Газетное дело в провинции: путь -журналиста
Журналистская деятельность Евгения Николаевича Чирикова являет собой знаковое отражение российской реальности рубежа XIX-XX веков. В позиции журналиста, в объекте журналистского расследования, в существе пафоса отражения журналистом аспектов действительности, в резонансе на его публикации очевидны основные характеристики газетного дела в России с учетом положения провинции. В «Заметках провинциала» - жгучих впечатлениях публициста о российской реальности к концу 1913 года, - составивших цикл очерков «Успокоение», Евгений Чириков писал: «… слово еще не сказано. Но оно застыло у всех на устах. И я верю, что скажет его опять не столица, а наша огромная, несуразная и обильная, и убогая провинция. Столица будет шуметь и зашумит только после того, как застывшее на устах слово со стоном и ужасом сорвется с миллионных уст жителей необъятной провинции. Столичный житель, который так презрительно относится к провинции и к толпе, в сущности – самая типичная жертва «своей толпы» в чем угодно: в литературных вкусах, в вопросах всяких злоб: искусства, политики, общественных симпатий и всяческих увлечений. И вся беда его в том, что он – жертва своей маленькой семейной толпы, а не толпы в смысле народной соборности. Издали может показаться, что именно он-то и творит историю. А на самом деле она, эта история, творится без крика и шума в душах тех сотен тысяч живых, искренно чувствующих и искренно думающих людей, которые прячутся в молчаливой пока провинции» [1].
Выявление типологических характеристик журналистских произведений может быть осуществлено благодаря исследованию трех основных проявлений его многогранного таланта:
1. беллетристики -писателя, выходившей с четкой периодичностью на страницах провинциальной и столичной прессы;
2. публицистики -аналитика, посвященной проблемам российской реальности: очерки «Тихий омут» (картинки дореволюционной провинции) и «Успокоение» (записки провинциала) составили два тома собрания сочинений и были опубликованы в отсроченной от получившего отражение события перспективе;
3. оперативных выступлений -журналиста в жанровых формах театральной рецензии, очерка, фельетона.
Несмотря на то, что влияние на социум журналистских публикаций имеет место во всех обозначенных случаях, характеристика нравов провинции и закономерности ведения газетного дела в «глубинке» в большей степени очевидны при оперативном отражении журналистом актуальной проблематики и при наличии общественного резонанса на его публикации. Путь как журналиста одной из самых популярных в конце XIX века провинциальных газет «Волжский вестник» обстоятельно представлен в работе [2]. Театральные рецензии, написанные для «Нижегородского листка» в дни работы Всероссийской промышленно-художественной выставки 1896 года, исследованы в работе [3]. Библиографию публикаций на страницах нижегородской прессы в связи с отношением к личности и творчеству М. Горького составили и [4]. Существо возражений М. Горькому по поводу его статьи «Две души» является отдельной гранью изучения наследия Чирикова-журналиста[5]. В особенности значимо, что самыми первыми исследователями публикаций в прессе явились современники, представившие горячие отклики на его публикации. Именно благодаря оперативности этой «обратной связи» профессия журналиста востребована в любую эпоху.
Стремление представлять оперативный отклик на событие Е. Чириков проявил со студенческих лет: за подписью «Студент Чириков» в казанской газете «Волжский вестник» за 29 сентября 1887 года вышла статья «Письмо в редакцию» (№ 000). На следующий год под псевдонимом «Есть Червь» был напечатан ряд статей о нижегородской жизни: «Нижегородская общественная библиотека» (№ 000, 18 мая), «Судебная хроника. Нижегородский окружной суд» (№ 000, 129, 131), «Санитарный вопрос в Нижнем Новгороде» (№ 000), «Нижегородский фельетон» (№ 000), «Городское хозяйство Нижнего Новгорода» (№ 000). В связи с освещением журналистом «санитарного вопроса» редакция «Волжского вестника» получила письмо врача из Нижнего Новгорода и поместила его на страницах газеты (№ 000, 9 июня). Оперативный ответ Е. Чирикова оппоненту («Письмо в редакцию (По поводу заметки г. Елпатьевского)», № 000, 24 июня) был подписан фамилией журналиста[6]. Примечательно, что информационные сообщения о нижегородской жизни молодой журналист доставлял с места событий: в середине декабря 1887 года он был выслан из Казани в Нижний Новгород, с января по март 1888 года находился в нижегородском тюремном замке, летом того же года отбыл в ссылку в Царицын. В конце 80-х годов также сотрудничает с «Екатеринбургской неделей», «Астраханским вестником», «Астраханским листком», в составе редакции которого исполняет обязанности секретаря. Как «литературная и революционная знаменитость»[7] он востребован в Поволжье и в начале 90-х годов.
В середине 1892 года исполняет обязанности секретаря редакции «Волжского вестника». Помимо этой ответственной административной работы он осуществляет «живую» журналистскую деятельность - ведет на страницах газеты постоянную рубрику «Дневник обывателя», уже успевшую завоевать широкий читательский интерес[8]. Деятельность такого рода невероятно сложна и ответственна: с четкой периодичностью и репортерской точностью журналист должен освещать общественно значимые проблемы, работая на перспективу их решения. В романе «Жизнь Тарханова» писал о сложностях этого вида журналистской работы: «Надо приглядеться к местной жизни, разобраться в действующих силах, в их комбинациях, знать закулисную сторону отношений, иметь под руками цифры и факты нашей истории». Он знал, что «достаточно нескольких номеров газеты с боевыми статьями, чтобы всполошить жителей и начальство, приобрести друзей и врагов», чтобы «в редакцию заходили люди разных возрастов и профессий, благоговейно осматривали потолок, стены, робко покашливали и подписывались на газету», чтобы «посыпались обличительные письма и статейки, неизменно начинавшиеся ропотом против начальства», т. к. «не было сомнений, что житель соскучился по правде»[9].
В поисках «правды» направил свои усилия, в частности, на «разоблачение» профессора Казанского университета . Этот «процесс» и резонанс на него явились, пожалуй, самыми яркими событиями в журналистской судьбе и весьма показательными для характеристики ведения газетного дела в провинции тех лет. В очередном «Дневнике обывателя» (№ 000, 17 декабря 1892 г.) был высмеян влиятельный земский деятель, имеющий полномочия предоставлять молодым просительницам места уездных учительниц в пределах Казанского учебного округа и потребовавший от одной из претенденток «нежной благодарности» за свое благодеяние. В фельетоне не было названо имя , но читатели узнали «героя». Группа сотрудников «Волжского вестника» из числа профессоров Казанского университета усмотрела в этой публикации оскорбление личности своего коллеги, потребовала прекращения «Дневника обывателя» и вышла из состава редакции газеты. В их числе оказался и глубоко почитаемый , уважаемый казанским студенчеством профессор Николай Павлович Загоскин - основатель «Волжского вестника». Редактор-издатель опубликовал на страницах газеты «Необходимое объяснение», в котором представил свое понимание сущности конфликта: «В день появления последнего «Дневника обывателя» (№ 000) до меня дошел слух, что содержание этого дневника возбудило сильное неудовольствие среди некоторых профессоров и настолько серьезного характера, что автор после переговоров со мною решил отказаться от дальнейшего его ведения[10]. Не могу удержаться, чтобы не выразить сожаления относительно ухода почтенных сотрудников, в особенности, Н. Загоскина… Но, выражая сожаление, я, однако, горячо протестую против взводимых обвинений на измену направления «Волжского вестника». Направление каждого органа печати характеризуется не одною или даже не несколькими статьями, но целою их массою. Закон больших чисел и здесь играет существенную роль» [11].
По горячим следам события эта, казалось бы, частная ситуация была отражена на страницах журнала «Русская мысль»[12] под призмой восприятия одного из ведущих публицистов эпохи . Произошедший в редакции «Волжского вестника» конфликт иллюстрировал ведущие тенденции во взаимоотношениях власти и прессы «на местах». Автор отдела «Текущая жизнь» «провинциальный наблюдатель» (псевдоним ) отметил: «Пресса есть, между прочим, орудие борьбы со всяким злом местной жизни, и там, где по существу сказана маленьким человеком правда о человеке сильном, ее нужно отстоять до конца… Это есть право сотрудника, в этом и обязанность, и достоинство, и честь редакции. Г. Рейнгардт не устоял, поторопился выдать головой своего репортера с его несомненной правдой – в жертву казуистическому опровержению «сильной персоны». Это крупный и знаменательный промах, это такой шаг по очень скользкому пути уступок окружающей среде, который всякого опытного литературного работника заставляет чутко насторожиться и с некоторым недоверием приглядеться к взаимным отношениям данной редакции и ее сотрудников. А г. Загоскин именно такой опытный работник, давно подвизающийся на неблагодарной ниве местной прессы». Однако подверг критике сам жанр «Дневника обывателя», предполагающий фельетонное сочетание факта с вымыслом на фоне художественных аллегорий и гиперболизации, утверждая, что в отражении «несомненной правды» большего успеха добьется репортер, а не фельетонист – об этом свидетельствует опыт журналистской деятельности самого в отражении жизни российской провинции (выяснение причин кризисного положения Павловских кустарей[13], участие в Мултанском процессе и др.). Однако возможна ли репортерская точность в отражении приватной встречи «просительницы» и «благодетеля»? Каким образом следует отстаивать интересы того, кто без свидетелей подвергся оскорблению? Какими аргументами должен вооружиться тот, кто принял на себя миссию защиты «пострадавшего»?
История отечественной журналистики представляет немало примеров конструктивного решения подобных проблем[14]. Примечательно, однако, что успешно осуществляют эту миссию отнюдь не представители журналистской профессии: «Проживающий у одной столярной мастерицы мальчик принес Господину Оберъ-Полицiймейстеру жалобу на крайне дурное его содержание мастерицею. Сущность жалобы в сем случае заключалась в том, что мастерица отказывает ему в приличном одеянии и в течение двух лет не допускает к изучению мастерства, а занимает более домашнею работой. Мальчик этот был препровожден в комиссию, осматривающую ремесленные заведения, которая нашла его одетым в грязном и совершенно разодранном халате, без панталон; хотя в день явки его к Господину Оберъ-Полицiймейстеру и был довольно сильный мороз, мальчик же был послан хозяйкой для перемены видов в Адресную Экспедицию, но сапоги на нем были совершенно оборванные, без подошв, а тулуп поношенный и совершенно потерявший мех; кроме того, оказалось на мальчике этом грязное белье, самое тело было не совсем чисто; приведенный в комиссию мальчик дрожал от холода, и руки, и лицо имел синие. При осмотре заведения, в коем проживал означенный мальчик, прочие ученики (коих 5), оказались одетыми в изорванные и довольно грязные халаты, тело и белье оказались неопрятными, хотя хозяйка и объясняла, что мальчики были в бане и переменили белье за два дня до осмотра; тулупы же у учеников имеются у каждого, но они найдены весьма поношенными и неудовлетворительными. Замечено, что мальчики, хотя имеют вид здоровый, но крайне невеселый. Других беспорядков по содержанию заведения не усмотрено. В опровержение жалобы хозяйка первоначально приводила то обстоятельство, что мальчик, принесший на нее жалобу, имеет лучшее платье, но не носит его, а после того объяснила, что снабжать учеников лучшею одеждой она не в средствах. Мастерица эта с разрешения Господина Военного Генерал-Губернатора на основании статьи 1 п. 825 Уложения о наказании на первый раз подвергнута денежному, в пользу ремесленной казны, взысканию 15 р. с., и ей внушено, что за небрежение о содержании малолетних ремесленников, вверенных ее попечению, буде таковое будет впоследствии замечено, она лишится права содержать учеников. Что же касается до мальчика, принесшего жалобу, то он отдан в обучение другому благонадежному мастеру»[15]. Позитивный характер влияния этой компетентной информации на общественное мнение трудно переоценить.
Весьма показателен пример иного плана: «Один обойный подмастерье принес начальству жалобу на побои, будто бы им терпимые от мастера и неполучение от него расчета. По произведенному дознанию оказалось, что подмастерье этот был у мастера в ученье, после чего хозяином выкуплен на волю с уплатою помещику 350 р. с., а так как в течение месяца он долг свой заработать не мог и в настоящее же время хочет уйти от хозяина, он и начал оказывать хозяину такое неуважение, что мастер, выведенный из терпения, действительно, раз ударил его по щеке. Подмастерье, уличенный в непочтительном обращении с мастером, в принесении начальству неосновательной жалобы и несоблюдении сделанного с мастером условия, наказан розгами на основании ремесленного устава»[16].
Процитированные с газетных страниц материалы не являются журналистскими. «Репортерская точность» наличествует в них благодаря деятельности полицейских служб и осведомленности о существе вопроса самого «Господина Военного Генерал-Губернатора» (в первом случае). Журналисты не имели отношения к «информационной составляющей» этих материалов. Очевидно, что в сфере межличностных отношений журналист, а подчас и журналистский корпус редакции не в силах перепроверить достоверность «информационного повода» в тех тонкостях, которые связаны с «произведенным дознанием». А в случае необоснованной (не подтвержденной фактами) поддержки журналистом интересов т. н. «потерпевшего» (во втором случае), общественное мнение окажется на стороне «обиженного» тунеядца и жалобщика.
Очевидно, что выявленная в связи с конфликтом в «Волжском вестнике» особенность журналистского подхода к отражаемым событиям демонстрирует недоверие российского общества к власти разного уровня на рубеже XIX-XX веков, когда страна вступила в эпоху реформ, в 60-е годы провозглашенных курсом правления Александра Освободителя и закрепленных Манифестом 17 октября 1905 года. Российский обыватель в поиске правды обращался не к чиновникам, наделенным властными полномочиями и должностными обязанностями решать его проблемы, а в редакцию местной газеты. В желании «разоблачить» и «развенчать» он представлял «свою» правду и, как правило, просил не упоминать в статье его имени… Журналист, в свою очередь, в пафосе личного сочувствия «потерпевшему» сырой жизненный материал подвергал художественной обработке и, как правило, не ставя своего имени под статьей, тиражировал не беспристрастную позицию, а точку зрения заинтересованной стороны. Гласность такого рода способствовала внедрению в сознание читателей недоверия к власти, в одних случаях - слабой, в других – жестокой, но во всех случаях – бездействующей и безразличной к нуждам граждан.
Весьма характерный пример этого плана дан в цикле очерков «Успокоение»: «Вот еще случай с провинциальной газетой. «Омский вестник» поместил письмо учеников фельдшерской школы, в котором ученики возмущаются своим новым воспитателем. Сей воспитатель на глазах у всех учеников приставал к кухаркам и горничным, сам же одолевал воспитанников наставлениями в нравственности и прочих добродетелях. Казалось бы, что это письмо прежде всего должно было заинтересовать администрацию школы по существу своего содержания и остановить внимание на Тартюфе. А в Омске всем властям показалось совсем иначе. Общий гнев обрушился на газету!
Прискакал в редакцию чиновник особых поручений…
- На каком основании вы напечатали это письмо? Где у вас факты?
- Факты? А вот письмо кухарки школы Феклы!
Неприятная неожиданность: Фекла так-таки напрямик и заявляет, что от нового воспитателя ни днем, ни ночью покою нет…
- Гм… Грустно! Однако все-таки не следовало этого печатать…
- Необходимо было разоблачить такого воспитателя…
Следом за чиновником особых поручений приезжает в редакцию директор школы:
- Кто авторы письма?
- Ваши ученики… А вот письмо кухарки…
- Фамилии учеников!
- Не можем сообщить… Только на суде это может быть оглашено.
- А, вот как! Вы покрываете этих… Я доложу начальнику областного управления!
Директор удаляется, а затем новое явление: чиновник областного управления, предлагающий немедленно сообщить фамилии авторов. Очевидно, ему снова показали письмо Феклы, с чем он и уехал. На другой день газета была оштрафована на 300 рублей за разглашение ложных сведений о должностных лицах. Кухарку прогнали. Редакцию заставили заплатить 300 рублей, а воспитатель пока продолжает воспитывать в духе высокой нравственности»[17]. Что помешало редактору омской газеты задать ученикам и кухарке фельдшерской школы вопрос: «Обращались ли вы со своей жалобой к директору школы?» и даже в случае отрицательного ответа (мол, опасаемся, что потом нам же будет хуже) посоветовать им сделать это по всей надлежащей форме? Очевидно, что лишь при покрывательстве администрацией злоупотреблений педагогического работника – в случае нежелания директора принимать соответствующие меры - редакция имела основание браться за перо. В данном эпизоде журналистское вмешательство в ситуацию привело к деструктивным результатам (которые, однако, менее очевидны, чем штрафные санкции по отношению к газете, вызвавшие неприятие к власти и сочувствие к «свободной», но угнетаемой прессе):
*ученики явились анонимными жалобщиками (хотя их личности могут быть установлены без посредства редакции) и в отроческом возрасте, благодаря позиции газеты, получили опыт не решать проблему, а «прятаться» от нее;
*воспитатель, для разоблачения которого, по всей вероятности, имелись веские основания, явился лицом «пострадавшим», а соответственно – оправдан, поощрен;
*газета опозорена: продемонстрировав «свободу слова», не смогла решить проблемы - избавить учеников от дурного влияния;
*власть разного уровня: чиновник особых поручений (должность при губернаторе), директор школы, чиновник областного управления (должность при департаменте образования) – не была привлечена к решению проблемы, т. е. газета безосновательно выразила ей недоверие.
Примечательно, что провинциальная пресса с 60-х гг. XIX века весьма доказательно свидетельствовала в пользу гражданской ответственности высших чиновников и общественных деятелей, занимающих выборные должности. Например, на страницах «Нижегородского ярмарочного справочного листка» за 1864[18] год сообщалось:
*о принятии губернатором волевого решения для реализации конкретных мер по защите чести и достоинства граждан (из распоряжений начальника нижегородской губернии от 24 июля): «озабочиваясь сохранением имущества забираемых под стражу за пьянство и другие проступки против общественного благочиния лиц, я строго предписал, чтобы казаки и полицейские чины не обыскивали и не отбирали денег и вещей от арестуемых, но доставляли бы с ними все на главную гауптвахту и сдавали под расписку находящегося там командированного мною титулярного советника Архангельского, который записывает деньги в книгу, выданную от коменданта, и обязан находиться на гауптвахте при обысках представляемых казаками лиц и жить там в дежурной офицерской комнате…» (№2);
*об апелляции к общественному мнению ярмарочного сообщества (обращение председателя Нижегородского ярмарочного биржевого комитета ): «Господам, торгующим на Нижегородской ярмарке. О всех моих действиях, предположениях и взглядах я буду сообщать в «Ярмарочном справочном листке» торгующему здесь купечеству, ожидая, что я встречу сочувствие, одобрение или возражения, необходимые для общей нашей пользы» (№ 8);
*об эффективности одной из самых широкодоступных форм юридической помощи – Ярмарочного торгового словесного суда: «Со времени открытия торгового словесного суда с 23 июля по 28 августа 1863 года словесных жалоб предъявлено 67, кончено миролюбием 40, разрешено по определениям суда 17, из числа последних одно дело по апелляции имеет быть передано в магистрат, одно прекращено миролюбием после решения; 15 переданы для исполнения определений суда в ярмарочную полицию, за тем 10 жалоб не разрешены частию за неявкою и не отысканием ответчиков и частью за непредставлением документов. Кроме того, словесный суд каждодневно разрешал миролюбием от 10 до 20 жалоб». (№4).
Хорошо, что эти жалобы не были переадресованы журналистам!.. «Очень быстро написал передовицу, в которой эзоповским языком изложил положение провинциальной печати, ее значение и задачи, трудности рождения и недолговечность жизни. Затем начал фельетон, полный злорадства над администрацией… Ушел в работу, которая как-то особенно спорилась и кипела под нервным злым пером…», «от очерков деревенской жизни перешел и к еще ближе к жизни стоящей работе – обличительному фельетону, пищу для которого давала мне в изобилии провинциальная жизнь, уездные держиморды, недоросли из дворян, земские воротилы…»[19] - так характеризовал работу провинциального журналиста в романе «Жизнь Тарханова». И очень немногие представители местной печати обладали даром грамотно освещать проблему - весьма примечателен подход Дмитрия Перелешина в обращении к Геннадию Тарханову: «необходимо затронуть в газете неправильность операций местного отделения крестьянского банка: учреждение, имеющее целью поддерживать и развивать крестьянское землевладение, на практике приводит к противоположным результатам… Наш банк, а вернее его заправилы помогают заведомо кулакам, организующим фиктивные товарищества, кулаки покупают землю и затем втридорога перепродают ее мужикам. На днях свершилась возмутительная сделка, от которой пахнет прямо-таки скверно… Прямых обвинений мы ставить пока не будем, но молчать нельзя. Подойдем к этой истории с видом беспристрастных летописцев… Я собрал все данные, и достаточно будет оглашения самих фактов, имен и цифр… Лучше было бы тиснуть об этом в столичной печати, а нам оттуда перепечатать. Вы ведь сотрудничаете в «Русских ведомостях»? Вот и отлично! Идем в кабинет и потолкуем основательнее… Набросаем вчерне… Вот скандалище выйдет!» Просидели долго. Набросали целый обвинительный акт и потом начали смягчать свой пафос, иронию и гражданские слезы…»[20].
Весьма корректно поступил Тарханов и в связи с отклонением настойчивого требования статистика Николаевского поместить в газете разоблачительную статью «Буржуазная драма», автор которой являл намерение растиражировать мнение о том, что влюбленные, испытывающие роковые страсти, «бесятся с жиру и от скуки». Редактор возражает автору:
«- Вы не правы. Слишком статистически вы смотрите на жизнь и на людей…
- Иначе я смотреть не могу. Это не мой одиночный взгляд, а так смотрит вся местная интеллигенция… И она требует, чтобы статья была помещена, иначе мы сочтем ваш отказ за желание скрыть от читателя правду…
- Вы не видите главного – души человеческой…
- Мы не знаем, что это за штука – душа… Мировоззрение, может быть, хотите вы сказать? Так оно всецело зависит от тех же условий быта и класса, как и общественно-политическая физиономия человека…
- Очень может быть, что я заблуждаюсь, но мне кажется, что следует осторожнее относиться к живому человеку и его жизни… Я не хочу приносить жертв вашей истине!»[21]
Журналистику называют четвертой властью, однако ее потенциал позволяет ей быть первой. Ибо наиважнейшей властью является власть общественного мнения. Не подменять собой деятельность государственных и общественных структур, а вместе с ними конструктивно воздействовать на реальность – такова миссия журналистики как социального института. Необычайно яркий позитивный пример перспектив роста общественного сознания привел в цикле очерков «Успокоение»: «Провинция… Да ведь это и есть Россия! Ведь жизнь творится не в кружках богоискательства и богостроительства, футуризма и всяческого атавизма, а в недрах народной психологии. А где ее увидишь и поймешь, как не в необъятной русской провинции? В восемь лет провинция стала неузнаваемой: она выросла на сто лет сразу и не постарела, а помолодела. Она всеми силами своей души выросла, приобщилась тайн общественно-политической жизни, подала свой голос; голос значительный, потому что он – голос не кружковой, а народный, российский голос! Провинция почувствовала, что теперь, на новом этапе, пришел ее черед творить жизнь.
Неугодно ли, например, такой реприманд: прибывает в город Нижний Новгород его высокопревосходительство, г. премьер-министр, а местное купечество, , преподносит вместо прежнего «слушаюсь, как будет угодно вашему высокопревосходительству!» - заявление, что без разных свобод, возвещенных манифестом 17 октября 1905 года и до сей поры невыполненных, жить никак невозможно! А затем отовсюду, по лицу матушки-провинции, пробегает, как эхо, то же заявление: «присоединяемся!»…
Заявляют биржевые комитеты разных городов, заявляют различные съезды в провинциальных центрах, агрономические, сельскохозяйственные, приказчичьи, кажется, даже зубоврачебные! По всей провинции перекатывается это эхо, и вы чувствуете, что это не случайный и редкостный эпизод русской жизни.
Провинция выросла, а с нею выросла и вся страна… Одним словом, читатель, провинциальная жизнь, а потому и картинки ее, сделались иными, чем раньше; содержание этих картинок стало значительнее, сделалось огромным зеркалом всей русской общественной жизни, ее переживаний, настроений, ее творчества, ее силы, побед и поражений, ее завоеваний и утрат»[22].
Литература и примечания
[1] Евгений Чириков. Собрание сочинений. Т. 17. М., Московское книгоиздательство. 1916. С. 5.
[2] . Евгений Чириков и «Волжский Вестник». Казань. 1997. Автором-составителем проведена большая работа по систематизации беллетристики , вышедшей на страницах «Волжского вестника».
[3] . М. Горький и театральный репертуар Нижегородской Всероссийской выставки 1896 года//Русский театр и драматургия XIX века. Л., 1983. С. 118-144.
[4] М. Горький в Нижегородской-Горьковской печати гг. Библиографический указатель. Ред. , . Горький. 1960.
[5] Е. Чириков. Две души Максима Горького. - Современный мир, 1916, № 1; М. и Е. Чириков о Максиме Горьком. – Утро России, 1916, № 55, 24 февр., С. 1-2; «Две души» или одна? – Волгарь, 1916, 6 мая.
[6] По мнению «нет оснований утверждать, что это полный список публикаций Чирикова в «Волжском Вестнике». Ряд материалов писатель мог публиковать анонимно» // . Там же. С. 29.
[7] На путях жизни и творчества. Отрывки воспоминаний//Лица: Биографический альманах. 3. М.: СПб: Феникс: Atheneum. 1993. С.336.
[8] Литературные воспоминания, . М.-Л., 1933. С. 3-44.
[9] Евгений Чириков. Жизнь Тарханова. М., Московское книгоиздательство. 1916. В 4-х тт. Т. 3. С. 215, 230.
[10] После произошедшего в декабре 1892 года инцидента не порывает с «Волжским вестником»: в 1895 году в «Самаре издали» (№ 000) создает картину «поволжского Чикаго», в «Маленьком фельетоне» (№ 000) с грустью пишет, что красавица-Казань брошена «подлецом Прогрессом», в «Старых знакомых» (№ 000), иронизирует над мелкостью тем, волнующих «прогрессивного» провинциального обывателя.
[11] Необходимое объяснение. - Волжский вестник, 1892, № 000, 30 декабря, С. 2-3.
[12] Текущая жизнь. - Русская мысль, 1893, № 2. С. 195-202.
[13] . Станицы истории Павловских кустарных промыслов (отражение кризиса 1889 года в местной и центральной периодике) // Сборник материалов научных чтений памяти академика . – Н. Новгород: ННГУ, 2006. С. 63-68.
[14] Для большей доказательности наличия опыта конструктивного сотрудничества прессы и власти избраны примеры хронологически наиболее отдаленные от исследуемого периода: ссылки на практику подобного рода извлечены из полугодовой подшивки газеты «Московские ведомости» за первую половину 1858 года.
[15] Внутренние известия. Ведомости Санкт-Петербургской полиции. - Московские ведомости. 1858. № 26, 1 марта.
[16] Там же. № 000, 20 сентября.
[17] Евгений Чириков. Собрание сочинений. Т. 17. Там же. С. 206.
[18]Отмеченная тенденция присуща не только периоду начала реформ. Так, занявший в середине 1882 года кресло генерал-губернатора Нижегородской губернии , принимая корреспондентов, сообщил, что «будет одной прислугой на всех»//. Картинки нижегородского быта XIX века. Нижегородская старина. Н. Новгород. 1995. С. 512.
[19] Евгений Чириков. Жизнь Тарханова. Там же. С. 213, 148.
[20] Там же. С. 226-227.
[21] Там же. С. 333-334.
[22] Там же. С. 259-261.
