Нужен ли нам социализм?

НУЖЕН ЛИ НАМ СОЦИАЛИЗМ? (часть пятая)

Каковы же причины того, что христианство приобрело асоциальный характер?

Я не знаю, сумею ли праведно разобраться в этом вопросе. Но кто-то должен начать отвечать на него. Думаю, что даже неудачная попытка ответа будет полезна тем, что понудит более зорких выявить изъяны в нём и положит тем самым хоть какое-то начало в этом деле.

-----оОо-----

Проповедь христианских овец языческим волкам об истинном Боге происходила на фоне идейного и нравственного кризиса языческого мира, лучшие представители которого искали неведомую истину. Вот почему число христиан росло, хотя приобщение к христианской религии, поставленной в Римской империи вне закона, не давало бывшим язычникам ничего, кроме внутреннего удовлетворения. Или, точнее, давало им, вместе с этим чувством, возможность пострадать за свою веру. И пострадать по-крупному, т. е. заплатить за неё не только своей смертью, но и страшными предсмертными страданиями.

В этой готовности на страдания ради истины обнаружился знак высокого происхождения человеческой природы. Знак того, что не полностью истреблён в ней первородным грехом образ создавшего её Творца. И созерцание этого образа в исповедниках новой веры пробуждало в людях уснувшие их глубины и высокую память о Боге.

Не будь этого чуда истории (а постоянное, на протяжении трёх веков, умножение христиан в таких условиях это действительно самое большое чудо истории), не было бы и вопроса об изменении государственной религии в империи. Умножение христиан и высокие их нравственные качества, открывавшиеся перед народом по мере его знакомства с ними, заставили римских правителей задуматься о христианстве более серьёзно, чем раньше. И, наконец, принять его в качестве государственной религии. Потому что в богов языческой мифологии люди уже не могли верить по-настоящему и верили лишь по традиции, ради сохранения идейных устоев общества. А построения языческих философов так противоречили друг другу и были так далеки от фундаментальных нужд общества, что годились только в качестве умственной гимнастики. А не в качестве мировоззренческой основы для общеимперской идеологии. Идейный плюрализм, как и нравственное ничтожество народных богов, разрушали империю. И никакая языческая религия, никакая языческая философия спасти положение не могли.

Дать новую жизнь империи могла только новая религия, число сторонников которой росло постоянно. И чтобы помочь осознать это обстоятельство, Бог явил императору Константину в 312 году знак его силы, ненасильно понудив его начать новую религиозную политику. Империя, чтобы не рассыпаться на враждующие составные, должна была принять в качестве единящей всех основы жизнеспособную религию, которая отвечала глубинным чаяниям людей и давала им новый идейный язык, позволивший им жить согласованно и взаимосочувственно. Хотя, разумеется, освоение этого языка лишь начиналось и потому внутреннее единство достигалось лишь на фундаментальном уровне. Который позволил империи обрести второе дыхание и прожить ещё более тысячи лет. И не просто прожить, а создать культуру нового типа, более высокого, чем все предшествующие и последующие культуры.

Оболганная множеством историков Византия напоминала в некоторых отношениях СССР, хотя отличалась от него в лучшую сторону тоже во многом. О чём свидетельствуют сроки жизни обеих систем. Она напоминала СССР не только экстремальными условиями жизни, в которых находилась почти постоянно. И не только сходством, в некоторых отношениях, своих императоров с советскими вождями (например, Юстиниан Великий и Сталин). Гораздо важнее другое обстоятелоьство, на которое мало обращают внимание. Пока империя удерживала в себе соборные начала (крестьянские общины, включавшие в себя большинство населения; жёсткое регулирование ростовщической деятельности, торговли и даже производств государством; огромные государственные имущества и промышленные предприятия, служившие экономической базой государства; признание императорской власти «общим достоянием всех граждан», в силу чего империя была не вотчиной царей, как в России, а – хотя бы юридически, как в СССР, - общенародным государством, которое возглавлялось нередко выходцами из простого народа. Так, например, Юстиниан - самое значительное лицо в истории Византии - был крестьянином по своему происхождению), т. е. пока она держала в узде частную собственность и не позволяла ей господствовать, она была жизнеспособна. А как только в её жизни возобладали частные интересы – стала внутренне разрушаться и оказалась в сетях тогдашнего западного капитала. Который высосал её и превратил в труп.

-----оОо-----

Но вернёмся ко времени религиозного переворота в жизни Римской империи. Чем стало для неё христианство – уже сказано. А как смотрели сами христиане, современники этого переворота, на христианизацию империи? И были ли они к ней готовы?

Думается, они не были готовы к этому. Они ждали конца истории, а получили нечто такое, о чём не могли раньше даже помыслить. Но мало того. Триста лет гонений не прошли для Церкви бесследно. Они задержали раскрытие её вероучения. Ибо в условиях подполья идеи не столько осмысливаются и раскрываются во всё большей глубине, сколько прячутся и цепенеют. Уничтожение лучших христиан (а жертвами гонений были, как правило, руководители общин, т. е. носители христианской мудрости по преимуществу) давало не только положительный эффект («на крови мучеников растёт Церковь»). Умножаясь количественно, Церковь теряла, по-видимому, что-то качественно. Или, во всяком случае, по мере своего количественного роста, географического распространения, изменения национального и социального состава, как и по мере изменения окружающей жизни, приобретала новые черты, не успевая их осмыслить. Новые явления требовали развития церковной мысли, этого развития требовала сама её природа, но... невозможность собраться на общецерковный Собор это развитие блокировала. Без регулярных Вселенских соборов церковная мысль не могла развиваться правильно. Она утрачивала центростремительное начало, сдерживавшее центробежные силы, которыми создававлась всё более богатая почва для ересей и расколов. Взрывоподобное умножение этих последних, начавшееся с ослаблением гонений, вынудило в дальнейшем императоров применять насильственные меры в борьбе с ними. А насильственные меры в делах веры подобны займам под очень большие проценты. Они дают временный эффект, расплачиваться за который предстоит в будущем. И эта расплата бывает, как правило, катастрофичной.

Триста лет гонений откликнулись на всём будущем Церкви. Они продолжились в новой форме, уже не похожей на прежнюю.

Победное шествие христианства по миру, которым сменилось прежнее угнетённое его состояние, не способствовало, как и гонение, зоркости церковной мысли. В каких-то отношениях мысль стала более зоркой, в других – деградировала. В головокружении от успехов таилась опасность не меньшая, чем связанная с гонениями. В опьянении от успехов, которые были действительно огромными, не замечались побочные явления, которые стали в давльнейшем причиной того, что победное шествие превратилоось однажды в топтание на одном месте. А затем последовал фактический откат назад при сохранении видимости прежних завоеваний. А затем и видимость стала таять.

Но какие же это были побочные явления?

-----оОо-----

Не понимать того, что новую эру в своих отношениях с государством Церковь встретила не подготовленной ни канонически, ни догматически, не могли ни церковные иерархи, ни императоры. Но если первые могли надеяться на постепенное выздоровление Церкви в условиях свободы (в этом случае христианизация народов совершалась бы медленнее, но была бы зато более основательной), то императорам медлить было нельзя. Они смотрели на религию, как императоры, с государственной точки зрения. И понимали, что, приняв раздиравшееся ересями христианство, государство мало что выиграет. Лишённое прочной и авторитетной системы религиозных идей, централизующих империю, оно может рухнуть. А потому должны были взять курс не на постепеное выздоровление Церкви, а на форсирование её внутреннего и внешнего «обустройства». Которое было, конечно, невозможно без их, императоров, руководящей роли. Поэтому они и должны были взять на себя эту роль, оказавшуюся очень похожей на ту, которую они играли в недавнем языческом прошлом, когда были верховными жрецами государственной религии.

Отказаться от этой роли они не могли и по той ещё причине, что унизили бы таким отказом сан императора в глазах народа, остававшегося по своим традициям ещё языческим (как пишут историки, ко времени Миланского эдикта, прекратившего гонение на Церковь, христиане составляли не более седьмой или даже десятой части от общего населения империи). Отказаться от этой роли значило бы не только подорвать своё личное право на этот сан в глазах большинства народа, но и скомпрометировать новую религию, лишив её знака традиционной легитимности. Вот, стало быть, какими непростыми были обстоятельства рождения новой государственной религии.

И эту сложность церковные иерархи, конечно, понимали тоже. А если так, то как же они должны были себя повести в столь непривычной и скользкой ситуации? Должны ли они были согласиться с этой ролью императоров в Церкви как с наименьшим злом? И даже, как они могли надеяться, со злом преходящим, которое упразднится по мере всё большего наполнения империи христианским смыслом. Или они, ради чистоты веры, должны были воспротивиться этой роли, пренебрегши опасностью спровоцировать своим противлением возвращение государства на прежние языческие позиции? Или, что вероятнее, спровоцировать своей неуступчивостью союз государства с какой-либо христианской ересью. Что повлекло бы за собою, по логике государственной жизни, новый погром Церкви. И, скорее всего, ещё небывалый по своим масштабам.

Вот тут и думай. Это теперь легко судить о том, какой курс следовало взять тогда Церковному Кораблю. Да и теперь – легко ли? Если даже по сей день не утихают споры о происшедшем, то насколько же труднее было думать тем, кто не знал, как пойдёт дальше история. Или, может быть, догадывался о том, что любой путь предполагает катастрофу в том или ином отношении. Как в русской сказке: направо пойдёшь – коня потеряешь, налево – лишишься жизни. А если прямо, то будет тебе горе. Но у Ивана-царевича было хоть время подумать. А тут и думать некогда. Эх, поедем направо.

В то время господствующим умонастроением как раз и навязывался такой правый путь – третий вариант отношения к императорской власти в Церкви. Путь куда более простой и удобный, нежели первые два. Если торжество христианства связано напрямую с императорской властью, то не стала ли она, начиная с Константина Святого, инструментом Божественной воли? Конечно, стала. А потому идти против неё то же самое, что против Бога. Эта мысль должна была нравиться не только огромному большинству новых христиан, примкнувших к Церкви после провозглашения её веры господствующей. Эта мысль должна была нравиться и самим императорам. И не потому только, что льстила их самолюбию и наделяла их огромной властью в Церкви. Эта мысль укрепляла Государство. Она способствовала общему сплочению вокруг императора. И, вместе с тем, способствовала христианизации империи. Ибо христианство входило в языческий мир тем успешнее, чем сильнее окрашивалось в языческие тона. Или даже проникалось его началами.

Эта мысль должна была проникать постепенно и в сознание епископата. Ибо чем больше проникался ею какой-либо епископ, тем предпочтительнее он был, при прочих равных условиях, в глазах императора. А император утверждал – или не утверждал – руководителей Церкви. Вот почему эта мысль, при всей её новизне для Церкви, должна была восторжествовать на Востоке и встречать большее или меньшее сопротивление в местах, недоступных для императорской власти. Например, в христианском Риме, где в противовес императорскому культу стал постепенно складываться культ местных пап. К которым должны были волей-неволей апеллировать все защитники независимости Церкви из восточной её половины и все борцы с ересями, одолевавшими время от времени Константинополь.

Казалось бы, чего проще: созвать Вселенский собор, на котором и обсудить роль императоров и римских пап в Церкви. Вынести соборное суждение, обязательное для всех. А заодно и другие решения, которые сплачивали бы Церковь в одно целое. Но... такой Собор, при всей его важности, так и не был созван. А почему?.. Напрашивается объяснение: ни римские папы, ни восточные императоры не были в нём заинтересованы. Видимо, они понимали, что их претензии на таком Соборе столкнулись бы, и ни одна из сторон победить не могла. А если так, то зачем же его созывать? Хуже того: на таком Соборе могли выявиться какие-то иные подходы к раскрытию темы. Не императорские и не папистские, но действительно соборные. Вот в чём была опасность. Вот почему и восточные императоры, и римские папы сошлись на нежелательности такого Собора.

Кроме того, такой Собор спровоцировал бы новые ереси и расколы. Как будто мало было хлопот со старыми. Если даже такие, казалось бы, далёкие от политики темы, как христологическая и тринитарная, вызвали такой обвал ересей в христианском мире, то можно представить себе, что началось бы, если бы Церковь принялась обсуждать вопрос о своей собственной природе и своей собственной организации. Даже подумать страшно. Нет, только не это. Нет, только не теперь. Нет, когда-нибудь потом, в более спокойные и благополучные времена.

Вот почему как-то не поворачивается язык сказать без оговорок, что римские папы и восточные императоры были прямо заинтересованы в расколе Церкви. В расколе, который снял бы опасную для них тему с повестки дня и обеспечил им прочный статус в их собственных владениях. Но, при всех смягчающих обстоятельствах, разве не ясно было, к чему идёт дело? Альтернативой Вселенскому собору, о котором идёт речь, мог быть только окончательный раскол Церкви, который должен был обессилить Церковь и обеспечить её скольжение к нынешнему положению. Для окончательного раскола требовался лишь благовидный предлог (т. е. достаточный по своей догматической важности), чтобы замаскировать им, хотя бы отчасти, подлинную его причину. И этот предлог нашли.

-----оОо-----

Если гонения (при всём ущербе, нанесённом ими Церкви) спасали её от смешения с внешним миром, то её торжество разрушило границы между ними, и обмирщение Церкви стало новой её болезнью. Если раньше она блюла качество своих членов (например, для крещения требовалась, как минимум, трёхлетняя подготовка, а нормы жизни были такими, что христиан как-то невольно уважали даже самые лютые их гонители), то теперь, привязанная к государственной политике, она была вынуждена смотреть сквозь пальцы на их состояние. Государству требовалось загнать как можно быстрее всё население в стены Церкви, т. е. подменить естественный её рост его фальсификацией, и оно это делало. А в результате Церковь приобретала не только добросовестных новообращённых. Она приобретала вместе с ними массу конформистов, в которой тонули истинные её чада. И, главное, она приобретала тех, кого подпускать к Церкви было нельзя даже на пушечный выстрел. Она приобретала волков в овечьих шкурах. А эта публика пострашнее еретиков. Ибо ереси вынуждают думать о правой вере и совершенствовать, ради борьбы с ними, свои мысли и свою жизнь. Корыстные же интересы, облачённые в правоверие, сбивают с толку и, в конечном итоге, усыпляют мысль. При этом нормы жизни утрачивают свою важность, а мысль нечувствительно погружается в сновидения наяву, в которых даже православные люди становятся идолопоклонниками нового типа – православными по своей внешности и своим намерениям, но язычниками по образу понимания жизни.

Подмена естественного роста Церкви его фальсификацией должна была породить скрытный хаос в области церковного права, который соседствовал с твёрдыми каноническими основаниями и обуздывался лишь силой мирской власти, приобретшей видимость власти священной. Это сочетание канонического хаоса с твёрдыми каноническими основаниями сохранилось и в последующем церковном законодательстве.

-----оОо-----

Вот почему побеждённое язычество, наблюдая происходящее в Церкви, должно было рано или поздно понять, что оно вовсе не побеждено; что оно потерпело лишь внешнее поражение (может быть, даже спасительное для него); что оно может взять реванш, если будет действовать не открыто, как оно действовало раньше, а скрытно, не пренебрегая ни масками, ни иными формами лицемерия. Такой должна была стать позиция тех язычников, которые не смирились с торжеством христианства и были вынуждены уйти в подполье. Уйдя же в него, стали приобретать черты, роднящие их с иудеями-талмудистами, создавшими уже давно искусство двойничества – сочетания публичных своих деклараций, предназначенных для чужих, с тайномыслием и скрытными законами, предназначенными для своих; сочетания открытой своей жизни, известной всем, с потаённой жизнью, известной только своим. Да и среди своих известной не равномерно, а дозированно, в зависимости от степени их посвящённости.

Тех и других, т. е. неоязычников и неофарисеев (талмудизм произошёл, как известно, из фарисейства, стал дальнейшим развитием заключённых в фарисействе начал), роднила не только общая ненависть к христианству, но и общие духовные ценности. А потому и общие, во многом, цели.

Дело в том, что задолго до занимающих нас событий иудейство переродилось, но сохранило прежнюю свою внешность. «Говорят о себе, что они Иудеи, но не суть таковы, а лгут», - сказал о приверженцах этого лже-иудейства апостол Иоанн (Откр.3, 9). Это были духовные потомки тех, кто плясал некогда вокруг золотого тельца. А золотой телец (или бык, символ жизненой силы и власти, земной аналог солнца) был и остаётся, фактически, главным божеством язычников. По свидетельству Ветхого Завета, евреи, за исключением малой их части, влеклись постоянно к языческим божествам на протяжении всей своей истории. По этой причине они убивали истинных пророков, своих же сродников по плоти, обличавших их языческие похоти. Эти лже-иудеи аккумулировали в себе дух язычества, но сохранили при этом видимость своей верности иудейской религии -– ради сохранения идеи своей богоизбранности, перетолкованной ими на языческий лад. Они сохранили оболочку Моисеевой веры, которой и прикрыли совершённую ими (а точнее – их руководителями) подмену. Об этой подмене апостол Павел сказал: «Тайна беззакония уже в действии» (2 Фес. 2, 7). А он знал, о чём говорил. В прошлом он сам был фарисеем.

В силу сказанного тайный союз ушедших в подполлье язычников и лже-иудеев был делом только времени. Рано или поздно он должен был возникнуть. Уже император-язычник Юлиан, известный под прозвищем Отступника, обнаружил явную симпатию к еврейским убийцам Христа и стал помогать им восстанавливать их храм в Иерусалиме (а эти убийцы чтут до сих пор его память). Вот где исток последующего т. н. жидомасонства, истинной сутью которого является жидоязычество. Но писать о столь громадном явлении в жизни мира, которое отразилось, несомненно, и на истории Церкви, в нашей официальной богословской литературе не принято. Что и понятно. Хотя это молчание будет когда-нибудь обличено как верный признак болезни нашей церковной мысли. И обличено авторитетно, в отличие от того, что говорится здесь одним из малых сих. Ибо сказано: нет ничего тайного, что не стало бы явным.

-----оОо-----

А теперь вернёмся, как говорится, к нашим баранам. С понижением качества паствы утрачивалась её способность участвовать в выборе своего священства. Ибо невежды и развращённые не могут судить о свойствах истинных пастырей. Следствием стало вытеснение из христианской практики принципа выборности священства принципом кооптации. Пастыри перестали доверять своей пастве и стали смотреть на неё как на сырой материал, подлежащий обработке. Стали смотреть на пасомых как на действительных овец, отличающихся, как известно, по своей природе от пастырей. Официально так думать было нельзя (этому препятствовало Евангелие), но практически получалось нечто подобное. Если у пасомых бараньи головы, то как прикажете к ним относиться?

Затухание обратных связей в Церкви стало причиной того, что, выражаясь образно, голова стала советоваться лишь сама с собою, а не со всем телом церковным. И смотреть на болезни тела как на неизбежное зло, бороться с которым надо, но без надежды на излечение. Пастыри стали пасти по преимуществу самих себя. Голова заболела, не догадываясь об этом или не желая догадываться. Потому что она бывает здоровой только тогда, когда болеет за всё тело и слышит каждую его страдающую клеточку. И спешит ей на помощь. А как спешить, если всем всё равно не поможешь? Если нет на это никаких сил? Тут поневоле сосредоточишься лишь на помощи наиболее важным органам Церкви. Т. е. тем же пастярям или будущим пастырям. Но от этой естественной немощи лишь незаметная грань отделяет от служения кастовым интересам. Или уже не отделяет. И тогда забывается та простая истина, что единственным Пастырем и Учителем, в полном смысле этого слова, является лишь Господь Иисус Христос, по отношению к Которому все пастыри и учителя лишь более или менее разумные овцы.

Затухание обратных связей в Церкви стало следствием её обмирщения и, в свою очередь, причиной дальнейшего её обмирщения, о котором свидетельствовали самые авторитетные Учителя самой же Церкви. Так, например, Григорий Богослов писал: «Было время, когда сие великое тело Христово было народом совершенным, а что ныне – смешно то видеть. Всем отверст вход в незапертую дверь... Приходите сюда утучневшие, винопийцы, одевающиеся пышно, обидчики, снедающие народ, льстецы перед сильными, двоедушные, рабы переменчивого времени – приходите смело: для всех широкий престол». Или вот слова Иоанна Златоуста: «Если бы кто со стороны пришёл к нам и хорошо узнал и заповеди Христовы и расстройство нашей жизни, то не знаю, каких бы ещё мог он представить себе других врагов Христа хуже нас; потому что мы идём такой дорогою, как будто решились идти против заповедей Его!» (обе цитаты из книги «Крестный путь Иоанна Златоуста», сост. , М. 1996, с. 3 и 5).

Эти слова были сказаны задолго до Лютера, Вольтера и Маркса. Но привлечь к ним внимание Церкви, чтобы осмыслить их сообща и сделать должные из них выводы, не сумел ни один из последующих пастырей Церкви.

Оказёнивание Церкви и обуздание её духа языческими стихиями стало обратной стороной её торжества в истории. Однако публично высвечивалась лишь победная сторона, действительно важная, а обратная сторона утаивалась и поэтому отдавалась врагам Церкви, которые спекулировали на ней и закрывали ею подлинную жизнь Церкви. Сохранявшуюся в её вере и догматическом учении, в её таинствах и в её святых. Эта подлинная жизнь Церкви отражалась на жизни всего народа, в котором пересекались языческие начала и свет Христов. Эта подлинная жизнь Церкви не одолевала окружавшей её тьмы, но и сама не угасала. Однако утаение церковным начальством этой обратной стороны было причиной того, что болезнь Церкви не осмысливалась церковно и потому сохранялась, то ослабляясь разными обстоятельствами, то заново усиливаясь.

А в результате энергия и мысль законопослушных чад Церкви обтекали эту больную тему и устремлялись по путям испытанным и одобренным от начальства. Люди совершенствовались лично, творили добрые дела, строили храмы и умножали знания. Или уходили в пустыни и монастыри ради приобщения к Богу. Нередко становились светильниками для мира. Умалять значение этих добрых дел было бы странно: только ими держалось и держится, с человеческой стороны, всё лучшее в мире. Но и переоценивать эти добрые дела тоже нельзя. Об их недостаточности свидетельствует нынешнее состояние мира.

Если бы люди наполняли водою резервуар с разрушенным дном, то скоро заметили бы, что вода уходит, сколько ни наливай. После чего принялись бы за починку дна. Общество в нравственном отношении подобно такому резервуару. Оно либо хранит добрые вклады, либо утрачивает. А если утрачивает, то, значит, в его основании порча.

-----оОо-----

Как бы подытоживая первоначальный опыт союзнических отношений Церкви и Государства и возводя этот опыт в норму, император Юстиниан создал теорию «симфонии» двух властей, церковной и государственной, смысл которой, в основном, понятен из сказанного выше. Поскольку, размышлял он, Церковь и Государство имеют своим источником Бога и, кроме того, преследуют, каждая в своей области, общую цель – наилучшее служение Богу, то что может быть естественнее полной гармонии между ними? Эта теория, как признавали едва ли не все последующие богословы и православные историки Церкви, дала идеальный тип отношений Церкви и Государства, который, в силу его идеальности, не мог быть полностью осуществлён на практике, но зато правильно ориентировал и Церковь и Государство.

Но в самом ли деле он правильно их ориентировал?

«В одну телегу впрячь не можно коня и трепетную лань». У Церкви и Государства разные природы. Поэтому слишком большая близость и слишклм жёсткая связь между ними опасны для каждой из них. У них разное устройство глаз и разное устройство ума. Церковь, в её неискажённом виде, есть начаток Царства Небесного на земле. Церковь связана с иным типом отношений, нежели господствующие в этом мире. По этой причине она видит лучше вечные ценности, которые в мире этом её ослепляют. Так бывает, когда человек, привыкший к яркому свету солнца, оказывается в полутёмном подвале. Он слепнет, пока глаза не перестроятся на тусклое освещение. По этой же причине добрые люди так часто бывают беспомощны в практической жизни, а хищники и паразиты в ней зорки и умелы. «Сыны века сего догадливее сынов света в своём роде», – сказано в Евангелии (Лк. 16, 8).

Государство обладает не столько дневным, сколько ночным зрением. Оно создано для века сего, оно невозможно в Царстве Небесном. Его стихия – этот грешный мир, в котором оно подавляет буйство греха насилием, т. е. силой, в данном случае, неоднозначной. Святой по своей цели, но, вместе с тем, родственной греху по способу борьбы с ним. Поэтому в полицейских и ворах, этих крайних воплощения Закона и греха, при полной противоположности их ролей в обществе, есть нечто общее, позволяющее бывшим преступникам-профессионалам быть искусными полицейскими, а полиции – умело включаться в преступные дела.

Государство подобно зверю, который лишён высших способностей человека, но обладает способностями, которых нет у человека. Вот почему между Государством и Церковью неизбежны противоречия даже при самом благожелательном их отношении друг к другу. Эти противоречия – результат не только греховности тех или иных правителей (на которую сторонники «симфонии» хотели бы списать всю скандальную какофонию в отношениях Церкви и Государства), но принипиального несоответствия их природ друг другу.

Из чего следует, что раскрыть эти противоречия во всей их полноте и возможных формах было бы делом огромной важности. Это позволило бы обеим сторонам обдуманнее и взвешеннее относиться друг к другу. Это позволило бы заранее заключить эти противоречия в разуные рамки и свести их тем самым к минимуму. А игнорировать их значило бы оказывать Церкви и Государству медвежью услугу.

Теория «симфонии» содержала в себе не только оговорки насчёт разграничения функций Церкви и Государства, но и заведомую неясность насчёт конкретных границ их компетенции. Заведомую неясность, устранить которую не спешила ни та, ни другая сторона. А почему? Не потому ли, что понимала всю взрывоопасность этого дела?.. Как быть, если одна сторона вторгнется в чужую для неё область? Ни законных ответных мер, ни механизма, предназначенного для фиксации факта этого вторжения и устранения конфликта, эта теория не предусматривала. Это второй её порок.

Для кого эта неясность была выгодна, объяснять не надо. Хотя в дальнейшем были случаи, когда патриарх столицы возвышался над императором, они были только исключением из правила. Правилом же было торжество материальной власти императора над духовной власттью Церкви.

Эту фактическую суть дела теория «симфонии» вуалировала и тем самым оправдывала. И, что самое главное, она вуалировалав зависимость Церкви от Государства в области самой важной – в области мысли или, точнее, в области мысли экклезиологической и социальной. А мысль это начало всему. Вот где исток последующей исторрической катастрофы христианства.

-----оОо-----

А что же западная половина Церкви? Она, как дают нам понять католики, была свободна от светской власти. Но если так, то именно здесь Церковь должна была явить всю свою правду и силу. И католическая пропаганда действительно создаёт очень привлекательную картину упорства римских пап в их борьбе за независимость Церкви. Картину, напоминающую чем-то «Краткий курс истории ВКП/б».

Правда, эта картина оказывается убедительной лишь для доверчивых невежд. Сопоставление с действительной историей обнаруживает в ней разительные умолчания и подмалёвки. Потребовались бы страницы для описания кричащих пороков католической жизни, связанных не только с личными грехами римского клира, но, что гораздо важнее, с самим институтом католической церкви. Пороков, по сравнению с которыми пороки Церкви на востоке выглядят почти скромно. Убийства и пытки инакомыслящих, узаконенные римскими папами от имени Христа, открытая торговля грехами и священным саном, - лишь наиболее известные из них. А вот зависимость римских пап от восточных императоров и, в дальнейшем, от западных королей не так известна. На протяжении многих веков императоры и короли утверждали римских пап в их звании, а то и попросту сажали их на «место Христа» или сгоняли с него. Католическая пропаганда умалчивает о том, что лишь впоследствии, включившись в борьбу светских государей за власть, папы вышли из неё победителями на короткое время. Но – какою ценою? Ценою такой внутренней разрухи, какой не знала никогда Православная Церковь. Римские папы превратили Церковь в подобие абсолютистского государства. Они исказили идею Церкви в гораздо большей степени, чем это сделали восточные иерархи. Внешнее насилие над Церковью, осуществлённое под знаком «симфонии», изуродовало её практику и недогматические части её учения, но не коснулось её глубин – её веры и догматов. Папизм же догматизировал себя и тем упразднил себя как Церковь ортодоксальную.

Стремление усилить авторитет римского папы ценою упразднения в Церкви её соборности, выразившееся в закабалении церковному самодержцу клира, а закабалённому клиру – его паствы, спровоцировало восстание низшего священства и паствы против самой идеи церковной иерархии. Восстание, закончившееся, как известно, полным отделением всей северной половины Европы от папского Рима.

Но мало того. Даже в оставшейся верной римскому престолу Европе папы стали калифами только на несколько веков. А затем – беспомощными свидетелями торжества антихристианских сил в подвластном им мире. И, наконец, подчинились сами торжествующему масонству и антихристианскому еврейству. Этот финал надо всегда иметь в виду, когда речь заходит о католиках. Их опыт учит тому, что недостаточно иметь одну лишь внешнюю свободу от светской власти. Что нужна также - и прежде всего - внутренняя свобода от стихий падшего мира.

-----оОо-----

Христианизация мира, при всей её неполноте и связанных с этой неполнотою извращениях, раскрепостила человечество в самом важном отношении. Она явила ему образ истинного Бога, и потому была совсем не напрасной. Но, вследствии этой неполноты, не осмысленной и не разъяснённой церковно, загнала человеческую мысль в новый тупик.

Мир стал христианским не столько по своему устройству, сколько по забрезжившей в нём идее, получившей в христианские века официальное признание. А по своему устройству остался почти прежним языческим миром с его явной и скрытной болрьбою за власть и богатство, за престиж и привилегии всякого рода. Сказанное относится по преимуществу к западной половине христианского мира, где контраст между христианским идеалом и фактическим состоянием был особенно шокирующим. Этим контрастом как раз и объясняется то обстоятельство, что социалистические утопии возникали именно там, а не на востоке христианского мира. Но и на Востоке, при несомненно большей его христианизации, угнетение бедных христиан богатыми христианами имело место. Оно не было столь кричащим, как на Западе, оно вуалировалось, как в Советском Союзе, но оно было.

Однако это угнетение выглядело в христианских глазах уже иначе, чем в прошлом, когда христианство было гонимо. Тогда это угнетение одних другими оценивалось христианами как характерная черта не знающих истинного Бога язычников. Теперь, после провозглашения общества христианским, его пороки стали списывать с его устройства на самую отдалённую причину всякого зла – на извечную греховность самой человеческой природы. Обходя при этом причину ближайшую и не замечая её, чтобы не бросить тени на сильных мира сего, ставших теперь важными христианами. Чтобы не вызвать их гнева.

Христианская социальная мысль оказалась в ловушке, выбраться из которой ей не удаётся и поныне. Этому препятствовали в своё время не только сильные мира сего, оказавшиеся верховодами в христианском мире. Этому препятствовала вся система византийского миропонимания, в которой все составные были плотно подогнаны друг к другу и увязаны с языческой идеей единства Церкви и Государства. Эта идея получила христианскую окраску, но её суть не изменилась. Кроме того, эта система византийского миропонимания, что не менее важно, была системой миропонимания не только верхов общества, но и всего народа. Вследствие чего все, кому было плохо, кляли свою судьбу, но не могли представить себе более совершенной социальной системы. И потому старались в рамках существующей системы улучшить своё положение.

Из чего следует, что изжить эту систему можно было лишь в историческом опыте, который является как бы увеличительным стеклом, помогающим понять то, что без него понять невозможно. Или почти невозможно.

Христианизация мира, в силу сказанного, не могла быть простым поступательным движением вперёд, от одной победы к другой. Она и была, и остаётся делом трудным и невозможнывм без кризисов, завершающих отдельные её этапы. Она невозможна без поражений, вынуждающих осмысливать более глубоко то, что казалось поначалу простым и понятным.

Господь Иисус Христос, говоря о Царстве Небесном, сказал, что оно не приходит приметным образом. Он уподобил его зерну, брошенному в землю, и закваске, положенной в муку для вскисания. Что подразумевает р а з в и т и е, а не данную раз и навсегда форму. Если Церковь – начаток Царства Небесного на земле, то сказанное относится, конечно, и к ней, которая в истории действительно развивается, хотя и не всегда понятным для нас образом. Что и естественно, если это развитие совершается по плану Того, Чьи мысли выше мыслей наших.

В истории действительно нечто творится, но смысл совершающегося мы постигаем, в лучшем случае, только отчасти. Несоизмеримость человеческих масштабов с замыслом Творца делает нас малочувствительными или даже вообще нечувствительными к смыслу происходящего. Мы понимаем великолепно лишь привычное или близкое к нему, а в остальном делаем поначалу грубейшие ошибки. Мы понимаем очень многое задним умом. И даже в личной своей жизни догадываемся о многом лишь ближе к могиле. А в исторической жизни понять смысл происходящего не легче.

Разве думали, например, создатели Римской империи о том, что создают наилучшие условия для последующего распространения христианства по миру? При замкнутости племён в собственных их границах и постоянных их войнах друг с другом это распространение было невозможно. Из чего следует, что зло имперского насилия было злом наименьшим, смирявшим зло наибольшее. Или – разве думали древние греческие философы о том, что, размышляя о таинствах мира и создавая новый язык для изъяснения своих умозрений, они подготавливают тем самым инструмент для чеканки важнейших догматов Церкви? Занятые своим делом, они едва ли думали о том, что подтачивают народную мифологию, подготавливая и с этой стороны почву для последующего посева свыше. Но сказанным, конечно, не ограничивались разумные процессы, происходившие и происходящие в истории. Когда-нибудь мы увидим их в их полноте, а пока смотрим на эту полноту почти слепыми глазами и ругаем Бога за то, что нет в Его мире смысла.

-----оОо-----

Скажут: Если мир восточного христианства превосходил религиозно и нравственно мир западный, то почему же победил всё-таки Запад? Этот вопрос уместно отнести и к противостоянию СССР с западным миром.

При всём несходстве внешних обстоятельств гибели двух полусоциалистических держав, Византийской империи и СССР, слабость их была обусловлена одной глубинной причиной. Социалистические начала в них не были ни осмыслены, ни осуществлены должным образом. Поэтому они сталкивались с началами эгоистическими и ослабляли взаимно друг друга. А в результате ни те, ни другие не получали развития. В то время как на Западе эгоистические начала превосходили намного начала соборные и потому перемалывали их или, подчиняя их себе, использовали в своих интересах. На Западе (при всех противоречиях, имевшихся там) эгоизм совершенствовался и становился всё более расчётливым и организованным. Он приобретал кооперативную форму и выстраивался в единую могучую систему, которая, исчерпав возможности, имевшиеся у неё дома, устремилась затем во-вне, на завоевание разрозненных и менее организованных народов. На их подчинение с целью эксплуатации, которая продолжается и поныне. Запад создал всемирную паучью систему, известную некогда под именем колониальной, а ныне известную порд именем «нового мирового порядка».

На Западе эгоизм становился высокоорганизованным эгоизмом, а на Востоке нерасчётливое «добротолюбие» буксовало в ловушке «симфонии». На Западе эгоизм приобретал умное и привлекательное для многих лицо, драпировался завораживающими идейными нарядами и создавал видимость постоянного движения к истине и добру, которую стали именовать «прогрессом». А на Востоке даже добрые начала, ставшие жертвами общего застоя системы, приобретали видимость неразумия или даже порока.

Западная мысль развивалась по ложному пути, но она развивалась и соблазняла наружными своими достоинствами. Она была связана напрямую с очень понятными для всех частными интересами и получала от них могучую подпитку. А на Востоке мысль стала приобретать музейный характер или такое движение, которое подобно бегу белки в беличьем колесе.

Но то же самое происходило и в хозяйственной жизни. На Западе побеждал принцип частного интереса, этот стимулятор изобретательности и всякой инициативы, этот мотор всей капиталистической системы. А на Востоке он упразднялся государством, которое следило за тем, чтобы одни не разорились вконец, а другие не обогатились чрезмерно. Кроме того, на хозяйственную жизнь Востока влияло пагубно ещё одно обстоятельство, которого не знал Запад. Византия, как и древняя Русь, была щитом, прикрывавшим Европу от натиска южных и восточных народов. Поэтому здесь государство изнемогало под бременем военных расходов. И это была вторая причина, почему оно изымало в свою пользу (понимаемую как общую для всех) плоды всякой личной инициативы и всякой изобретательности в хозяйстве. Настроенное на консервативный лад, государство не задумывалось о том, что блокирует этот могучий стимул развития, не предлагая взамен ничего. И вот результат: уже с Х11 века европейские товары начинают превосходить византийские как по своему качеству, так и по дешевизне.

На этот застой византийского хозяйства накладывалось ещё одно обстоятельство, вконец разорительное, на фоне которого империя медленно умирала. Оно обнаружилось во всём его безобразии лишь в последние века её жизни, но истоки его были в самой природе византийского общества. В котором (как и в советском) не богатство давало власть, а обладание властью было связано с богатством и престижем. Поэтому здесь эгоистический интерес смещался, как правило, в сферу административную и политическую. Он проявлялся в карьеризме. Здесь вырабатывался в качестве господствующего отрицательного типа не феодальный разбойник и вытеснявший его постепенно коммерсант, как на Западе, а ушлый администратор, тот «хитрый грек», который служил на деле не столько государственным интересам, сколько своим личным и клановым. Здесь вырабатывался поначалу робкий, а затем всё более наглый «приватизатор», использовавший своё слуцжебное положение и свои связи для скрытной торговли интересами страны. В поздней Византии (с большим опоздавнием по сравнению с Европой) началась феодализация страны – росли латифундии, владельцы которых чувствовали себя независимыми государями на своей территории. До империи им уже не было дела. В такой атмосфере иностранные коммерсанты без труда захватывали ключевые позиции в хозяйстве страны и высасывали из неё богатства. Возмущение местного населения господством итальянских купцов было, похоже, не меньшим, чем возмущение ограбленных россиян господством иностранных и инородческих коммерсантов в российском постсоветском хозяйстве. Но протесты без понимания глубинных причин происходящего и без здравой положительной программы обречены на бессилие и постепенное затухание. А такой программы не было. Поэтому народное сопротивление разбою вязло в собственной неорганизованности и безмыслии, которое маскировалось общей приверженностью к официальной идеологии. Сами императоры не знали, что делать. Они оказались в плену у окружавших их сановников, способных сменить любого неугодного им императора. Вот почему империя хирела, сжималась и, наконец, исчезла.

-----оОо-----

В СССР, при Сталине, в хозяйственную жизнь был введён принцип, аналогичный по своей эффективности принципу частного интереса в капиталистическом хозяйстве. Это был суррогат высокой сознательности всех членов общества. Высокой сознательности, которой пока ещё не было. В план предприятия закладывался процент снижения себестоимости продукта при сохранении его качества – и этот процент заставлял руководителей (и в какой-то мере весь коллектив) думать о совершенствовании своего производства. Благодаря чему сталинская экономика совершенствовалась, возможно, успешнее капиталистической. Что не могло, конечно, не пугать руководителей Запада. Поэтому после таинственной смерти Сталина этот принцип был заботливо отменён организаторами застоя.

Но вот что инетересно. О важности этого принципа знали все хозяйственники в СССР. Да и не только они. Т. е. миллионы и миллионы людей. Но практически никто не выступил против его отмены. Этот пример показывает, что советские люди, воспитанные в марксизме даже лучшего – сталинского – типа, оказались ничуть не выше по своим нравственным и умственным качествам асоциальных христиан прошлого и настоящего времени. И последующее пассивное отношение советских людей к ликвидации всей социалистической системы лишь подтверждает сказанное.

Апрель 2001г.