительства компании, во благо которой был направлен созидательный Иванов труд, не встретят его на той стороне и не проводят в просторный светлый офис в административной части красивого старинного города.

На эту поездку Иван рассчитывал не менее, чем руководство компании. Он вспомнил, с каким напускным равнодушием в конторе ждали, кому доверят работу с немецкой веткой и какими тягостными были последние дни ( любят они накалить страсти: стимулируют мотивацию, надо полагать). А тут ещё плановый переход с зимы на весну: в воздухе то мечутся белые хлопья, то наискось режет дождь; и суетливое оживление перед главным весенним праздником: толпы людей месят грязь, обильно припорошенную снегом, нежно алеют и желтеют тюльпаны за обшлагами пальто, прикрываемые от порывов дерзкого ветра. На дорогах заторы, и Мюнхен грезился ему в неясных очертаниях размытой картинки за лобовым стеклом, с которого «дворники» лениво смазывали снег и влагу, возвращая к действительности.

Он припомнил, как наитием угадал намерение движущейся по коридору за стеклянной перегородкой Знаменской, как невозмутимо свернул лишние окна на дисплее компьютера - на высокой ноте оборвалось Аськино восклицание – и с улыбкой принял необходимые документы и сдержанные поздравления. Позже, в кабинете шефа, он довольно бойко изложил свои соображения по поводу изученного материала и целей предполагаемых переговоров и вышел уже оттуда твёрдой поступью человека, наделённого полномочиями.

Два дня ушло на подготовку, он всё успел, он предусмотрительно отказался от дружеского чествования, которое ему устроили, справившись с негативными эмоциями, сослуживцы. Он выехал вчера из конторы в то время, когда обычно плотный поток машин едва тянулся по проспекту, и вдруг неожиданно легко перестроился в нужный ряд, который увлекало к развязке на площади не скорое, но поступательное движение, а дальше, свернув на улицу, обнаружил её полупустой и весело покатил по расцвеченному вечерними огнями влажному городу. Сизые сумерки были прозрачными, за ними угадывалась завтрашнее погожее утро, и тогда от переизбытка чувств он позвонил Лешему.

-Олешев! - сказал он и, уловив звуки женского смеха в тех пределах, в которых находилась Ромкина трубка, спросил: - Ты где?

После невнятного окончания фразы, не предназначавшейся Ивану, Леший ответил:

-Ты знаешь, я только что выяснил, что чуть ли не вся параллель сохла по мне, Вань. Я даже не удивлюсь, если и ты признаешься в этом. Треклятые «Одноклассники», Вань! Я у Тани Рублёвой! Ты был почти недоступен последние дни, мы не смогли тебя найти. Причаливай к нам, дружище!

Иван тогда почувствовал, как меркнет честолюбивая радость и, увидев на углу дорожный патруль, опустил руку с трубкой. Когда он снова поднёс её к уху - там вовсю гремел новый хит, раскрученный популярными радиостанциями, слышались нестройные голоса. Иван нажал на кнопку, оборвав связь. Рядом на бежевом сиденье отливала дорогим лоском кожаная папка с бумагами, предназначенными для поездки. Если бы Леший оповестил его о том, что на этот вечер его пристанищем стал очередной бар (обычно это было сумрачное заведение без прошлого и будущего где-нибудь между круглосуточным магазином цветов и салоном сотовой связи), он бы поблагодарил покорно и отправился домой, но уютный жёлтый свет дружеских кухонных посиделок поманил его…на час-полтора…не больше. И в одно мгновение Иван решил, что встреча с одноклассниками – это то, что ему сейчас необходимо. Кроме всего прочего, чем это может быть чревато? Давно не виделись, все будут держаться поначалу чинно, а пока народ раскрепостится, он уже успеет и себя показать, и на остальных посмотреть и откланяется своевременно…

Он искал дом Тани Рублёвой – той Таньки, которая с ходу запоминала заданные наизусть стихотворения за пять минут до начала урока литературы, или, замерев на мгновение взглядом, на одном дыхании подбирала любую мелодию, смело зажимая аккорды на дребезжащей гитаре. Той Рублёвой, которая после торжественной выпускной линейки в белом фартуке стояла на курилке за школьным двором в их мужской компании и пила пиво из трёхлитровика, а мимо идущая завуч неожиданно благодушно улыбнулась им – и их испуг сменило разочарование и даже страх: всё, отрезанный ломоть! Как можно чувствовать себя в безопасности, если даже завуч, завидев их с сигаретами и пивом, снисходительно улыбается им, вдруг разом осиротевшим, осознавшим, что долгожданная свобода имеет пудовый вес, а те, кто стояли раньше между ними и теми территориями, которые им предстояло теперь освоить: родители, учителя, прочие жандармы – сделали ручкой и отошли в сторону. «Отвалили!» - констатировала Танька с ухмылкой, но не было радости в её голосе.

Он зашёл в тусклый подъезд, оценил обстановку: лифт, хмуро дожидающийся свою жертву, усеянный бумажной рекламой выщербленный кафельный пол, единственную уцелевшую жестянку с номером на одной из квартирных дверей и, прикинув, что её квартира лишь ненамного выше, стал подниматься по лестнице. Даже перемахивал через несколько ступеней, думая о тех, кого встретит там, наверху.

Любопытно было, что их так развлекло в момент, совпавший с его звонком, но к тому времени, когда Иван пересёк пределы Таниной квартиры, веселье поутихло. Подбираясь со своим пальто под груду ухватившихся за вешалку вещей, он разрушил непрочное сплочение и принялся восстанавливать конструкцию, пока Таня не сгребла одежду в охапку и не кинула через открытые двери в комнату на диван. Всё это время он слышал голос из кухни, выделявшийся для него на фоне других голосов – хрипловатый, негромкий, привыкший быть услышанным. Он шагнул навстречу этому голосу, будто на следующую ступеньку своей жизни и единственная мера вещей, которая занимала его ранее – куда вела она: вверх ли, вниз – была здесь не кстати.

Вероника стояла с сигаретой перед раскрытым в темноту окном, и было по-прежнему что-то снисходительное даже в дружелюбной, простодушной улыбке, для него предназначенной. Внимательные тёмные глаза, быстрые, напряжённые движения, нарочно громкий голос – это была она и то, что было когда-то причиной его тайного любования – всё это заострилось, умножилось, выросло из девчоночьего обаяния в красоту какого-то резкого, опасного свойства.

-Узнаёшь? – она легко скользнула навстречу, тронула губами его щёку, засмеялась над тем, как неловко он приспосабливался к низкому столу, занимавшему половину кухни, складывая своё большое тело.

-Это его теперь не узнать! – Олешев, распаренный и томный, похожий на взъерошенного фавна, хозяйничал возле посудного шкафа. Он знал, что посредством внешних данных успеха у женщин ему не снискать и следовал давно опробованному методу, виртуозно исполняя роль радушного хозяина. – Поищи у него в карманах – там должен быть галстук. Возможно, не один…

-Галстук в машине.

-Ты ещё и на машине? Не знал, с кем поимеешь дело?

-Нет-нет, мне завтра ехать. Я повидаться.

Но Олешев, перекинув через руку серенькое полотенце, уже склонился к нему с запотевшей, из морозильника, водкой.

В школьные годы сущим мучением для Лешего становились уроки физкультуры. Пробежав по стадиону положенное для кросса количество кругов, сначала потешались над ним пацаны, вольготно рассевшиеся на скамьях, поплёвывающие под ноги. Потом дружно хихикающей кучкой к ним присоединялись девушки. Физкультурник Пал Иваныч (лысый, поджарый, робкий) выключал секундомер и подходил к ним, чтобы огласить результаты. А Леший всё бежал и бежал – не ускоряя, и не замедляя движения, обречённо, и его щёки пылали на противоположном крае стадиона. И в тот день, с которого началась их дружба, приближающегося к финишу Олешева пнул под зад подобравшийся к нему с тыла Володька Егозин, был в их классе такой парень. Леший замер от унижения и, пролетев по инерции над финишной чертой, рухнул на каменную крошку. Класс плотоядно заурчал. Иван, у которого, кстати сказать, давно руки чесались по адресу Егозинской физиономии, молча подошёл и двинул тому по шее. Но удивил сам Леший: неожиданно окрылённый поддержкой, он взвился с земли и коршуном налетел на обидчика. На этот раз избыточная его масса помогла ему одержать однозначную победу. Помнит ли об этом Олешев? Если помнит, то он – один из немногих, простивших Ивану благое дело…

Вполне можно было предугадать, что конкурентов Лешему Иван здесь не застанет. Интересно, как он это провернул?

- Я сначала увидела клетчатые штаны, - рассказывала Рублёва, устраивая на тарелке Ивана салат и какую-то снедь, - и даже растерялась, когда они направились ко мне, эти штаны…

Она громко смеялась, а Иван силился понять, о чём идёт речь и как это соотносится с заявлением Лешего о встрече с одноклассниками.

-…потом я вижу эту чудную физиономию перед собой и понимаю, что день прожит не зря! Столько энергии в одном человеке, подумать только! Я в миг забыла, куда и зачем ехала.

-Таня фотографирует для журналов, - пояснил Олешев Ивану, игнорируя его тяжёлый взгляд.

-Да, мы закинули мои работы в редакцию…не думаю, чтобы это было к спеху…ну да ладно. И как раз на сегодня мы договорились c Вероничкой. Мы ведь так и дружим с тех времён, Иван. А тут и ты звонишь! - Таня была в восторге.- Как хорошо, что ты приехал. Иван!

Она подняла наполненную рюмку.

-Мы посчитали, - она интимно переглянулась с Лешим, - что не виделись друг с другом около тринадцати лет. Чёртова дюжина! Жизнь у всех сложилась так по-разному, но спасибо случаю, который свёл нас сегодня вместе…

Интересно, отметил тогда он, что если когда-то неплохо знал человека, больше заметны изменения, произошедшие не С ним, а В нём. Не отразившиеся на его лице, внешнем облике, а нечто другое, изменившее его движения, интонацию, взгляд. Случается, что с трудом узнаёшь человека по прошествии времени, а стоит ему улыбнуться, протянуть руку, заговорить – и никакого значения это уже не имеет: ни его поникшие плечи, ни его с проседью борода. А бывает: тот же молодец, но всё другое – и человек чужой, а заново узнавать и лень, и нету времени…Всё меньше его, времени, остаётся.

Рублёву бы он узнал даже при смене пола и имени, это точно. По её огромным наивным глазам, восторженным возгласам, среди которых часто различалась весьма нецензурная брань. Когда-то, вхожая со своей гитарой и репертуаром, исполняемым на трёх «блатных» аккордах, в любую дворовую компанию, Танька была любительницей поддержать какую-нибудь неоднозначную идею – сразиться с компанией соседнего района, например.

Стенка неслась на стенку до тех пор, пока первые оплеухи не повергали Рублёву в миротворческий экстаз. Девушка высокая и физически развитая, Рублёва старательно разнимала противников. Потом вместе пели и пили, гроздьями обвесив парковые беседки.

Вероника… Ему показалось, что теперь прямо и без всякого напряжения он может смотреть на неё – совсем не так, как в прежнее время, когда схватишь, бывало, её взглядом и терпишь эту мучительную минуту, больше всего желая прекратить это её беспечное движение, вторгнуться в её весёлую, лёгкую жизнь, и больше всего страшась, что она заметит, о чём-то догадается.

Она брала орехи и, наклонив голову, слушала слаженный дуэт Рублёвой и Лешего и вдруг вопросительно и напрямик посмотрела на него.

Иван пожаловался, что накурено и попросился прогуляться в комнату, но было сказано, что спит ребёнок, поэтому к его услугам – сортир и лестничная площадка. Он сделал знак Лешему, тот задом шёл до самых дверей. Рублёва смеялась.

-А что тебе не нравится? - пожимал плечами Толик, когда они стояли во влажной тьме под подъездом. –А впрочем, тебе всё не нравится. Что, надо было в ресторан их тянуть?

-Да в ресторан бы я и не поехал – что я не видел в ресторанах?

-Ну, так в чём дело?

-Не в чём, а в ком, Леший – дело в тебе. Не ври мне больше, ладно?

-Да это ложь во спасение! Посмотри на себя, яппи! Ты приторен, ты рафинирован. Ты слеп и глух.

Иван рассказал про Мюнхен, Леший восторженно петлял вокруг, пока они снова поднимались наверх.

Потом они ему помнились уже такими, каким он сделался сам : ласковыми, расслабленными, окутанными запахами дождливого гулкого вечера, проникавшего в раскрытое окно, и Вероника в этом окне, и скрип качелей из темноты - навязчивый, безрадостный, несвоевременный звук, и её внимательные глаза очень близко от его лица: «Поехали?» - «Поехали». Её прямая, тонкая спина перед ним, заведённая назад, ищущая его, рука.

Он оставил Лешему ключи от машины, чтобы тот наутро отогнал её на стоянку.

В такси она смело льнула к нему, и Иван, который бы делал то же самое, начни он это делать первым, со смехом ловил её запястья и мягко поглаживал по плечу, многозначительно кивая на шофёра. Она дурачилась, показывала язык зеркалу заднего вида, а потом притихла у него на коленях.

В магазине, куда они заехали за спиртным – и он долго выбирал перед дубовыми стеллажами – она продолжала резвиться, тянула его за рукав, заглядывала в глаза, громко говорила какие-то совершенно пьяные вещи. Теперь он вспоминал об этом мрачно и неприязненно, но тогда он, кажется, подумал, что просто давно не делал покупки с девчонками.

У неё они шумно раскидали одежду, купленные апельсины, что-то опрокинули, обо что-то он с размаху дался локтем, и она, глядя вверх тёмными своими глазами, целовала ушибленное место.

Но это всё было актуально вчера и только, а вот потом…

-Слушай…ты слушаешь меня? – спрашивала она шёпотом, когда с привычным умиротворением он выкуривал положенную сигарету.

-Да, - улыбался он.

- Можно я тебе скажу?

-Да, - улыбался он.

-Ты знаешь…вернее, ты не знаешь: я ведь скоро умру. Я к тому, что я так рада, что мы увиделись…Ты не представляешь.

Он привык к необходимости «всё обсудить», свойственной женщине в обстоятельствах подобного рода. Но как отнестись к э т о м у - он не знал…

-А что с тобой?

-Неважно, одна штука – она у меня с детства, но скоро всё пройдёт…насовсем. Понимаешь? – она усмехнулась и, раздетая, без малейшего стеснения, но и без нарочитой грации движений, прошла за барную стойку, которой в её крохотной квартире были разделены кухня и единственная комната.- Давай почищу апельсинчик тебе, хочешь?

Она вернулась с тарелкой, стала есть апельсин, запивая виски.

-Но ты ведь теперь мой? Правда?

Иван почувствовал, что ничего не желает он сильнее, чем тотчас же, в это же мгновение, навсегда покинуть и её дом, и её саму, насколько бы искренним не было её внезапное заявление.

Преодолевая немоту, он лихорадочно соображал, чем заполнить паузу. И решил вторить ей – бесстрастно, холодно говорящей о собственной скорой смерти.

-Музычка есть у тебя?

Что-то погласло в её внимательных глазах.

-Сейчас поставлю, подожди.

Она склонилась перед компьютером, пощёлкала мышью, из колонок полилась какая-то звучная, глубокая тема. В другое время ему бы понравилось.

Вытянув ещё пол часа, он стал одеваться, вполне внятно объясняя, что летит утром по важному делу, что вернётся –позвонит.

-Ты не позвонишь, - сказала она просто, глядя снизу вверх.

Он обнаружил, что неверно застегнул рубашку – пуговица сверху осталась лишняя, накинул пиджак, пошёл в сторону тёмной прихожей, потом вернулся, склонился над ней:

-Мне и вправду нужно ехать. Ты поспишь – всё будет хорошо…

Вот оно! Пьяна. Приступ жалости к себе нужно было с кем-то разделить.

Только вот методы, конечно…Ну да Бог с ней, он её и не знал никогда толком, что за человек, чем дышит?

Ровный ход машины усыпил Ивана и очнулся он уже на вираже перед въездом в аэропорт. Он сидел, завалившись на бок, шею поламывало, глаза жгло. Ему стало жаль себя потому, что свободу приходилось урывать жадными глотками, что взятый темп не гарантировал ему стопроцентного успеха, но трясло на взлёте так, как всех трясёт, пока запущенная машина набирает ход. С кем-то честолюбивым, упрямым – с тем, кто сидел внутри - было договорено не опускать глаз долу, когда тебя считают клерком, когда тебя гоняют, как клерка, когда ты и есть не более, чем десятый исполнитель задачи, которому недоступно даже созерцание результата, потому что ты лишь звено между ничем и менеджером, и единственная цель, кажущаяся реальной, - это сместиться на следующую отметку по шкале корпоративных ценностей.

Вынув из багажника дорожную сумку и рассчитавшись с шофёром, Иван встал перед входом в аэропорт, задрав голову и глядя в небо, нависающее сизыми облаками. Он набрал Лешего.

В квартире Рублёвой телефон, оставленный на кухонном столе, захрипел сигналом милицейских позывных. Ребёнок, разбирающий в дверном проёме цветную пирамидку, округлившимися глазами воззрился на жужжащий аппарат. За его спиной вышел из комнаты в коридор и пошлёпал по полу босиком взъерошенный Олешев. Ребёнок замер и открыл рот, снизу вверх глядя на него.

-Леший, машину ты отогнал?- «Только соври», - подумал Иван, чувствуя первые капли дождя и проходя в здание аэропорта.

-Не. Сейчас вот иду.

-Куда ты идёшь?

-А у тебя что? - нашёлся Толик, подмигивая ребёнку, который вернулся к своему занятию, но время от времени поглядывал на незнакомца в полотенце, висящем на бёдрах.

-Я на месте, - сказал Иван, отыскивая на табло строчку с информацией о рейсе.

-Ну, ни пуха тебе. А где?..

-Что?

-Ну?..Вы же уехали вчера вместе.

-Ну да.

-И что?

-И ничего.

-Да ладно, - не поверил Олешев.

-Я тебе позвоню перед прилётом – встретишь меня, чтоб тачку тут не брать. Всё, салют.-Иван отправился на регистрацию.

Толик положил трубку обратно, подхватил малыша вместе с пирамидкой.

-Не сидел бы ты на полу, друг, - сказал он ему, отнёс в комнату и усадил на кровати рядом с собой.

Иван позвонил сразу по приезду, из аэропорта. Получил багаж, вышел, не обнаружил Олешева среди встречающих и набрал её номер. Можно было бы сказать «неожиданно для себя набрал её номер», если бы он не порывался несколько раз сделать это раньше, на разных стадиях своего пребывания в командировке: за несколько минут перед взлётом, через несколько минут после посадки, сразу, как состоялся обмен любезностями с встречающей стороной - референтом в костюме и переводчицей в юбке невыгодной для её ног длины - после дня встреч и поездок, после оформления в гостинице, вечером в уютном кафе напротив, где при свечах среди парочек он ужинал в одиночестве, и далее по схожему маршруту на протяжении четырёх дней, но по каким-то причинам каждый раз звонок не удавался. Это не значит, что он судорожно хватался за телефон в разрывающих его противоречиях, но мысли о ней, о них – той ночью – не отступали, они даже в чём-то помогли ему, эти мысли: он не мандражировал на переговорах. Где-то в нём подспудно зрело решение, и этот процесс отвлекал его, собственные ощущения занимали своей новизной, а эти порывы к телефону до такой степени истомили, что Иван испытал заметное облегчение, услышав её голос.

-Привет. Я заеду.

-Не трудись, пожалуйста. Я не дома.

-А где? Ты ведь говорила, что работаешь дома?

-Так вот: я не дома и не на работе дома…

-Так где же?

Молчание в трубке. Он вдруг искренне изумился тому, как мог столько выдержать, не позвонить ей сразу же. Видно, над этим думала и она. Сейчас. Или всё это время. Будучи уверенной, что он позвонит.

-Слушай, хватит дурочку валять. Я уезжал в командировку, ты знаешь. Теперь хочу тебя видеть. Андестенд?

-Чудесно, милый. Но сегодня я действительно не могу. Через пару дней я буду знать, когда мы увидимся.

-Как это: через пару дней? Кто его знает, что там будет через пару дней? – волновался он, кружа перед судорожно размыкающимися и закрывающимися вновь входными дверями.

-Да потерпишь уж как-нибудь, - засмеялась она в трубку. – Ладно, милый, мне пора. Можешь позванивать, я на связи.

И всё на этом.

Сквозь туман своей досады Иван увидел Олешего, в развалочку шедшего навстречу.

-Мне на работу надо, Толя! – он взял у него ключи от машины и быстро пошёл к стоянке.

Пока Олешев задавал свои вопросы о том, как «всё прошло», «как немчура поживает». «как пиво, ратуша, тёлки…», он думал, как спросить Толика о Веронике. И решил, что не стоит. Будет разумнее закинуть удочку к Рублёвой – всё-таки они подруги.

-Толь, дай мне телефон Таньки Рублёвой.

Леший серьёзно и грустно посмотрел на него.

-А тебе зачем?

-Хочу спросить у неё.

-Что?

-Кое-что!

-Спрашивай у меня,- спокойно, с достоинством сказал Толик, глядя в сторону.

-А-а. Так бы и сказал. Как всё серьёзно-то…Боже мой…

-Запущено, я бы сказал…

-Это я бы сказал, ты только повторять горазд.

Толик не обиделся и дал номер телефона.

Побывав у директора, а потом вместе с ним – у их общего шефа, Иван из своего кабинета позвонил Рублёвой.

Чуть позже Таня на кухне пересказывала состоявшийся разговор Олешеву, пока он разделывал цыплёнка.

-Толик, конкретос: у них что-то было. И как она… И где она…И что с ней…Переживал: что-то, говорит, у неё случилось, может, помощь нужна? Молодец, Верка, водит его за нос – с такими так и надо.

-С какими?

-С пижонами.

-Да какой он пижон… спины не разгибает в своём офисе, некогда ему особенно пижонить.

-Это пока некогда, посмотришь на него через пару лет, если ему, конечно, никто рога не обломает…

-…крылья не подрежет…

-Ну да, я и говорю…

Иван решил подождать.

Он сидел напротив пустынного морского берега с одинокой пальмой на фоне красного заката – заставки на экране компьютера – и нежно с ним, компьютером, беседовал:

- Да, брат, это реальность у каждого своя, а виртуальность – на всех одна… Так что оба мы – бойцы виртуального фронта… Как они обрадовались!.. Два года я, как попугай, повторял им одно и то же, и когда они захотели меня услышать – я снёс им два контракта.

Сотрудники офиса, в котором работал Иван, расходившиеся по домам, раздражались его присутствию за закрытой дверью кабинета («И чего сидит? Утром приехал, и всё ещё сидит. Далеко пойдёт…Высидит»).

Иван в этот вечер ещё долго был в конторе – может быть, ждал звонка, может быть, раздумывал, искать ли вообще этой встречи, может быть, вспоминал, представлял себе, как текла её жизнь всё это время без него и грозит ли ей, этой жизни, какая-либо опасность, и может ли он ей помочь, и нужна ли ей эта помощь.

Следующий день был до отказа наполнен скопившейся за время его отъезда бумажной работой, ещё через день начальству начали отзваниваться немцы, видимо, подтверждая общие радужные ожидания – контора гудела, точно улей: сновали секретарши, тарахтела оргтехника. Пульс у Ивана был ровный, «полет нормальный» - всё выходило наилучшим образом.

Вечером он ужинал в клубе с Костей Чагиным («Костя по связям с общественностью» – значилась его должность в негласном конторском табеле о рангах). Глядя по телевизору футбольный матч, где неотвратимо выигрывала его любимая команда, обжигая губы ледяным пивом, в перерывах разглядывая фотографии с Костиного телефона, сделанные во время восхождения на Монблан (его давно призывали присоединиться к образовавшейся в рамках конторы компании альпинистов-любителей, и хотя ни альпинистом, ни любителем он не был, но теперь похоже, наступило время подумать о каком-либо аксессуаре, который подчеркнёт его новый статус: спорте, например), Иван думал о том, чем собственно плоха эта его реальность? Эта его жизнь?

Он уже который раз ловил на себе взгляд девушки, с подругами расположившейся за соседним столиком на низких диванах – очень худой, угловатой, с короткой стрижкой, не скрывающей маленьких и слегка оттопыренных ушей – таких милых, почти детских ушей, но он знал, что за девушки имеют свободный доступ в этот клуб и, с какими угодно ушами, она ему сейчас без надобности.

И всё же теперь он мог себе позволить их внимание.

Закончился матч. Прибывала, становилась громче, навязчивая ритмичная музыка. Свет приглушили, замельтешили чередующиеся блики. В зале уже было людно. Барная стойка излучала призывное свечение; накатывали басы; и, наконец, в центре танцевальной площадки скрестились несколько белых лучей, пришли в движение. Музыка разгонялась, проникала внутрь и подталкивала оттуда... Сглатывая это ощущение, Иван направился в сигарную комнату. И уже на выходе почувствовал шевеление на груди, возле сердца, а потом уловил сигнал телефона, заглушаемый гулко бьющимся в стены ритмом.

Её голос был хриплым и веселым, как будто она долго перекрикивала окружающий его гам и, наконец, дозвалась.

-Я звоню десятый раз, - смеялась она, - ты занят? Давай встретимся!

-Давай, куда мне ехать?

-Можешь подъехать ко мне, а хочешь – посидим где-нибудь…

-Нет, - улыбался Иван, - к тебе, к тебе, к тебе…

Он прошёл было окольными путями к гардеробу, но вспомнил про Костю – вернулся в зал, обнаружил его с двумя, чьи лица были смутно знакомы, но не проникали сейчас в его сознание. Он показал пульсирующей в неоновом свете троице на себя, потом на выход и заспешил наружу.

Свежесть уже тёплого, уже весеннего вечера с тревожными и сладкими запахами, носящимися в воздухе, задержала его перед тем, как сесть в машину. Иван провёл ладонями по лицу, смывая сомнения. Где-то он понимал своё малодушие, как только может сам себя понять человек.

Если оправдаются его опасения, если он станет тяготиться, если сквозь позолоту чувства проступит обычная фальшь, благопристойное надувательство, он сможет оставить всё, как не один раз других оставлял до неё. Что же с ним всё-таки происходит? Он слышит этот требовательный зов, он чувствует опасность и, такой благоразумный, он устремляется навстречу…Ради чего? Из-за отчаянья, проступившего в пойманном им через года взгляде?..

Сохранить дистанцию в отношениях в большом городе – задача трудновыполнимая. Можно, конечно, после свидания ехать домой, но сон уже нейдёт от мысли, что близится мучительное пробуждение через пару часов, пока город не будет наводнён транспортом, в чьих медлительных потоках он в худшем случае пробарахтается час-другой. Можно остаться у неё – слишком удобный вариант, чтобы так легко от него отказаться после дважды, трижды и далее допущенной слабости. И вот вы уже вместе живёте.

Когда спустя несколько дней Иван доехал до дома, чтобы прихватить несколько любимых рубашек и поменять пальто на куртку, холостяцкое строгое жилище встретило его укоризненным запашком. Открыв окна, Иван подвинул к холодильнику мусорный бачок и с полок принялся стряхивать в него содержимое. На банке с маслинами он остановился. Нашёл пульт, сел перед телевизором, включил спортивный канал. Потом взял телефон, набрал её номер.

-Вер, я дома. Устал сегодня, да и бардак вообще… Приезжай, жду тебя, хорошо? – сказал он ласковой скороговоркой, обычно парализующе действующей на женское сознание. Самые спорные вещи, сказанные уважительно и мягко, принимаются благосклонно.

Особенных притязаний на свою персону он с её стороны не чувствовал. Напротив, было похоже, что она долгое время была одна и смирилась с этим одиночеством, мало того, научилась ценить его тихие радости. В её жизни всё было заведено в особом, удобном для неё порядке, и скорее он влился в это неспешное течение, чем она вошла в его жизнь, на что-то претендуя, как поначалу ему померещилось. Они не возвращались никогда к разговору о болезни: первое время Иван присматривался, ровным счётом ничего, внушающего опасения, не усмотрел, в итоге расспрашивать не захотел – боялся услышать то, что ошеломило его тогда, в их первую ночь. Ему было неловко за неё, за эту её ложь, неловко и непонятно…

Да и не шли эти тяжёлые мысли: она была ласковой, веселой этими всё позже потухающими вечерами – весенние дни удлинялись, наполнялись солнцем и тёплым ветром. Выбравшись в субботний день за город, они гуляли по молодому зеленеющему лесу и сквозь яркую поросль то здесь, то там мелькали цветущие деревца. Ногам непривычно было без начищенных туфель, в теннисках он ступал по запорошённой хвоей тропе и ощущал подошвой бугристый корень, россыпь иголок, податливость земли. Серая птица, не больше воробья, ухватилась за тонкую плеть берёзовой ветки и повисла вниз головой, раскачиваясь, потом легко кувыркнулась и нырнула в верхушку росшего рядом кустарника.

Лес спускался к реке, ослепительно горящей на солнце. В высокой траве на другом берегу сидели дети, видимо - деревенские, бегала любопытная собака.

Они шли, обнявшись, вдоль берега, и ребята – все как один – смотрели на них, не отрываясь. У одного в руках застыл «телевизор» - приспособление, с которым он проходился по мелкой воде вдоль камышей, чтобы заарканить пескарей. Другой, вытянув ноги в закатанных штанах, сидел с удочкой. Остальные – на возвышении, где луг обрывался над подступающим к воде глинистым берегом, примостились рядком на корточках.

Иван давно не был в лесу, на той самой воле, которая дышала где-то рядом, но как в многоквартирных домах годами не здороваешься с рядом живущими людьми, не замечаешь их лиц, не узнал бы их потом при случайной встрече – так же незнакома была ему эта неспешная, одушевлённая, текучая красота.

-У нас была дача, - вспомнил он, не переставая оглядываться, будто привыкшим рационально фиксировать всё взглядом старался запечатлеть и разместить увиденное в неких файлах памяти.- Но в детстве не видишь, не замечаешь...Растёшь и растёшь, как эти ёлки.

-Как бы я хотела…-сказала она, и глаза её чуть сощурились.

-Что?

-Расти и расти, как эти ёлки.

Он пожал плечами, не понимая.

Впрочем, скоро ему надоело прохаживаться среди стволов, и он с удовольствием уселся в машину, в нагревшийся на солнце салон, включил кондиционер, музыку.

-Да, почаще нужно выбираться, - констатировал он весело, возвращаясь в город.

Вскоре ему чего-то стало не хватать в этих встречах. Ему нравилась её спокойная, самодовлеющая женственность: то, как она двигалась, говорила, молчала –эти жесты и движения остались бы теми же, не имей они своего зрителя. За её независимостью, часто – даже жёсткостью он чувствовал тайну и тешился, как лев на солнцепёке, позволяя играющей львице прикусить свою шею.

Когда развеялся туман первых восторженных недель, когда наскучил ежевечерний моцион вдоль тихих, по-весеннему пахучих и гулких улиц («Вылезай из машины, - смеялась она. – Вылезай немедленно, лентяй ты этакий»), когда по беспорядочно блуждающим дорожкам он смог бы уже пересечь парк с закрытыми глазами, он подумал, что неплохо бы разнообразить её жизнь, расцветить впечатлениями, дать почувствовать вкус вещей, которые не смогли бы оставить её равнодушной. С жадностью он стал выбирать безделицы, которым она могла быть рада; проходя как-то мимо витрины дорогого магазина, настоял на том, чтобы купить платье – в точности, как на долговязом маникене.

Ему нравилось подъезжать к парковке клуба или ресторана, небрежно захлопывать за ней дверцу машины, замечать отражение их пары, зыбкое в обманчивой игре света и тени, чередующихся на поверхностях помещения. Бывало, они встречали кого-нибудь из знакомых Ивана, и кто-нибудь подсаживался за их столик или приглашал за свой. В компании Вероника была раслабленна, но как будто всегда отстранена, что, впрочем, ей тоже очень шло. Иван решил, что она стала гараздо более походить на девушку в его вкусе или на то, что он под этим подразумевал. Но пока он развлекался, ей сполна хватало того, что он был рядом; лишь его присутствие было тем, в чём она по-настоящему нуждалась. Ничто другое, казалось, её не интересовало. И стоило Ивану заподозрить это, как он снова заскучал.

Когда они возвращались в редеющих предрассветных сумерках домой, и город неустанно шумел за чередой спящих домов, а в нём ещё дрожали голоса, и смех, и другие отзвуки задорного вечера, особенно некстати были её частые прикосновения, то, как она жадно наблюдала за ним, радовалась его приподнятому настроению, его пересказу чьих-то разговоров, не услышанных ею.

«Ты мой? - вставал перед ним её упрямый вопрос. - Скажи мне это».

-Ты что-нибудь слышал о её болезни? – спросил он как-то у Олешева.

-Нет…Что-нибудь серьёзное?

-Более чем – судя по её словам. Говорит, жить ей осталось недолго.

-А-а, да мало ли, что им в голову взбредёт…

-Да уж, представь себе! - распалялся Иван.- На полном серьёзе! А если нет, то извини меня – это уже ни в какие ворота!.. Это что получается: все средства хороши?!.

-Я узнаю как-нибудь осторожно, - пообещал Леший. – Хотя…

-Что?

-Я бы на твоём месте не принимал это так близко к сердцу.

-Знаешь, вот вранья я больше всего ненавижу!

-Может, у неё с головой не всё в порядке? - предположил Леший.

-Но у меня-то всё в порядке!

-Факт.

Отрешался он от своих сомнений, окунаясь в кутерьму, царящую в конторе.

Он сам рассматривал проекты торговых помещений, которые должны были принять немецкую продукцию, наблюдал за согласованием их характеристик с Мюнхеном, выезжал на объекты, бродил по складам, залам супермаркетов, встречался с администраторами, прорабами, дизайнерами. По возвращении в офис его перехватывал Костя с каталогами снаряжения для альпинизма. Между телефонными звонками, которые сыпались непрерывно, ему представлялись заснеженные вершины, застывшие в гулкой синеве, и ущелья, припорошенные глянцевитой зеленью, испускающие быстрые струи звонких речек.

Как же оставить её? В том положении, в котором она находится? Утверждает, что находится, во всяком случае.

На пути домой его машина едва продвигалась среди сгрудившихся вокруг автомобилей.

Нужно как-нибудь это разрешить. Невозможно больше. В конце концов, он может предложить помощь, постоянное присутствие в её жизни…В её жизни… Но как он сможет сказать э т о?

Вероника ложилась очень поздно – ему иногда казалось, что она вообще не спала. Вечером, в постели, пока он приходил в себя, пока её поцелуи становились всё тише, а дыхание – легче, сон медленно поглощал его, и не было никакого средства этому противостоять. Но иногда, выплывая из забытья на несколько мгновений, он слышал перебор пальцев по клавиатуре компьютера или звенела ложка, или утробно журчала музыка в наушниках плеера. На этот раз он почувствовал взгляд и, открыв глаза, невольно отпрянул – её лицо было слишком реальным, слишком явным в контрасте с тем призрачным миром, откуда он только что вернулся.

-Привет, - он повернулся, лёг на спину.- И что ж тебе не спится?

-Завтра нас ждут у себя мои родители. Я им как-то рассказал о нас, они не против познакомиться. Но, честно говоря, я струхнула в последний момент и подумала, что не скажу тебе…а им скажу, что у тебя не получилось, - быстрый, из-под ресниц, её взгляд удивлял непривычной робостью.- Но мне очень хочется, чтобы ты пошёл. Ты пойдёшь?

Иван провёл ладонью по лицу, одним рывком соскочил с постели, пошёл на кухню. Загремели чашки, что-то звонко вывалилось в раковину, но не разбилось.

-Пойдём, - сказал он из-за стены.-Только не раньше шести, сама понимаешь.

Он вернулся в комнату, лёг в постель.

-Только вот что – они ничего не знают…Понимаешь, о чём я? Не ляпни ничего лишнего, милый. Договорились? - Она поцеловала его и исчезла. В духе своих ночных перемещений.

Иван почувствовал, как быстро-быстро его уносит жаркий поток, в котором трудно дышать и двигаться.

Ах вот как…и родители – они тоже не знают. Он один наделён страшным знанием… Значит, всё-таки ложь! Тупое, жестокое, детское вранье, когда никого не щадишь, ни за что не отвечаешь! Поэтому она так спокойна, даже рассудительна. В нём что-то будто опрокинулось, разлив драгоценное содержимое.

Он хотел позвать её – набрал воздух в лёгкие, чтобы крикнуть, но передумал, поднялся, чтобы одеться, и снова опустился на кровать, с рубашкой в руках, навострившей ухо крахмального воротника.

Ну что ж, он досмотрит это представление до конца. Да и вообще – это не в его стиле: громкие разоблачения. Всё хорошее когда-нибудь заканчивается, к какого рода ухищрениям не прибегай. Но она, с её умом, её тонкостью!..Как это понять?!

Вероника скользнула в комнату, увидела его, взъерошенного, поднявшего на неё мутный взгляд.

-Что с тобой?

-Ничего, - он откинул рубашку на кресло. – Визитка была в кармане…Завтра встреча…Чёрт, потерял, наверное.

И он тяжело ухнул обратно в постель.

На следующий день, покидая офис, Иван возвращался дважды за забытыми документами. И если в первый раз он благополучно нашёл их там, где предполагал найти и отнёс в машину, то во второй раз его влекла странная сила, словно убеждая остаться, и постояв в дверях кабинета с засунутыми в карманы брюк руками, Иван так и не вспомнил, зачем он здесь теперь. Растирая шею, он ослабил узел галстука. Костя Чагин еще в первой половине дня сообщил ему о заказанных в клубе местах. Сейчас, когда он ходил туда-сюда по коридору, Чагин каждый раз приподнимался за стеклянной перегородкой с нейтральной полуулыбкой на загорелом лице – его загар выглядел так убедительно в сочетании с проспектами туристических маршрутов, что Иван подумывал над тем, как бы выкроить время для солярия, куда Чагин бегал через дорогу в обеденный перерыв, жертвуя кофепитием и часом, проведенным на легкомысленных сайтах в инете. Если бы он не отказал ему сразу же с клубом, сейчас был именно тот момент, чтобы переменить решение. Он покачался на каблуках, поправил галстук, развернулся и пошёл по коридору к выходу. Чагина за стеклом уже не было.

Вероника отвозила распечатанную работу какому-то занятому доценту, не владевшему навыками общения с современной техникой, и теперь пришлось забирать её, делая порядочный крюк. Она стояла возле афишной тумбы, заявленной в телефонном разговоре как опознавательный знак, в плаще, ярком шарфике и сапожках. Наблюдая, как она подходит к машине, садится, подбирает складки распахнувшейся, выпустившей её теплый, тонкий запах одежды, Иван забылся, пока не почувствовал, как она теребит его локоть и не услышал раздражённого сигнала от упёршегося в его бампер автомобиля.

-Сам баран, - ответил он вырулившему и проплывающему мимо водителю, чей искажённый рот издавал вполне угадываемые звуки.

Высотный дом, к которому они подъехали часом позже, имел огороженную прилежащую территорию, вазоны резного камня перед подъездом и консьержку, в чьём закутке не было ни старых книг, ни искусственных цветов. «Кто преуспевает, папа или мама?» - подумал Иван и ответил себе, что скорее всего, папа. Странным теперь казалось то, что Вероника о родителях вспоминала редко. Странным было и то, что раньше его это устраивало, а теперь показалось подозрительным, хранящим в себе какое-то нравственное упущение, фактом.

Бесшумный лифт припустил вверх, на предпоследний этаж, откуда открывался впечатляющий вид на молодо зеленеющий среди города парк с ветвящимися дорожками, сходящимися к водоёму, на серой глади которого застыло отчётливое отражение пасмурного неба, разбухших облаков. Эту картину Иван созерцал с высоты уютной лоджии, где с удовольствием уединился после встречи и процедуры знакомства. Гораздо интереснее, чем всё остальное, ему было наблюдать замешательство Вероники: её язвительный, саркастический тон говорил о готовности к обороне, необходимости которой Иван пока не замечал. Когда в дверях их встретила высокая женщина, держащая прямо сильную спину и высоко поднятым – подбородок, с движениями плавными и неторопливыми, Иван невольно посмотрел на Веронику: усомнился, могла ли быть эта надменная и моложавая особа её матерью.

-Мамочка, - объяснила Вероника и, чуть приподнявшись на носках, чмокнула её в обе щеки.

-Здравствуйте, - Иван пожал протянутую ему, будто для демонстрации чересчур длинных, хищных ногтей, руку.

В прихожей Вероника позвала отца, тот отозвался откуда-то из комнат, но не сразу появился. Здесь началась эта странная, с подтекстом, перепалка, к которой Иван с любопытством прислушивался. Потом его проводили в столовую, где он пожал руку поджарому, в отличной для своих лет физической форме мужчине - её отцу.

-Истинные арийцы, - громко произнесла Вероника, подмигивая ему.

Иван отметил уют жилья: всё было тканным, или полированным, приглушённых тёплых тонов; все вещи были на своём месте и ничего лишнего между собой, казалось бы, не потерпели.

Пока женщины заканчивали с оформлением стола (за хозяйкой дома метались яркие полы шёлковой накидки, Вероника исподлобья наблюдала за происходящим и поправляла на скатерти приборы), отец здесь же, в столовой, распахнул дверцы буфета. Видно было, что он гордится своим баром: любовно поглаживая бутыли с напитками, он демонстрировал их одну за другой, пока не вмешалась дочь:

-Здорово, пап, но Иван - он за рулём, так что…

Папа затворял дверцы бара, зажав горлышки двух бутылок между пальцами:

-Когда мужчины говорят…

-…женщины падают ниц, - завершила Вероника, принимаясь за салфетки.

Иван указал на балкон, спрашивая разрешения полюбоваться видом.

-Ты можешь курить в комнате, - сказал хозяин дома, - не обращай внимания на этих куриц.

-Иван не курит,-отозвалась Вероника.

-Что ж, бывает…-он зажёг сигарету и вольготно уселся во главе стола.

Иван старался убедить себя, что теперь, когда всё почти решено, когда завершение этих отношений, казавшихся отчего-то мучительными для неё, не за горами, всё происходящее имеет к нему весьма опосредованное отношение. Он искал подтверждения своим давешним предположениям и был уверен, что находил их. Немудрено, что она прибегает к ухищрениям, чтобы привлечь к себе внимание, заявить о своей значимости. Властный отец, красивая, надменная и, по всей вероятности, поверхностная мать – в таком соседстве нелегко выбиться на первые роли, но в самый раз о них мечтать. Он представил, как спешила она в своё взросление, строила планы, питала надежды, как ловко управлялась со своей красотой, то отдавая её в распоряжение поклонников, то безжалостно отзывая обратно, разбивая сердца… Но время шло, её сверстники окрепли и поднаторели в амурных делах, у них появились семьи, пропало желание совершать подвиги и делать глупости. Не найдя равного себе, она готова была смириться…

Он увидел её во внезапно вспыхнувшем воспоминании: она пересекает школьный двор, подпрыгивают в такт шагам плотные завитки волос, постриженных так, что открыта шея, острые смуглые коленки подбрасывают складки платья (у двенадцатилетних девчонок коленки при ходьбе либо почти не разгибаются, либо почти всегда остаются прямыми: такая подростковая неловкость суставов), глаз горит, губы плотно сжимаются, за щеками дрожит веселье.

-Стой, Соловьёва! – орал вылетевший на школьное крыльцо Егозин, воинственно размахивая сумкой.

Она шла, не оборачиваясь, смех дрожал, каблуки туфель стучали по серым плитам двора, залитого солнцем и размежеванного тенями, рассыпались на тёплом майском ветру цветущие пирамидки каштанов.

Он увидел себя, словно со стороны - отступившего в тень, жадно ловящего каждое движение её летящего силуэта.

Собственный образ пятнадцатилетней давности не доставил ему удовольствия. Наверное, он не принадлежал к числу тех, кто с умилением вспоминает, насколько жалок некогда был и как страдал от этого ощущения (до объективности в ряде случаев оказывается довольно далеко). Тем более уверенно он почувствовал себя в дне сегодняшнем.

Егозин проносился через двор, обгонял Веронику из его воспоминания, задевая на ходу сумкой складки платья, и исчезал за углом школы. Выдерживая дистанцию, Иван отправлялся следом, интересуясь исключительно происходящим в районе собственных пыльных ботинок.

Вероника из его настоящего настороженно смотрела на него из комнаты через оконное стекло, он опомнился, прогнал воспоминание и присоедился к усаживающемуся за стол семейству.

Через какое-то время нехотя, с натяжкой начался разговор. Иван прислушивался к тому, что считал нужным разъяснить для себя, поэтому улавливал мало: как-то всё утекало мимо… «Она была слабенькой…мы её баловали, - улыбка матери была неожиданно заискивающей. - «Большой выдумщицей была, - заметил отец. - Самый удавшийся её розыгрыш – после окончания университета засесть за перепечатку чьих-то сомнительных трудов!» - «Папа видел меня дипломатессой», - Вероника (насмешливо). –«Дипломатом, - жевал отец.- С дипломатической миссией ты повидала бы мир, людей. Образование, внешность, - (Ивану показалось, что вилка в его руке легла нарочно, указывая на жену), - ум, -(нож, балансирующий на краю тарелки, гулко свалился под стол). – Женщины…» - он недоуменно пожал плечами.

Иван понимал, что должен вмешаться и разрядить обстановку, но нужные слова не приходили, как не вспоминался, когда было необходимо, давно известный анекдот.

Он кинул взгляд на Веронику и удивился безмятежности, с которой она внимала происходящему – словно из зрительного зала она наблюдала за ними, скрестив на груди руки, со снисходительной полуулыбкой. Только лоб, обрамленный зачесанными назад тёмными волосами, был очень бледен, и блестел кончик носа, как на свежеумытом лице.

Что же касалось её родителя, то он без устали и, очевидно, привычно демонстрировал своё раздражение, но Иван отчего-то глаз не мог отвести от его больших, расслабленных рук, спокойно лежащих на скатерти, - и он вдруг подумал, что, в сущности, человека этого мало занимает предмет его кажущегося гнева.

И, перехватив его взгляд, её отец обратился к нему снисходительно: «А чем занимаешься ты, Иван?», и он стал рассказывать и почувствовал, что ему легко говорить: он хорошо знал то, о чём говорил и говорил, всё больше увлекаясь. Рутина, ещё недавно досаждавшая ему, показалась вдруг тем простым и понятным делом, на которое стоило тратить время и силы. Наверное, он устал от беспокойства влюблённости и тайном вожделении тех, других женщин, недоступных ему теперь без того, чтобы не ощутить горечь лжи и измены, от мыслей о смерти и огромного желания жить, от обмана, в котором он стремился убедиться и от тоски по истинному, настоящему, от сомнений, ото всего, что приходится переваривать день за днём, узнавая себя заново… И, несмотря на то, что его слушали с одобрением, что обстановка за столом разрядилась, пошли тосты и шутки, и заметно развеселились хозяева, Иван уходил хмурый, сосредоточенный, осунувшийся.

-Отдыхать больше нужно, молодой человек, - прощаясь в прихожей, смеялся её отец и с силой, молодецки пожимал его руку.

Пока они быстро шли к машине, Вероника едва удерживалась за его локоть. Растерянная, как будто ещё больше похудевшая в своём синем плащике, она старалась подстроиться к его шагам. Всю дорогу обратно они молчали, а когда остановились перед подъездом её дома, и Иван с тусклой улыбкой наклонился за поцелуем, она тихо спросила:

-Что не так?

-Нормально, нормально, - он делал вид, что спешил, - не могу сегодня остаться: завтра дурной день. Устал. Всё нормально.

Он оставил её у крыльца, и, уезжая, видел, как её громоздкая тень нелепо раскинула руки в пятне тусклого фонарного света.

Весь следующий день он тупо просидел перед компьютером за закрытой дверью кабинета, сославшись на бумажную работу. К нему заглянул только Костя Чагин и сновала секретарь, относя кофе. Вечером он сменил рубашку на прихваченный из дома джемпер, вызвал такси и, оставив портфель с бумагами в отделении стола, налегке вышел из конторы. Чагин ждал его, отдавая охраннику стоянки, где парковались машины учреждения, распоряжения насчёт их автомобилей, оставляемых на ночь на постой.

В клубе был пятничный вечер – не протолкнуться. По развешенным в зале экранам наблюдали международный музыкальный конкурс, кто-то требовал трансляцию футбольного чемпионата. Было шумно, официантки были почти раздеты, бармен без суеты, но не покладая рук обслуживал сгущавшуюся за стойкой людскую массу.

Часто к ним подходили люди, которых Иван не узнавал, а некоторых, он был пока уверен - впервые видел. Костя, пританцовывая, переходил от одной компании к другой, иногда звал Ивана оттуда, размахивая одной рукой и держа другую, с бокалом, над чьими-то головами. Иван пока был не готов отлучаться от стойки и смотрел на экраны, иногда отдавая бармену свой стакан и принимая новую порцию. Чагин неизменно возвращался к нему, глаза у него блестели и были уже чуть навыкате, и Иван подумал о том, что именно здесь и сейчас Костя чувствовал себя, как рыба в воде. Казаться полным придурком и знать, что именно в такие моменты ты собираешь в своих руках все нити, каждую из которых впоследствии можешь привести в движение, - это было его призванием, доставляло ему неописуемое удовольствие. Чуть погодя он начнёт угощать тех, кого посчитает нужным угостить, и часть угощения впоследствии попытается отнести на представительские расходы. Когда подошёл этот момент, Иван уже расположился за столиком, чувствуя себя гараздо лучше на мягком диване, чем на высоком табурете за стойкой. На экранах демонстрировались музыкальные клипы, заработала световая установка, замельтешили огни. Чагин опустился на упругий подлокотник дивана, с ним рядом возникла высокая тонкая девушка с коротко остриженными очень светлыми волосами. Она была одета в свешивающуюся чуть ниже бёдер блестящую тряпочку. Ивану показалось, что они встречались раньше, и он поздоровался с ней, как со знакомой.

-Бываете здесь? – прокричал он ей на ухо, не слыша себя из-за пульсирующей, оглушающей музыки, когда она села рядом.

-Я сейчас здесь, - улыбнулась она и внимательно посмотрела.

«А, один чёрт», - подумал Иван, заказывая выпивку.

Он помнил, что заказывал виски для себя и коктейль для девушки, потом что-то из съестного, но за то время, пока они танцевали, стол опять оказался пуст, потому что Костик за него несколько раз кого-то приводил и усаживал, а танцевали они долго. Стриженая девушка двигалась легко, платье на ней переливалось, как чешуя, а Иван почти вообще не двигался, потому что было жарко, только держал ладонь на её прохладной спине и сосредоточенно смотрел на её извивающееся тело.

Утром он наконец рассмотрел причудливую тунику девушки, аккуратно вешая её на спинку стула в наглухо занавешенной спальне. Было очень тихо и прохладно, слышался только шелест кондиционера. Иван поднял с пола стаканы, бутылку Уокера, пустую пластиковую бутылку из-под минеральной воды и отправился в кухню готовить завтрак.

Девушка проснулась и долго плескалась в ванной, потом вышла уже одетой в своё блестящее платье, хоть Иван и предложил свой тяжёлый добротный махровый халат. Он пожарил яйца так, как готовили к завтраку в гостиницах, где он останавливался на отдыхе или будучи в комнадировке: смешал желтки с белками в тарелке, вылил на сковороду и перемешивал всё то время, пока они застывали, превращаясь в желтоватые аппетитные хлопья, похожие на растерзанный омлет. Он разрезал помидоры, уложил их на тарелке рядом с яичницей, порезал зелень, тоже уложил. Девушка попросила минеральной воды и стала деловито подкрашивать глаза, поставив рядом с тарелкой сумочку с косметикой. Закончив с этим, она вынула из сумочки его телефон и положила перед ним:

-Держи. Так и остался бы лежать на столе вчера. Но он всё звонил: экран загорался, а звук, похоже, был отключен, вот я и обратила внимание. Ладно, давай. Я набрала с твоего телефона на свой, так что - позвоню.

Девушка пошла по коридору к дверям.

-Такси?-спросил Иван.

-У тебя стоянка под домом, я здесь уже бывала, - сказала она и вышла.

Иван скинул содержимое её тарелки в мусорное ведро, включил воду, тщательно помыл тарелку и стакан. И взял телефон.

Днём они встретились в парке. Было шумно от детского гомона, они сели на скамье, но не в аллее, а на открытом месте, откуда была видна серая, скучно пахнущая река. Из-за мутных туч появлялись промытые, подсвеченные невидимым нежным солнцем облака, и, окаймленные тенью, они от этого внутреннего света казались плотными, реальными, как ландшафт.

-Послушай, совсем не обязательно ходить за мной нянькой, - ласково касаясь его руки, попросила Вероника. – Ты прости меня: я жестокая дура. Ты мне ничего не должен. Понимаешь, что это значит?

Он отрицательно покачал головой, и в следующий миг она почувствовала его губы на своём виске, и ещё какую-то хриплую дрожь. И как ни за что на свете она не подняла бы сейчас глаза, не двинулась бы с места – так же никогда, она решила, не скажет правды: что уже так скоро…

-Пусть будет как будет, - сказал он чуть погодя.

А потом, когда он разыскивал что-то пустяковое по ящикам мебельной секции, к его ногам свалилась стопка бумаг, заполненных бланков и снимков, каких он раньше никогда не видел: повторяющееся на чёрном слюдяном фоне белёсое анатомическое изображение, расцвеченное – видимо, аппаратом - красным и зелёным. Он стал перебирать документы и увидел заключения, выписки, направления на госпитализации. Перебирая бумаги, он заметил одну, датированную одним из дней его пребывания в Мюнхене. «Я знал всё с самого начала», - вдруг подумал он. И почувствовал благодарность за то, что именно ему доверилась она, имея и силы, и мужество уйти, никого не потревожив.

Они смотрели в глаза друг другу: Толя Олешев, терпеливо ожидающий с ложкой каши в руке, и годовалый мальчик напротив, не спеша жующий. В тесной кухне вяло булькал бульон на плите, бодро звучал телевизор, водружённый под потолок, шумел соседский водопровод. Когда Олешев отводил взгляд, малыш требовательно барабанил ладонью по поверхности своего детского столика-трансформера, миска с кашей, прыгая, направлялась к краю. Толик делал круглые глаза – ребёнок кис от смеха, рискуя подавиться. Это была их игра, для обоих увлекательная.

Открылась и закрылась дверь в прихожей, щёлкнул замок. Таня появилась в коридоре и, не раздеваясь, привалилась к стене, глядя будто мимо них, на черный прямоугольник окна, зиявший в уютном жёлтом свете кухни.

-Мамочка пришла, - отвлёкся Олешев, и малыш ловко взлетевшей ручонкой выбил у него ложку и торжествующе замолотил ладошками по столу.- Ну… Как?

Таня прошла на кухню, тяжело села, не вынимая рук из карманов пальто.

-А как ты думаешь?

Они помолчали, бормотал телевизор.

-Кто был?

-Да куча народу, я и не знаю половины – родня её, что ли, друзья родителей… Нина Горовец из класса, из универа кто-то… А с Ваней был этот…жгучий мачо…Он прибегал к нам, помнишь, когда с Веркой совсем худо стало, Иван тогда с работы ушёл?

-Чагин, что ли?

-Да, наверное. И хорошо, что был: не подпускал хоть к нему никого из желающих пообщаться.

-Были такие?

-Да ну их…Я, ты знаешь, только его и видела. Его…ну и Верку.

Она провела ладонями по лицу, уронила руки на стол, за которым сидела, и к этим рукам потянулся мальчик, заскучавший, перемазанный остывшей кашей.

Таня скинула пальто, подошла к ребёнку. Олешев понёс пальто в прихожую, оттуда крикнул:

-Чагин его просто так не отпустит! Он в него зубами вцепился – у него нюх на людей! Это его работа. Ванька вернётся сейчас, и Чагин ждёт. Он же тогда в истерике буквально сюда прибегал! Просил меня, как друга, убедить его не уходить в тот момент, который у них тогда сложился. Но сделать-то ничего было невозможно, сама помнишь.

-Я помню, - устало отозвалась Таня. – Я это теперь навсегда запомню…

-А где он сейчас?

-Иван?

-Иван.

-Сказал, что побудет пару дней у неё… там, где они жили. Вещи соберёт…

-Ну да, ну да…- Леший с озабоченным видом потирал ладони. – Ты кушать будешь, Тань?

Рублёва посмотрела на него снизу вверх, внимательно. Что-то в ней готово было возмутиться против Олешева, стереть его в порошок, поволочь его к зеркалу за загривок, но что увидит он в этом обыкновенном зеркале? Свою испуганную, добродушную физиономию, надпись The best на застиранной майке?

-Давай. А что есть?

-Бульон, курица…

-Спасибо. Давай, Толик, курицу.

Там, за пределами дома, неумолчно гудел большой город. Сновали, отражаясь в ртутном блеске улиц, огни машин, мерцали витрины, возвышались фонари, перекинулись над ночной бездной реки тяжёлые мосты.

В коробках домов продолжалось деловитое шевеление: хаотичное, но преисполненным важности движение сущего на земле. В одной из многоэтажек, такой знакомой, напротив окна сидел, ссутулившись, уперев руки в согнутые колени, молодой парень. Белый свет помещения серебрил его светлые волосы. Таким же растерянным, неловким он казался в детстве: когда, бывало, шёл через школьный двор, глядя под ноги, старательно не замечая ничего вокруг. И так сладко было эту последнюю минуту задержаться на нём взглядом… Но что-то, похожее на слабый зов, увлекало вверх. И звёзды вобрали рассеянный, мерцающий свет. Надвинулась, застила небо пасмурная пелена, и стало гараздо темнее вокруг…