Ворон
Как-то в сумраке ночном, утомленный, за столом
Я причудливые книги и науку изучал.
Я уже дремал, как вдруг слышу в дверь какой-то стук.
Это был негромкий звук, будто кто-то постучал.
«Это, верно, посетитель в келью тихо постучал,
Лишь какой-то посетитель», - я спокойно размышлял.
Четко вспоминалось мне, это было в декабре.
От любви сожженной пепел на полу лежит.
Страстно следующего дня постоянно жаждал я,
Но отнюдь душа моя до сих пор болит.
Леонора, о тебе все душа болит,
Твое имя лишь в устах ангелов звучит.
Штора мрачная дрожала, все во мне затрепетало,
Никогда такого страха не посмел я ощутить.
Сердце судорожно билось, чтоб оно угомонилось,
В голове моей крутилось: «Это просто дверь открыть
Умоляет посетитель, просто в келью дверь открыть.
Только это может быть».
После же переживаний я без всяких колебаний
Вдруг промолвил: «Извините, но, когда я задремал,
То сквозь сон услышал вдруг в дверь какой-то легкий стук.
Это был негромкий звук – кто-то еле постучал
Так, что не был я уверен, будто кто-то постучал».
Распахнул я дверь, однако ничего не замечал.
В бездну тьмы взгляд погружая, страх холодный ощущая,
Сны я видел, чуждые смертному простому.
Но молчала тишина, непрерывная, она
Все ж разрушена была, разрядив истому.
«Леонора!» - прошептал я, разрядив истому,
И прислушивался жадно к имени такому.
В комнату зашел я вновь, душу обожгла мне кровь.
Снова я услышал лучше тот же самый легкий стук.
Долго думал я о том и промолвил вдруг потом:
«Это, верно, за окном раздается тихий звук;
Сердцу дай угомониться, очень странный тихий звук.
Это ветер вызывает фантастический испуг».
Я открыл свое окно. Так, должно быть, суждено,
Что вошел надменно статный ворон, друг минувших дней.
Он почтенно поклонился, а потом остановился,
Величаво взгромоздился прямо у двери моей.
Ворон сел на бюст Паллады прямо у двери моей.
Взгромоздился и уселся, как король всех королей.
Важной птица та была, и тем самым помогла
Мой печальный взгляд в улыбку строгим видом превратить.
Хоть вся грудь ее лоснится, но уверен я, кружиться
Может лишь в ночи та птица, и осмелюсь я спросить:
«Имя твоего владыки я осмелился спросить!»
Каркнул ворон: «Никогда». Что ж, такое может быть.
Я был сильно удивлен, чрезвычайно изумлен
Этим вороном неловким; но выходит, вот в чем дело:
Честь имел увидеть свет тех, кто тот пустой ответ,
Тот, в котором смысла нет, слышали, у них сидела
Птица важная, на бюсте прямо у двери сидела,
Слово «Никогда» твердила и с надменностью глядела.
Ворон все сидел, молчал, будто душу изливал,
Говоря одно лишь слово; я пробормотал тогда:
«Боже! Как я одинок! Вот настанет завтра срок,
Это дьявольский урок, и исчезнет навсегда,
Ворон мой, как все надежды улетели навсегда»…
Но сказал он: «Никогда».
Страх вселяла тишина, но разрушена она
Тем ответом. Одолела странных мыслей череда:
«От кого ты прилетел? Да, тяжел его удел,
Может, он осиротел, приключилась с ним беда,
Жизнь горька, и, несомненно, велика его беда
И твердит он: «Никогда».
Правильно я бюст поставил, бархатный тюфяк поправил.
Мой печальный взгляд в улыбку долго ворон превращал.
Долго думал я о ней, о сестре минувших дней,
В тихой комнате моей я о птице размышлял,
О зловещей, неуклюжей, мрачной птице размышлял
И в раздумье находился, что ответ тот означал.
Птице, чьи глаза пылали, прямо в сердце взгляд врезали,
Не промолвил я ни слова, но сидел и размышлял.
Все во мне засуетилось. Голова вдруг закружилась,
На подушку опустилась, что свет лампы пожирал.
«Но, увы, на ту подушку, что свет лампы пожирал,
Больше никогда не ляжет Леонора», - я вздыхал.
Что-то в воздухе манило, словно аромат кадила,
И какой-то звук шагов я внезапно уловил.
«Негодяй!» - Я не стерпел, - ты от Бога прилетел,
Для того ты здесь сидел, чтобы я ее забыл.
Каркни, чтобы Леонору навсегда я позабыл!»
Снова ворон «Никогда» так безжалостно твердил.
«Прочь! Нежданный посетитель! Кто? Коварный искуситель
Выпустил тебя на волю или с бурей прилетел?
Кто ты? Дьявол или птица, у которой грудь лоснится
И которая кружится в царстве тьмы? Давно хотел
Утешение найти я. Где оно? – я знать хотел».
Ворон каркал «Никогда» и с надменностью глядел.
«Прочь! Нежданный посетитель! Кто? Коварный искуситель
Выпустил тебя на волю? Но сперва хочу я знать,
Заклиная небесами, что склоняются над нами,
И великими богами, суждено ли мне обнять
Там святую Леонору, там, в раю, смогу ль обнять?»
Хриплым криком «Никогда» ворон каркнул мне опять.
«Прочь ты с бурей улетай! Царство тьмы не покидай,
Воплощение разлуки! – Я вскочил и закричал, -
Птица или дьявол, прочь! Больше лжи мне не пророчь!
Одиноким в эту ночь я остаться обещал.
Тень свою сними с двери - я один быть обещал!»
Хриплым криком «Никогда» снова ворон мне сказал.
Он ни разу не взлетел и на бюсте все сидел
Прямо у двери. Казалось, что прошли уже года.
Взгляд у ворона пылал, ужас в душу мне вселял.
Тени на пол свет бросал и струился, как вода,
Но тень ворона от света, что струился, как вода,
Не исчезнет никогда.
| Not Waving but Drowning (by Stevie Smith) Nobody heard him, the dead man, But still he lay moaning: I was much further out than you thought And not waving but drowning. Poor chap, he always loved larking And now he’s dead It must have been too cold for him his heart gave way, They said. Oh, no no no, it was too cold always (Still the dead one lay moaning) I was much too far out all my life And not waving but drowning. Не всплыл, а тонет Он умирал, его никто не слышал, Но до сих пор он стонет. Я далеко был; думали все вы, Что всплыл он, но он тонет. Бедняга! Он всегда любил шутить. Но мёртв сегодня он. И холодно ему, из скованного сердца Доносится последний стон. О нет, нет, нет, здесь вечно холод был (Утопленник всё стонет). Всю жизнь я находился далеко… А он не всплыл, он тонет. Great Nights Returning (by Vernon Watkins) Great nights returning, midnight’s constellations Gather from groundfrost that unnatural brilliance. Night now transfigures, walking in the starred ways, Tears for the living. Earth now takes back the secret of her changes. All the wood’s dropped leaves listen to your footfall. Night has no tears, no sound among the branches; Stopped is the Spirits were joined when hazel leaves were falling. Then the stream hurrying told of separation This is the fires’ world, and the voice of Autumn Stilled by the death-wand. Under your heels the icy breath of Winter Hardens all roots. The Leonids* are flying. Now the crisp stars, the circle of beginning; Death, birth, united. Nothing declines here. Energy is fire-born. Twigs catch like stars or serve for your divining. Lean down and hear the subterranean water Crossed by the quick dead. Now the soul knows the fire that first composed it Sinks not with time but is renewed hereafter. Death cannot steal the light which love has kindled Nor the years change it. *Leonids: an annual meteor shower, which is seen around 16 November. Возвращение домой. Ночь Возвращение домой. Ночь. И лишь созвездия В воздухе морозном странно так блестят. Ночь гуляет по аллеям, звёздами усыпанным, Плачет, оставляя капельки росы. Спрятавшись под дымкой, подаренной ей ночью, Спит земля, согретая листьями опавшими. Ветви не дрожат, лишь поступь слышно осторожную, Да бежит так шумно быстрая струя. Две души едины были, когда листья падали, Но струя поведала о разлуке их.
Но больным ударом смерть погасит всё. Под ногами зимнее морозное дыхание Всё покрыло льдом. Метеоритный дождь. Звезды, как хрустальные, холодно мерцают. Будто возродилось всё из ничего. Не кончается ничто. Только возрождается. Звёзды не сгорают, путаясь в ветвях. И вода подземная – наклонись, послушай – Только затихает и опять журчит. А душа из пламени была сотворена, Пламя то, сгорая, пышет вновь потом. Ведь не может смерть украсть, и не могут годы Свет, что был любовью навсегда зажжён. Bitter Lemons (by Lawrence Durrell) In an island of bitter lemons* Where the moon’s cool fevers burn From the dark globes of the fruit, And the dry grass underfoot Tortures memory and revises Habits half a lifetime dead Better leave the rest unsaid, Beauty, darkness, vehemence Let the old sea-nurses keep Their memorials of sleep And the Greek sea’s curly head Keep its calms like tears unshed Keep its calms like tears unshed. *an island of bitter lemons: Cyprus at the period of agitation for Enosis. Горькие лимоны На острове горьких лимонов
Невольно плоды освежает, А солнце траву иссушает. И вспомнить что-либо попытки Приносят лишь муку, печаль. Оставить красоты мне жаль. Но всё же любовь покидаю. Позволю я морю уснуть, Волнам безмятежность вернуть. И пьют прелесть моря глаза. Прозрачно оно, как слеза. Прозрачно оно, как слеза… Afternoon In February (by Henry W. Longfellow) The day is ending, The night is descending; The marsh is frozen, The river dead. Through clouds like ashes The red sun flashes On village windows That glimmer red. The snow recommences; The buried fences Mark no longer The road o’er the plain. Вечер февраля День уже кончается, Плавно опускается Ночь. Всё леденеет, И мертва река. Словно пепел, льётся Свет багряный солнца, Отражаясь в окнах Через облака. И снежинки вдруг опять Стали весело сверкать. А упав на землю, Стелятся ковром.
|
В этом мире осенью всё горит, и чувства,
Прохлада лучей от луны
10 класс
Night-Time: Starting to Write (by Bernard Spencer)
Over the mountains a plane bumbles in;
down in the city a watchman’s iron-topped stick
bounces and rings on the pavement. Late returners
must be waiting now, by me unseen
To enter shadowed doorways. A dog’s pitched
barking flakes and flakes away at the sky.
Sounds and night-sounds, no more; but then I catch
my lamp burn fiercer lice a thing bewitched,
Table and chairs expectant lice a play:
and – if that Unknown, Demon, what you will
stalks on the scene – must live with sounds and echoes,
be damned the call to sleep, the needs of day,
Love a dark city; then for some bare bones
of motive, strange perhaps to beast or traveler,
with all I am and all that I have been
sweat the night into words, as who cracks stones.
Ночью
В горах в ночное время блуждает самолёт,
А в городе лишь сторож постукивает тростью.
Она от тротуара со звоном отскочила,
И где-то, вероятно, кого-то кто-то ждёт.
На снег собака лает, и в затенённый дом
Заходит незнакомец. А я ловлю горячий,
Как будто заколдованный от лампы тусклый свет.
Доносятся лишь шорохи, и тишина кругом.
На стул присесть желание как будто бы игра,
И дьявол-искуситель в меня вселиться может.
Тогда он жизнь наполнит лишь звуками и эхом.
Будь проклята такая жизнь, ведь спать уже пора!
Та жизнь, мне ненавистная, жизнь в тёмном городке,
Возможно, чужда странникам и диким вольным зверям.
И мир способна расколоть, слепив из тех осколков
Слова и сплетни, вьющиеся в жизненном клубке.
A Ballad
(by John Gay)
‘Twas when the seas were roaring With hollow blasts of wind, A damsel lay deploring, All on a rock reclined. Wide o’er the foaming billows, She cast a wistful look: Her head was crowned with willows That trembled o’er the brook. Twelve months are gone and over, And nine long tedious days; Why didst thou, venturous lover, Why didst thou trust the seas? Cease, cease, thou cruel ocean, And let my lover rest: Ah! what’s thy troubled motion To that within my breast? The merchant robbed of pleasure, Sees tempests in despair; But what’s the loss of treasure, To losing of my dear? Should you some coast be laid on, Where gold and diamonds grow, You’d find a richer maiden, But none that loves you so. How can they say that nature Has nothing made in vain; Why then beneath the water Should hideous rocks remain? No eyes the rocks discover That lurk beneath the deep, To wreck the wandering lover, And leave the maid to weep. All melancholy lying, Thus wailed she for her dear; Repaid each blast with sighing, Each billow with a tear. When o’er the white wave stooping His floating corpse she spied, Then, like a lily drooping, She bowed her head, and died. | Баллада Когда рычало море И глухо ветер выл, У скал под гнётом горя Девичий стан застыл. Девица взгляд бросала За пенящийся вал, Под клёном тосковала, Что над ручьём дрожал. А дни уж миновали, И годы сочтены. Зачем вы доверяли Морям, любви сыны? Безжалостное море, Прошу я, перестань! Забыть ей надо горе. Ты грудь мою не рань. Когда купец в печали, Сокровищ он лишён, Мою любовь украли, И есть счастливец он. Возможно, вам понравится Среди алмазов жить, Но алчная красавица Не станет вас любить. Держа волшебный посох, Творит природа свет. В безжалостных утёсах Однако чуда нет. Они внизу таятся, И точит их вода. Забрать в плен не боятся Влюблённых без следа. А девушка рыдала, Вздыхая на луну. И ветер забавляла, И тешила волну. Над милым в водной глади Склонилась голова. На труп упали пряди: Она была мертва. |
Song
(by William Blake)
How sweet I roam’d from field to field, And tasted all the summer’s pride, ‘Till I the prince of love beheld, Who in the sunny beams did glide! He shew’d me lilies for my hair, And blushing roses for my brow; He led me through his gardens fair Where all his golden pleasure grow. With sweet May dews my wings were wet, And Phoebus fir’d my vocal rage; He caught me in his silken net, And shut me in his golden cage. He loves to sit and hear me sing, Then, laughing, sports and plays with me; Then stretches out my golden wing, And mocks my loss of liberty. | Песнь Бродил в полях душистых я И сладость лета всю вкусил, Пока не созерцал огня, С которым Феб* в лучах скользил. Он в кудри лилии мне вплёл, И розой обагрил чело. Через сады меня он вёл, Его богатство там цвело. От Аполлона гнев впитав, Росой я крылья освежил. А он меня, в шелка поймав, В златую клетку заточил. Со мной смеётся он, играет И слушает, как я пою. Потом крыло мне отрывает, Неволю высмеяв мою. *Феб – второе имя Аполлона – в греческой мифологии златокудрый сребролукий бог-охранитель стад, света (солнечный свет символизировался его золотыми стрелами), наук и искусств, бог-врачеватель, предводитель и покровитель муз, предсказатель будущего, дорог, путников и мореходов, также Аполлон очищал людей, совершавших убийство. Олицетворял солнце. |
Fire and Ice
(by Robert Frost)
Some say the world will end in fire, Some say in ice. From what I’ve tasted of desire I hold with those who favor fire. But if it had to perish twice, I think I know enough of hate To say that for destruction ice Is also great And would suffice. | Огонь и лёд Когда-то мир сгорит в огне, Иначе превратится в лёд. Но страсть вселялась в душу мне, А значит, мир сгорит в огне. Но вдруг два раза смерть придёт? Я ненависть вкушал не раз. Пусть охладит меня тот лёд! На этом я прерву рассказ, Пока то время не грядёт. |
A Word to Husbands
(by Ogden Nash)
To keep your marriage brimming, With love in the loving cup, Whenever you’re wrong, admit it; Whenever you’re right, shut up. | Речь, посвящённая мужьям Чтобы счастливо и ярко в браке долго жить, И любовь из общей чаши сладостно вкушать, Вам нельзя жене перечить, если вы неправы, Ну а, если правы, следует молчать. |
The Ant
(by Ogden Nash)
The ant has made himself illustrious Through constant industry industrious. So what? Would you be calm and placid If you were full of formic acid? | Муравей Знаменитым муравью быть совсем неплохо! Очень он трудолюбив, а посмотришь – кроха. Мораль: Был бы безмятежен и спокоен ты, Если б муравьиной был полон кислоты? |
The fly
(by Ogden Nash)
God in his wisdom made the fly And then forgot to tell us why. | Муха Муху Бог сумел создать, А зачем, забыл сказать. |
If
If all the land were apple pie, And all the sea were ink; And all the trees were bread and cheese, What should we do for drink? | Если Если земле стать пирогом, А морю чернилами быть, Стать всем деревьям хлебом и сыром, Что мы тогда будем пить? |
Romance
(by Robert Louis Stevenson)
I will make you brooches and toys for your delight Of bird-song at morning and star-shine at night. I will make a palace fit for you and me, Of green days in forests and blue days at sea. I will make my kitchen, and you shall keep your room, Where white flows the river and bright blows the broom, And you shall wash your linen and keep your body white In rainfall at morning and dewfall at night. And this shall be for music when no one else is near, The fine song for singing, the rare song to hear! That only I remember, that only you admire, Of the broad road that stretches and the roadside fire. | Романс Будешь забавляться и восхищаться ты Ранней песней птахи, мерцанием звезды. Лишь для нас с тобой я возведу дворец Там, где лес наряжен в злато и багрец. И из комнат созерцать ты будешь свысока, Как струится белая молочная река. Будешь умываться ты утренней росой И дождями добрыми, чтоб блистать красой. Сладкие мелодии вдруг начнут звенеть, Ими наслаждаясь, мы будем звонко петь! Наша жизнь как тропка, мы по ней идём, А она всё шире и ярче с каждым днём. |
The lover’s appeal
(by Thomas Wyatt)
And wilt thou leave me thus? Say nay! Say nay! For shame! To save thee from the blame Of all my grief and grame. And wilt thou leave me thus? Say nay! Say nay! And wilt thou leave me thus, That hath loved thee so long In wealth and woe among? And is thy heart so strong As for to leave me thus? Say nay! Say nay! And wilt thou leave me thus, That hath given thee my heart Never for to depart Neither for pain nor smart: And wilt thou leave me thus? Say nay! Say nay! And wilt thou leave me thus, And have no more pity Of him that loveth thee? Alas! Thy cruelty! And wilt thou leave me thus? Say nay! Say nay! | Мольба влюблённого Неужто покидаешь ты меня? Ответь мне «нет», стыдливости не кроя, Чтоб избежать вины, не потеряв покоя. Не миновать мне страшного, с душевной болью боя. Неужто покидаешь ты меня? Ответь мне «нет»! Ответь мне «нет»! Неужто покидаешь ты меня? Тебя любил я, мне казалось, вечно, Но обитало горе так беспечно В душе моей. Упрямо и сердечно Действительно покинешь ты меня? Ответь мне «нет»! Ответь мне «нет»! Неужто покидаешь ты меня? В руках ты держишь сердце из моей груди. Его оберегай ты; прошу, не уходи! От мук и жгучей боли меня освободи. Неужто покидаешь ты меня? Ответь мне «нет»! Ответь мне «нет»! Неужто покидаешь ты меня, Ни капли жалости к тому уж не питая, Кого любовь и преданность постигла роковая? Увы! Твоя жестокость - расплата золотая! Неужто покидаешь ты меня? Ответь мне «нет»! Ответь мне «нет»! |
***
(by Thomas Wyatt)
They flee from me, that sometime did me seek,
With naked foot stalking within my chamber:
I seen them gentle, tame, and meek,
That now are wild and do not once remember
That sometime they have put themselves in danger
To take bread at my hand; and now they range
Busily seeking with a continual change.
Thanked be Fortune, it hath been otherwise
Twenty times better; but once, in special,
In thin array, after a pleasant guise,
When her loose gown from her shoulders did fall,
And she me caught in her arms long and small,
Therewith so sweetly did me kiss,
And softly said, “Dear heart, how like you this?”
It was no dream; I lay broad awaking:
But all is turn’d now, through my gentleness
Into a bitter fashion of forsaking;
And I have leave to go of her goodness;
And she also to use new-fangleness.
But since that I so kindly am served,
I fain would know what she hath deserved?
***
Они от меня убегают, но бегал за ними я прежде,
И ножкой нагой щеголяли когда-то они предо мной.
Они и кротки, и покорны, нежны и смиренны в надежде,
Теперь же лихие дикарки совсем позабыли покой.
Когда-то себя не жалея, любой откупаясь ценой,
Просили они только хлеба. Сейчас, прикрывая позор,
Они деловито считают, что всё изменилось с тех пор.
Спасибо судьбе за удачу, улыбкой блиставшую вслед,
За то, что она выполняла порою любой мой каприз.
Однажды на пышное платье упал с дивным трепетом свет,
И с плеч белоснежных одежда изящно осыпалась вниз.
Девица меня чаровала, как летний дурманящий бриз,
Дарила она поцелуи, все чувства свои затаив,
И что-то на ухо шептала, «любовью» меня окрестив.
Не сон это был и не грёзы. Всё было со мной наяву.
Теперь в жизни всё изменилось. Как мягок и добр я был,
Что брошен был, да и на помощь уже никого не зову.
Я горькую память о прошлом навеки в себе бы убил,
А женщину ту, вероятно, какой-то глупец упустил,
Как я. Что же это за мода? любовь так жестоко бросать?
Что женщина та заслужила? Я в гневе хотел бы узнать!
Sonnet 43
(by William Shakespeare)
When most I wink, then do mine eyes best see,
For all the day they view things unrespected;
But when I sleep, in dreams they look on thee,
And darkly bright in dark directed.
Then thou whose shadow shadows doth make bright,
How would thy shadow’s form form happy show
To the clear day with thy much clearer light,
When to unseeing eyes thy shade shines so!
How would, I say, mine eyes be blessed made
By looking on thee in the living day,
When in dead night thy fair imperfect shade
Through heavy sleep on sightless eyes doth stay!
All days are nights to see till I see thee,
And nights bright days when dreams do show thee me.
Сонет 43
Возможно, лучше вижу, когда моргаю, я,
И всё ж не созерцаю я силуэт ничей.
Но, сном обворожённый, смотрю я на тебя,
И в темноте сверкает туманный взгляд очей.
О, ты, чья тень шальная так осеняет свет
И вечным счастьем манит, всё манит за собой!
Ты ясный день затмила; всё это, может, бред,
Отнюдь в глазах незрячих сияет образ твой.
Когда в тебя пускают глаза так живо взор,
На них ложится тотчас святая благодать.
Приди же, тень прекрасная! Всё это, может, вздор,
Отнюдь за тень шальную готов я всё отдать.
Все дни как будто ночи, когда тебя нет рядом,
А ночи словно день, твоим согретый взглядом.
The Shepherd’s Dog and the Wolf
(by John Gay)
A Wolf, with hunger fierce and bold, Ravag’d the plains, and thinn’d the fold: Deep in the wood secure he lay; The thefts of night regal’d the day. In vain the shepherd’s wakeful care Had spread the toils, and watch’d the snare; In vain the dog pursu’d his pace; The fleeter robber mock’d the chace. As Lightfood rang’d the forest round, By chance his foe’s retreat he found. Let us a while the war suspend, And reason as from friend to friend. “A truce!” replies the Wolf. “’Tis done!” The Dog the parley thus begun: - “How can that strong intrepid mind Attack a weak, defenceless kind? Those jaws should prey on nobler food, And drink the boar’s and lion’s blood. Great souls with gen’rous pity melt, Which coward tyrants never felt. How harmless is our fleecy care! Be brave and let thy mercy spare.” “Friend,” says the Wolf, “the matter weigh: Nature designed us beasts of prey; As such, when hunger finds a treat, ‘Tis necessary wolves should eat. If, mindful of the bleating weal, Thy bosom burn with real zeal, Hence, and thy tyrant lord beseech; To him repeat the moving speech. A wolf eats sheep but now and then; Ten thousand are devoured by men! An open foe may prove a curce, But a pretended friend is worse.” | Пастушья Собака и Волк Когда волк люто голодал, Овчарни он опустошал. Как только растворялась ночь, Полакомиться был не прочь. Пастух осматривал опушку, Напрасно ставил он ловушку. По следу тщетно Пёс бродил, Его грабитель лишь дразнил. Но быстроногий Пёс скитался И в волчье логово попался. Войну на время прекратим И, как друзья, поговорим. Волк мир с Собакой объявил, В переговоры Пёс вступил: «Как мог бесстрашный ваш народ Напасть на беззащитный род? Добычу знатную ловить И кровь кабанью жадно пить Ты должен с жалостью в груди. Отнюдь в тиранах не найти Её хоть крошечную долю. Ты милосердию дай волю!» “Приятель”, - возражает Волк, - “Мы хищники, и в этом толк. Добычу надо нам ловить, Нам надо есть, нам надо жить! Свирепый голод выжигает Всё изнутри и заставляет О душах блеющих забыть. Мне надо есть! Мне надо жить! От волка овцы погибают, Но люди больше пожирают! Врага боимся мы не вдруг, Но хуже кажущийся друг”. |
Sonnet 130
My mistress’ eyes are nothing like the sun;
Coral is far mote red than her lips’ red;
If snow be white, why then her breasts are dun;
If hairs be wires, black wires grow on her head.
I have seen roses damask’d, red and white,
But no such roses see I in her cheeks;
And in some perfumes is there more delight
Than in the breath that from my mistress reeks.
I love to hear her speak, yet well I know
That music hath a far more pleasing sound;
I grant I never saw a goddess go;
My mistress, when she walks, treads on the ground;
And yet, by heaven, I think my love as rare
As any she belied with false compare.
Сонет 130
В глазах моей возлюбленной нет солнечного света,
И грудь не белоснежная, а смуглая – увы!
В губах её нет красного кораллового цвета,
А волосы похожи на клок сухой травы.
Я видел розы алые и белые, багряные,
Но на её ланитах те розы не цвели.
И дух мой восторгали все ароматы пряные,
Её же ароматы совсем мне не милы.
Возлюбленной беседам с любовью я внимаю,
Но музыка приятная ласкает чаще слух.
Богиню я не видел, однако понимаю,
Когда идёт любовь моя, доносится лишь стук.
К чему сравненья эти, ведь знаю я пока,
Любовь моя единственна, прекрасна и редка.
|
Из за большого объема этот материал размещен на нескольких страницах:
1 2 3 |
