Экологическое движение в России (стр. 5 )

Подобно советским временам, переходный период отмечен “хромающими” решениями, то есть “как бы” решениями, которые никогда не будут выполнены в нужном объеме и в надлежащие сроки, расчет которых детерминируется конкретной опасностью или риском. Дело не только в недостатке инвестиций, но и в отторжении всякой про-экологической активности враждебным культурным и социальным контекстом.

Так как законодательная и нормативная база экологических решений имеет существенные пробелы, а регионы становятся все более независимыми от федерального центра, структура политических возможностей для торможения, пересмотра и игнорирования экологических решений очень широка и благоприятна.

Поэтому фаза реализации экорешений в большинстве случаев представляет собой продолжение предыдущих и полна борьбы и конфликтов. В этот период легальные формы социального действия уступают место волоките, секретным переговорам и созданию коалиций. Чтобы уменьшить давление со стороны бюрократических коалиций и сделать процесс реализации решения несколько более научно обоснованным и социально ориентированным, зеленые кооперируют свои усилия со средствами массовой информации, наукой и теми чиновниками, которые находятся за пределами господствующей коалиции. Я назвал эту комбинацию сил кругом конкуренции или коалицией актуальных политических возможностей.

В длительной перспективе этот двойственный, конкурентно-кооперативный процесс ведет к формированию некоторых “переходных” структур, знаменующих сдвиг рассматриваемого процесса в сторону более цивилизованных форм. Взятые вместе, эти структуры являются также показателем модернизации процесса принятия экологических решений.

Модернизационные тенденции в сфере экополитики проявляются в следующем: постепенно возрастает роль юридических подразделений, контролирующих соответствие процесса принятия решений экологическому законодательству и легальным процедурам; организуется экологический мониторинг и есть попытки наладить общественный мониторинг за наиболее рискогенными объектами; распространяется практика общественных слушаний. Но наиболее действенной сегодня представляется расширяющаяся практика привлечения международных или европейских организаций путем создания рабочих групп, включающих представителей ЭНПО, науки, бизнеса и местной власти, создание международных наблюдательных советов и исследовательских групп. Я не переоцениваю их возможности, но в наиболее развитых регионах России подобные тенденции явно просматривается.

Упрощенная модель “треугольника”

В принятии экологических решений существенная роль принадлежит взаимоотношениям в треугольнике: региональная администрация, научное сообщество и ЭНПО. Напомню, что региональная администрация относится, согласно Конституции РФ, к структурам российской государственной власти, а научные и общественные организации, участвующие в рассматриваемом процессе, могут иметь как региональный, так и общероссийский статус.

Создание названного “треугольника” инициировала советская интеллигенция, выдающиеся ученые и писатели, которые с начала 1950-х гг. систематически ставили и публично обсуждали экологические проблемы страны. Сегодня федеральная и региональная администрация играет первую скрипку в экологической политике. Однако, создавая почву для экологического конфликта, власти одновременно стимулируют реакцию ученых и общественности, то есть создают почву для возникновения “треугольника”. Как правило, в нем власти занимают господствующие высоты, ЭНПО выступают их оппонентом, а научные сообщества играют подчиненную роль.

Посмотрим на ситуацию чуть ближе. Исторически, наука в провинциях СССР была в угнетенном состоянии, а иногда ее не было вовсе – все концентрировалось в нескольких столичных или специализированных исследовательских центрах и их республиканских филиалах. Многие нынешние университеты, созданные на базе педагогических институтов, никогда не возвышались до роли партнеров региональной власти. Другая сторона медали – это встроенность науки в структуры военно-промышленного комплекса.

“Когда началась перестройка, – сказал один из наших респондентов-физиков, – мы подумали, что можем кое в чем помочь улучшению экологической ситуации в регионе. Однако скоро мы поняли, что чиновники не нуждаются в нашем участии. А что до зеленых, то они просто крикуны, непрофессионалы”.

В Карелии, где наука традиционно была связана с лесной индустрией, ситуация была иной. Политики и высшие чиновники, капитаны большой индустрии, в один голос высказывались в пользу сотрудничества с наукой. При этом оказывалось, что они признают только одну модель взаимоотношений с учеными: патрон – клиент.

Вот мнение одного из таких “капитанов”: “Мы всегда основывали наше производство на научных рекомендациях, тем более, что многие ученые родились здесь, в Карелии, и знают ситуацию лучше всех. Жаль, что наука сегодня находится в таком загоне”.

Во Владимирской области, где экологические науки до сих пор были развиты менее всего среди семи исследованных случаев, мы обнаружили практику привлечения московских экспертов. Если местные научные коллективы все же привлекались, то под достаточно жестким контролем областной администрации. Самостоятельность суждений не поощрялась и, в любом случае, означала изгнание неугодных с местной политической арены. Очевидно, что в подобной ситуации научное сообщество не могло быть самостоятельным актором при принятии экологически значимых решений.

Сама структура региональной администрации неблагоприятна для участия ученых в принятии решений. Раньше советы вовлекали их в политический процесс, как советников, консультантов или разработчиков отдельных природоохранных программ. Сегодня областные законодательные собрания не заинтересованы и не имеют средств для подобной кооперации. Как заметил один из экочиновников: “Когда возникает необходимость в некотором юридическом документе, мы набрасываем его сами, привлекая нужных специалистов. Если кто-либо из них вздумает выступить против, он никогда более не будет приглашен”.

Теперь обратимся к роли ЭНПО в означенном “треугольнике”. В первые годы перестройки экологические организации атаковали областные власти широким фронтом, тогда как последние, как правило, оборонялись. В те годы зеленые кооперировали свои усилия с властными структурами крайне редко. Сегодня ситуация совершенно иная. В лучшем случае ЭНПО привлекаются региональными администрациями на короткий срок – обычно на стадии подготовки решения, – а чаще всего их голос не учитывается вовсе.

Только в таких областях, как Нижегородская, где экологические организации были традиционно сильны, а администрация относительно экологически ориентирована (предшествующий губернатор пришел к власти на волне экологического протеста), мы видим редкий случай их кооперации. Там ЭНПО удалось удержать баланс между вовлечением в экополитический процесс и сохранением своей относительной самостоятельности.

Суммируя результаты наших исследований, можно сделать следующие выводы. Наивысшая интенсивность взаимодействий обнаружена между региональной администрацией и ЭНПО, средняя – между администрацией и научными организациями, наименьшая – между последними и ЭНПО. Тот же порядок мы видим, анализируя другую характеристику сетей взаимодействия: уровень совместного вовлечения в некоторый вид деятельности. Чем теснее совместные действия на политической арене, тем интенсивнее будут коммуникация между кооперирующими свои усилия акторами. Некоторые детали этих отношений мы рассмотрим ниже.

Что касается сути этих взаимодействий, то обычно это отношения доминирования или коммуникации. Доминирование обычно носит инструментальный характер: если какой-то из членов “треугольника” оказывался “наверху”, он стремился использовать других для извлечения необходимых ему ресурсов. Причина интенсификации коммуникативных связей тоже ясна: информация является важнейшим мобилизационным ресурсом или средством оказания влияния на других участников экополитического процесса.

Асимметрия отношений в “треугольнике”

Идеальный случай – это когда взаимоотношения в “треугольнике” носят партнерский, то есть симметричный, характер и направлены на достижение согласия. В условиях переходного общества этот идеал практически не достижим, поскольку каждый из членов “треугольника” рассматривает другого как ресурс и соответственно строит с ним свои отношения. Это неудивительно, потому что каждый из рассматриваемых акторов не только представляет разные социальные силы, но и воспринимает действительность через различные культурные рамки (фреймы).

Попытаемся схематически представить асимметрию отношений в “треугольнике”, введя понятие “направление отношения”. Наиболее асимметричными являются взаимоотношения между ЭНПО и властными структурами. За исключением случая с Чебоксарским водохранилищем, где все три силы “треугольника” в Нижегородской области выступали единым фронтом против общего противника, связь по направлению “власть® ЭНПО” носит по преимуществу характер доминирования, тогда как связь в обратном направлении представляет собой различные формы сопротивления, явного или скрытого.

Характер связи в направлении “ЭНПО® научное сообщество” варьируется от состояния “взаимоотношений нет” до состояния “полная кооперация”. Однако более детальный анализ выявил двойственный, кооперативно-конфликтный характер взаимоотношений этих акторов.

Связь по направлению “власть® научное сообщество”, как было уже отмечено, в большинстве случаев носит характер доминирования, иногда с обертоном символической кооперации. Связь в противоположном направлении, то есть “научная ячейка® орган власти”, варьирует от отношения полной субординации до различных, обычно безрезультатных попыток оказать воздействие на администрацию региона с целью сделать ее более восприимчивой к научной информации и рекомендациям. В этом отношении конфликт вокруг канала Волосяниха наиболее показателен. Ученые снабдили администрацию неопровержимой информацией о его токсическом загрязнении, которая, однако, была воспринята администрацией чисто декларативными образом. В конфликте вокруг нелегального строительства коттеджей в зеленой зоне г. Владимира и ряде других случаев мы наблюдали скрытое сопротивление ученых давлению со стороны областной администрации.

Выявленная асимметрия коренится не только в различиях экономических и политических интересов акторов. Она глубоко укоренена в структуре их ценностных ориентаций, и в конечном счете в приверженности их носителей различным мировоззренческим парадигмам – Парадигме человеческой исключительности и Новой экологической парадигме (Dunlap 1980). Однако, как выяснилось, даже когда отношения между всеми участниками экополитического процесса носили кооперативный характер, их взаимопонимание было далеко не абсолютным.

Типы связей в треугольнике

В “переходном” обществе наиболее распространена конфликтная связь между действующими лицами процесса принятия решений. Однако основания конфликта могут быть различными. Мы выявили по крайней мере пять типов конфликтных отношений. Первый, мировоззренческий, порожден упомянутыми выше различиями в базовых мировоззренческих парадигмах (Catton and Dunlap 1980; Milbrath 1984). В Карелии это был конфликт между мировоззрением, рассматривающим лес как товар (древесину), и мировоззрением, в рамках которого лес рассматривался как экосистема, которую человек должен поддерживать. Я считаю этот конфликт фундаментальным, поскольку он в конечном счете лежит в основе всех других конфликтных отношений.

Второй тип конфликта, “центр против периферии”, есть наследие административно-командной системы, когда Москва всесторонне господствовала над регионами. Хотя в случае утверждения Лесного кодекса РФ на поверхности лежал конфликт между различными ветвями федеральной власти, в сущности он представлял собой столкновение интересов аппарата федеральной власти и возникших в ходе реформ мощных региональных групп, лоббировавших свои интересы через представителей в федеральном правительстве и парламенте.

Третий, сегодня наиболее распространенный тип конфликта, “ресурсный”, предметом которого является борьба за природные ресурсы, за контроль над их производством и использованием. Конфликт вокруг проекта подъема уровня Чебоксарского водохранилища (с целью увеличения производства электроэнергии) является типичным примером межрегионального ресурсного конфликта. Подобные конфликты возникают в процессе тотальной реструктуризации социально освоенного пространства, порождаемой изменением форм собственности и перераспределением власти между центром и регионами, равно как и между регионами.

Четвертый, тоже весьма распространенный тип конфликта, “отрасль – территория”, возникает между интересами некоторого отраслевого ведомства и территориальным сообществом (города или региона). Этот конфликт присущ любому индустриальному обществу, но в России он сегодня приобрел чрезвычайно острый характер, когда промышленные предприятия перестали содержать коммунальное хозяйство городов и поселков. Это – длительный конфликт, на хотя бы частичное смягчение которого потребуются огромные средства.

Наконец, возник новый тип социально-экологического конфликта, который я назвал “сегрегационным”. Он порожден быстро идущими процессами социальной дифференциации и экологической сегрегации в городских регионах. Хотя главными носителями этого конфликта на политической арене выступают зеленые и областная администрация, в действительности он представляет собой еще одно последствие процесса реструктуризации социально освоенного пространства. Этот процесс вызван к жизни быстро растущими потребностями “новых русских” в индивидуальном жилище и его экологически безопасном окружении в ближайших и более отдаленных пригородах. Иными словами, это “средовой” конфликт, то есть форма борьбы горожан за доступ к жизненно важным ресурсам среды их непосредственного обитания. Его можно назвать также конфликтом передела обжитых земель. Конфликт носит медленный, ползучий характер.

Предложенная типология имеет тот смысл, что за ней стоят определенные структуры человеческих и межорганизационных связей. Более того, в некоторых случаях данная типология позволяет предвидеть контуры возникающего конфликта и возможные пути его разрешения.

Антагонизм, соревнование и кооперация в мульти-организационном поле ЭНПО

Западные политологи утверждают, что “в целях роста, выживания или получения прибыли организации входят в кооперативные, конкурентные и антагонистические взаимоотношения друг с другом, которые в совокупности очерчивают пространство, именуемое мульти-организационным полем или сектором” (Knoke 1990).

Это утверждение справедливо в том случае, когда организации выступают как независимые агенты в рамках общего поля интересов. Однако в нашем случае, когда организации качественно различны и принадлежат к разным секторам публичной сферы, необходим более детальный анализ сути каждого из названных выше типов отношений. Кроме того, в нынешней России правила игры на мульти-организационном поле чрезвычайно неопределенны и подвижны.

Исследование выявило три типа антагонистического отношения в мульти-организационном поле. Его наивысшая степень, “полное отрицание”, означает, что доминирующий актор, будучи осведомленным о существовании другого потенциального участника экополитического процесса, не желает признать его в этом качестве. Доминирующий актор использует любые доступные ему средства (обвинения, шантаж, угроза расправы) для устранения своего потенциального партнера с политической арены. Этот тип отношений возникает тогда, когда деятельность ЭНПО начинает угрожать фундаментальным основам властных структур, скажем, корпоративному принципу их формирования, или ставит под сомнение личное благополучие высших чиновников. “Зеленые – агенты иностранного капитала, они непрофессионалы, поэтому их активность ухудшает экономическую и политическую ситуацию в регионе”, такова типичная формула данной позиции.

“Конкуренция с применением любых средств” фактически представляет собой вариант отношений “полного отрицания”. Мы наблюдали подобную “конкуренцию” в конфликте вокруг карьера на Могутовой горе, в ходе которого дирекция гравийного карьера и местные власти неоднократно прибегали к насилию для ликвидации лагеря протеста зеленых радикалов. Но даже и в данном случае жесткой конфронтации мы наблюдали краткосрочные, но весьма эффективные формы кооперативных действий.

Умеренное антагонистическое взаимоотношение обычно выражается следующей формулой: “в принципе, против зеленых мы ничего не имеем, но в данном конкретном случае их участие нецелесообразно и даже может повредить делу”. Это тот классический случай, когда доминирующий актор (чаще всего – государственный орган) признает существование другого актора, но не может принять его целей (Gamson 1975). Данный тип антагонистических отношений имеет место тогда, когда противники становятся партнерами на политической арене. Они – истинные противники, потому что признают друг друга в качестве таковых. Это не означает, что извечные противники вдруг стали друзьями, это только показатель того, что их взаимодействие приобрело нормальную форму. Это также не случай “полной легитимизации” (Gamson 1975), поскольку мировоззренческие установки взаимодействующих акторов продолжают оставаться качественно различными.

Формой умеренного антагонизма является “конкуренция под контролем”. Этот тип взаимоотношений имеет место тогда, когда социально и политически относительно равновесные акторы вступают в конфликт под наблюдением государственных или международных органов. Так, конфликт между администрациями трех регионов вокруг проекта подъема уровня Чебоксарского водохранилища развивался под контролем администрации Президента РФ.

Формы “мягкой конкуренции” обычно присутствуют во взаимоотношениях ЭНПО и научных организаций, то есть между акторами, имеющими некоторые общие профессиональные и институциональные корни. Чаще всего это конкуренция за некоторый дефицитный ресурс (финансовая помощь), которая протекает в относительно цивилизованных формах. Проблема лишь в том, что сами правила игры часто бывают несправедливыми, поскольку отдают предпочтение общественным, а не научным организациям.

Наконец, о кооперативной форме взаимоотношений. “Полная” кооперация устанавливается только в том случае, когда несколько организаций длительно взаимодействуют, а главное – преследуют общие цели. “Полная” кооперация предполагает высокую степень взаимного доверия и обмен дефицитными ресурсами. Такое взаимодействие обычно имеет место между самими ЭНПО, и в редких случаях – между ними и местной администрацией, когда они выступают единым фронтом против общего противника.

Тип “кооперация-конфликт” (варианты: “кооперация под контролем”, “зависимая кооперация”) представляет собой наиболее распространенную форму взаимодействий. Как правило, это – использование властями местных ЭНПО или отделений партии зеленых в качестве инструмента для инициации экополитического процесса (еще одна ирония становления гражданского общества в России: даже в том случае, когда региональные власти признают наличие некоторой экологической проблемы, им удобнее, если ее вынесут на публику зеленые). Данный тип интеракции присущ также многим контактам зеленых с научными организациями, где кооперация и конфликт перемежаются друг с другом.

Ложная кооперация есть символическое (декоративное) партнерство, в основе которого мы находим глубокий антагонизм. Этот тип интеракции является результатом разрыва между декларируемыми и истинными целями взаимодействующих сторон, о чем будет сказано ниже. Этот тип интеракции мы уже наблюдали в случае канала Волосяниха, когда региональные власти, признав на словах желание принять участие в ликвидации очага загрязнения, на деле “ликвидировали” ячейку в органе местной власти, которая выступила на стороне зеленых.

Следует подчеркнуть, что главная трудность сетевого анализа в условиях переходного общества заключена в неопределенности правил игры. Если закон систематически нарушается, если правила игры устанавливаются самими ее участниками, тип взаимоотношений между сторонами “треугольника” в значительной мере зависит от конкретной расстановки экономических, политических и социальных сил на региональном уровне.

Декларируемые и скрытые цели участников взаимодействия

Стороны, вовлеченные в экологический конфликт, всегда преследуют определенные интересы. Эти интересы могут быть направлены вовне, на социальные изменения, или вовнутрь, на поддержание собственной организации. Чтобы наилучшим образом добиваться своих целей, всякая организация должна одновременно декларировать свои цели и преследовать внутренние интересы. Естественно, что эти различные задачи реализуются при помощи различных сетевых паттернов. Рассмотрим эту двойственность на примере конфликта вокруг старовозрастных лесов Карелии.

ЭНПО, инициировавшие этот конфликт, заявляли, что их главной целью является сохранение уникальных лесов не только вдоль российско-финской границы, но и во всей Фенноскандии. Да, это была их цель. Но были и другие: добиться для себя большей общественной значимости на национальной и международной политических аренах; укрепить свои информационные и ресурсные связи; инициировать создание ячеек зеленого движения в этой республике; и, наконец, получить инвестиции для продолжения своих исследований по проблеме старовозрастных лесов. Нельзя исключить и того, что вся эта протестная кампания была поддержана неизвестными нам внутренними и международными силами, имевшими свои интересы в Карелии.

Цели региональной администрации, по утверждениям ее высших чиновников, состояла в поддержании на плаву лесной индустрии и защите экономических интересов республики в целом; в сокращении безработицы; в продолжении реализации социальных программ, напрямую зависящих от объема лесного экспорта. Ну и, конечно, как подчеркивали наши респонденты из среды властных структур, в пресечении “иностранного вмешательства”.

Однако были и скрытые, не декларируемые цели, такие, как: сохранение существующих форм и механизмов рубок и экспорта леса, приносящих немалые прибыли местным олигархам; поддержание определенного уровня социальной напряженности, необходимого для оказания давления на федеральный центр с целью получения дополнительных субсидий; сохранение доминирующей роли республиканских властей над местными администрациями. Кроме того, любая форма “прозрачности” функционирования республиканской экономической машины (составление лесных кадастров, аудит и пр.) представляла серьезную опасность для местных и транснациональных финансовых и других групп интересов.

Местные власти (особенно районные, стоящие ближе всего к населению) играют в этой лесной республике значительно большую роль, нежели в индустриализированных регионах, где промышленность и население сконцентрировано в городах. Поэтому, как представляется, открытые и латентные цели этих органов власти в основном совпадали. Население стремилось сохранить привычный для них образ жизни и источники существования. А схема их получения такова: иностранные лесозаготовительные компании рубят лес или покупают его на корню – местные власти, получая часть прибыли от этого, решают социальные проблемы своих городков и поселков.

Открытый интерес местных научных организаций состоял в предохранении республиканских лесов от неправильного использования, а также в выявлении и публичной презентации непрофессионализма зеленых. Скрытый – в поддержании собственного статуса респектабельных и ответственных профессионалов, способных самостоятельно решать острые проблемы региона, то есть в подтверждении своей нужности лесной индустрии и республиканским властям. Важным обстоятельством была также необходимость защиты своих концепций, на которых базировалась современная механика лесоразработок и лесовосстановления. Кроме того, нужно было добывать ресурсы для исследований и поддержания своих организаций, надо было прервать процесс проникновения международных зеленых организаций в их профессиональные дела, одновременно использовав идеи из арсенала ЭНПО, а главное – не дать укрепиться в общественном мнении мысли, что зеленые и есть “новые профессионалы”. И наконец, воспрепятствовать проникновению в республику западных советников и консультантов, финансово прекрасно обеспеченных и действующих совместно с российскими и международными зелеными организациями (типа “Сети спасения тайги” или международного “Гринписа”).

Несмотря на выявленные различия, которые, по моему мнению, во многом обусловлены трудностями переходного периода, у властей, местного населения и научного сообщества есть общий взгляд, глубоко укорененный в культурной специфике данного региона. “Мы – лесная страна, издревле лес был нашим главным кормильцем. Сегодня, когда федеральная власть не заботится о нас, “рубка-продажа сырья – деньги” есть формула нашего выживания. Все, кто тем или иным образом подрывает эту формулу жизни, лишь усугубляет экономический кризис и увеличивает социальную напряженность” – так или примерно так можно выразить эту общую позицию.

С моей точки зрения, такая позиция есть еще одно проявление феномена, который я назвал негативной солидарностью, то есть ситуацию вынужденного объединения социальных групп с противоположными интересами в целях самосохранения (Yanitsky 1996). Провоцирует возникновение подобных солидарностей политика стабилизации ситуации в стране через демодернизацию (Яницкий 1997б). В данном случае я имею в виду не только демодернизацию лесной индустрии как таковой (продажа леса на корню ярчайший тому пример), но и привязанность всего данного социума к архаической схеме “рубка – продажа сырья”. Все местные агенты рассмотренного выше процесса так или иначе кормятся от дохода, приносимого данной моделью природопользования, и следовательно, по существу являются ее адептами. Поэтому когда зеленые инициировали конфликт вокруг старовозрастных лесов, сети негативной солидарности были тут же мобилизованы.

Что касается ЭНПО, то при всех их недостатках они остаются единственными носителями про-экологических ценностей, воспринимая лес как экосистему, не имеющую национальных границ. Поэтому их альянс с финскими и международными зелеными организациями был естественен и закономерен. Закономерно было и сопротивление местного сообщества их вмешательству. А поскольку это вмешательство было неожиданным, неудивительно, что реакция местного сообщества была защитной.

Заключение

Решение экологических проблем до сих пор находится на самой нижней ступеньке приоритетов российской внутренней политики. “Стабилизация” российского общества и его экономики сегодня осуществляется за счет демодернизации и сверх-эксплуатации природных ресурсов и человеческого потенциала.

Формальная структура региональной экополитики стала за годы реформ менее зависимой от федерального центра, более децентрализованной и гибкой. Вплоть до середины 90-х годов эта структура оставалась относительно стабильной внешне, хотя бесконечные внутренние реорганизации свидетельствовали о постоянно шедших внутри нее процессах перераспределения власти и влияния.

В ходе процессов демократизации российское экологическое движение и позже ЭНПО стали теми немногими агентами формирующегося гражданского общества, которые смогли воздействовать на экополитику федерального и регионального уровней. Несмотря на последовавший спад демократического движения, ЭНПО сумели частично сохранить роль коллективного социального актора, формирующего экологическую политику снизу.

Внутри треугольника экополитического процесса (власть, ЭНПО, научное сообщество) продолжает доминировать региональная администрация, определяя характер связей между этими субъектами. ЭНПО остаются основными оппонентами региональной администрации, хотя их оппозиционность во все большей степени зависит от финансовой поддержки из-за рубежа. Научное сообщество, находясь в глубоком кризисе, не в состоянии выступать в качестве политически влиятельной силы.

Исследование выявило следующие фазы (и сетевые структуры) процесса принятия экологических решений: нормальную (рутинный бюрократический круг), проблемную (расширенный бюрократический круг), мобилизационную (с формированием “дискуссионной сети”), действительный процесс принятия решения (узким кругом знакомых друг другу лиц, имеющим структуру “круговой поруки”) и фазу реализации, в ходе которой принятое решение может быть существенно изменено и даже отвергнуто.

Для того чтобы ослабить давление со стороны властных структур, сделать принимаемые решения более научно обоснованными и социально сбалансированными, ЭНПО мобилизует своих сторонников. Я назвал возникающий в результате этой мобилизации альянс реальной структурой политических возможностей.

В переходном обществе взаимоотношения между агентами принятия экополитических решений носят преимущественно конфликтный характер. Были выявлены три позиции региональной администрации в отношении ЭНПО: полное отрицание, частичное и полное признание в качестве партнеров. Кооперативный тип отношений между этими акторами также варьирует от полного единения, через кооперацию-конкуренцию и до ложной кооперации (символическое партнерство).

Наконец, все участники рассмотренного процесса одновременно преследуют открытые (декларируемые) и скрытые цели. Соответственно, были обнаружены два типа сетей: публичные и приватные, направленные на самообеспечение и самосохранение.

Анна Кузьмина, Олег Яницкий

О структуре межличностных сетей 
российских экоактивистов

Введение

Межличностные сети – сети обмена ресурсами и информацией, взаимной поддержки и мобилизации сил для коллективных действий – важнейший структурный элемент функциональной организации современного общества. В данной статье рассматриваются механизмы формирования межличностных связей активистов российских экологических движений, а также роль этих связей в формировании региональной экологической политики в России.

Сетевые структуры межличностной коммуникации и обмена были присущи российскому экологическому движению (далее – ЭД) с момента его возникновения в 1960-х годах. Личные инициативы, использующие межличностные связи в качестве инструмента социальной мобилизации, были и остаются основной “несущей конструкцией” всего репертуара публичных действий российских зеленых.

В условиях переходного периода межличностные сети выполняют по меньшей мере две жизненно важные функции ЭД. Они критически важны для воспроизводства и поддержания жизнеспособности самого ЭД и неправительственных экологических организаций (ЭНПО). Вместе с тем, эти сети представляют собой главный канал для оказания влияния на экополитические процессы. Именно межличностные и семейные связи лежат в основе создания экокоммун и других “альтернативных поселений” зеленых в нескольких регионах России (Забелин 1998). Наконец, анализ этих сетей и связей помогает понять мотивы нынешних трансформаций российского ЭД в целом.

Статья открывается кратким изложением концепции “первичной экоструктуры”, которую мы считаем релевантной для нашей исследовательской задачи. Затем мы проанализируем два основных состояния этой структуры, “нормальное” и “мобилизационное”, сосредоточив внимание на изучении функционирования этой структуры в отчужденном, враждебном контексте современной России. Затем, будут проанализированы сходства и различия формальных и неформальных межличностных связей экоактивистов. Будут также рассмотрены текущие трансформации в ядре ЭД. Статья завершается выводами относительно роли межличностных связей в сохранении и воспроизводстве сообщества российских зеленых.

Данная статья основана на тех же материалах (семь случаев экологической мобилизации), что и статья “Структура региональных политических сетей” в настоящей книге. Дополнительно нами был осуществлен вторичный анализ материалов социологического исследования ста групп экологического действия, проведенного в 1995 – 96гг. (анализ их заявок на получение грантов).

Первичная экоструктура как сетевой социальный актор

Для анализа межличностных сетей российских экоактивистов необходимы некоторые теоретические инструменты. В качестве таковых, на наш взгляд, могут быть использованы концепции “первичной экоструктуры” (далее – экоструктура) и “индивидуального ресурсного поля”, предложенные в конце 1980-х гг. одним из авторов настоящей статьи (Яницкий 1986; Yanitsky 1983, 1988).

Первичная экоструктура – это социальная микроструктура, создаваемая индивидами для повышения их способности к социальному действию. Повышение индивидуальных возможностей (потенциала) индивидов достигается посредством создания сетей для кооперации их усилий с другими индивидами (группами), а также для облегчения доступа к хранилищам ресурсов, необходимых для организации коллективных действий. Эти сети являются также инструментом отбора наиболее эффективных социальных и политических ноу-хау, то есть пригодных для данной ситуации форм социальной активности.

На стадии начальной модернизации городская (территориальная) концентрация – населения, учреждений культуры и сервиса – рассматривалась социологами как базовый инструмент развития человеческих возможностей. Однако, с одной стороны, даже культурно насыщенное и социально хорошо организованное пространство города не могло быть полностью использовано его жителями. Как показал Кевин Линч (Lynch 1960), горожанину реально доступна лишь малая часть социального пространства города. С другой стороны, в ходе дальнейшей модернизации, в особенности при переходе к ее высокой стадии, развитые структуры межперсональных сетей индивидов и групп стали мощным средством увеличения возможностей их социального действия. По сути, первичная экоструктура представляет собой “сетевого социального актора”, который одновременно обеспечивает доступ к необходимым ресурсам для своих членов и защищает их от избыточного давления социальной среды, в которой они действуют. Речь идет, таким образом, о поддержании некоторой нормы жизненного процесса индивидов посредством строительства ими сетевых структур.

Под нормой жизненного процесса здесь понимается способность индивидов воспроизводить свой физический и интеллектуальный потенциал без чрезмерного напряжения сил, то есть без прогрессирующего истощения своих ресурсов. Напомним, что речь идет о расширенном воспроизводстве этого потенциала, о способности ставить цели и достигать их, то есть о процессах, присущих именно членам ЭД и ЭНПО, а не просто об “адаптации” к изменяющемуся контексту.

Понятие нормы предполагает некоторый стереотип жизненного процесса, под которым мы понимаем паттерны повседневной активности актора, позволяющие реализовать некую норму. Подобно процессу материального производства, проходящему определенные фазы, процесс воспроизводства социального актора тоже имеет свои фазы, реализующиеся в структурах ресурсных и коммуникативных связей.

Вообще говоря, стереотип жизненного процесса представляет собой устойчивый (ежедневный, недельный и др.) цикл повторяющихся взаимодействий, присущий различным социальным группам. Механизм “включения-обособления”, то есть чередования контактов с социетальными структурами и дистанцирования от них (Абульханова-Славская 1980), есть главная отличительная черта данного стереотипа. Однако, как будет показано ниже, он весьма специфичен для современных российских экоактивистов.

Наконец, под жизненным ресурсом социального актора здесь имеется в виду совокупность ресурсов, необходимых для поддержания нормы жизненного процесса. Социальный актор постоянно расходует свою психофизическую и умственную энергию, поэтому он должен систематически восполнять потери своих ресурсов. Можно провести определенную аналогию между рассматриваемыми процессами на групповом уровне и уровне социальных движений, поскольку в обоих случаях речь фактически идет о постепенном формировании структуры некоторой “индустрии” для воспроизводства (поддержания, сохранения) некоторого социального актора (Zald and McCarthy 1987).