Врублевская Катерина "Дело о пропавшем талисмане" (стр. 6 )

  - Такой ли он страшный, дорогая мадам Авилова? - вдруг громко задышал Карпухин и придвинулся ко мне.

  - Как, это вы? Убийца? Боже! - я попыталась было отскочить, но он схватил меня за запястья и не дал отодвинуться.

  - Ну, посудите сами, Аполлинария Лазаревна, какой из меня убийца? - как-то криво и совсем не убедительно усмехнулся Карпухин. - Травить ядом хозяина дома - дурной тон. Я вам не фаворитка графа Саксонского.1 А за что мне убивать Мамонова? За то, что он прыгнул в постель к дочке Иловайского? Она мне и даром не нужна, не в моем вкусе, и вообще это кровосмешение, хотя мы и не кровные родственники. Захотел бы я его убить - сделал бы это во время инсценировки дуэли и сказал, что не знал ничего о заряженном пистолете. Какой суд меня осудит? - и он придвинулся ко мне еще ближе.

  - Но два тела в доме! - возразила я, убирая со своей талии руки пылкого собеседника. - Кто-то же их убил? Или вы считаете, что Иловайский, будучи в здравом уме и твердой памяти, сам подсыпал себе отравы в вино, а Мамонов, прихватив заряженный пистолет, улегся в постель к дочке хозяина и произвел роковой выстрел! Так? Кстати, вы вполне могли сделать и то, и другое. Я рискую многим, высказывая вам сии опрометчивые суждения.

  Карпухин нахмурился, но рук не убрал:

  - То же самое можно сказать и о вас, драгоценнейшая. Никто вас не знает; вы как снег на голову свалились, и тут такое началось. Ведь жили тихо, степенно, никто никого ножиком не резал. Да, артисток возами пригоняли, вертепы горазд был покойник устраивать. Но чтобы такое? Две смерти, да еще подряд? Не было никогда такого! Так что могу предъявить вам те же самые обвинения.

  - Ну, знаете, милостивый государь! - возмутилась я. - Post hoc, non propter hoc!1 Так что спасибо, не надо. Моя подруга уже мне высказала свои претензии. Не повторяйте за ней благоглупости. Увольте.

  - Договорились, - неожиданно быстро согласился он. - Будем считать, что ни вы, ни я непричастны к этой трагедии. Тогда осталось совсем немного подозреваемых.

  - Которые, разумеется, точно так же, как и мы, сидят себе и рассуждают, что вот они-то точно не при чем. Ольга с Еленой Глебовной или Гиперборейский с Перловой. Кстати, вы знаете, что они появились утром позже всех и одинаково растрепанные.

  - Да, я обратил внимание, - усмехнулся Карпухин и игриво добавил: - мы тоже могли бы с вами не рассуждать, кто убийца, а провести время с большим удовольствием. Согласитесь, у меня не такое уж плохое предложение. А главное: в нем больше практической пользы: и зачем нам с вами воду в ступе толочь?

  На этот раз я не успела возразить, как пылкий молодой человек внезапно набросился на меня и стал целовать мне шею и грудь. Я оказалась прижатой к креслу и не могла пошевелиться.

  - Полина, ты доводишь меня до безумия! - бормотал он, покрывая мое лицо поцелуями, словно его губы превратились в пуховку для пудры. Его руки шарили где-то возле моих коленок, он все сильнее и сильнее давил на меня всей тяжестью своего тела, и, к моему ужасу, массивное кресло не устояло: я упала навзничь, Карпухин на меня, тумба с Вольтером покачнулась, и мраморный философ угодил точно в затылок моему незадачливому соблазнителю. Я охнула и от страха зажмурилась. Счастье, что спинка у кресла была выполнена полукруглой, в форме корыта, иначе я просто бы сломала себе спину или шею.

  - Иннокентий Мефодьевич, слезьте с меня, прошу вас, мне тяжело, - колотила я его по спине кулаками, - мне неудобно. Будьте так любезны.

  Карпухин молчал, не двигаясь и не реагируя на мои мольбы. Я оказалась в нелепейшем положении.

  - О, Боже! Да что с вами? Очнитесь же вы, наконец! - я уже не обращала внимания, что мои вопли могут быть услышаны во всем доме и скоро здесь окажутся свидетели моего падения в прямом и переносном смысле.

  Наверняка, зрелище было попросту непристойным: я лежала с поднятыми ногами, юбки задрались, панталоны видны до самой талии, а этот ужасный соблазнитель и пальцем не шевелил, чтобы помочь даме принять подобающее положение.

  С превеликими трудностями я стала выбираться из-под Карпухина, но, как это всегда бывает в подобных случаях, не успела - в библиотеку вошел Воронов.

  Невольный свидетель моего позора застыл на месте, пораженный, и не знал, куда деваться: то ли выйти, сделав вид, что не заметил столь игривого зрелища, то ли поднять тревогу. Я посмотрела на него умоляюще из-под плеча обездвиженного Карпухина и прохрипела:

  - Помогите! Снимите его с меня...

  Воронов, сообразив, наконец, что стал свидетелем не простой интрижки, а чего-то другого, более серьезного, бросился к нам, схватил за подмышки молодого человека, не реагирующего на мои понукания, и оттащил его в сторону.

  - Аполлинария Лазаревна, голубушка, он что, пытался вас убить или опозорить? - в его устах это прозвучало одинаково серьезно. - Что здесь произошло? Почему Карпухин не двигается?

  Мой спаситель подал мне руку, я встала, отряхнула платье и осмотрелась.

  - Вот в чем дело! - я указала на бюст философа, закатившийся под стол. - Иннокентий Мефодьевич потерял сознание оттого, что получил Вольтером по голове.

  Воронов смотрел на меня непонимающе.

  - Простите, что вы сказали? Вы ударили Карпухина томом Вольтера? Что это значит?

  - Нет, не книгой. Да вот же, нашла - он под стол закатился! - я нагнулась, достала из-под стола бюст и водрузила его обратно на тумбу. - Молодой человек получил по голове вот этим куском мрамора.

  - Это вы его так? За что? Хотя да, я понимаю... - осекся он.

  - Ничего вы не понимаете, Аристарх Егорович! - рассердилась я. - Вольтер упал сам: тумба качнулась, и он угодил прямехонько в макушку Карпухина! И знаете: в тот момент я имела большое желание запустить в повесу чем-нибудь тяжелым. Как видите, мое желание исполнилось.

  Карпухин, до сих пор лежавший без движения на ковре, пошевелился и застонал. Аристарх Егорович наклонился над ним и осторожно дотронулся до плеча:

  - Сударь мой, вы меня слышите? Очнитесь, это я, Воронов. Как вы себя чувствуете?

  - Мы... Ма... - мычал несчастный, глядя мутными глазами на Аристарха Егоровича.

  - Да у него шишка, Аполлинария Лазаревна! И преогромнейшая - с куриное яйцо. Я немедленно пошлю за льдом, - Воронов вышел, а я присела на ковер и осторожно положила голову несчастного Карпухина себе на колени.

  - Потерпите, - сказала я, - сейчас принесут лед, и вам полегчает.

  А про себя подумала, сетуя на собственное злорадство: "Бог шельму метит...", - что поделать, мало во мне истинного всепрощения, полагающегося православной.

  - Овидий... - хрипло произнес вдруг раненый, не открывая глаз. - Во веки веков... Нет узурпатору! Няня, няня...

  "Бредит", - подумала я и промокнула ему лоб, на котором обильно выступил холодный пот.

  - Иннокентий Мефодьевич, - я ругнулась про себя, досадуя на длинное имя, - Кеша, очнитесь! Только не умирайте, держитесь! Какой узурпатор, о чем вы? При чем тут Овидий? Это я, Полина...

  - Его убили, - жарко зашептал он, с трудом приподнимаясь на локтях, и ее убьют, и тебя убьют, всех убьют! Света мне, света, иллюминации!

  - Успокойтесь! Овидий умер давно, он же древний грек, его никто не убивал! А свет я сейчас прибавлю, - мне сейчас было не до тонкостей греко-латинской истории, главное - удержать больного, чтобы еще более не поранился.

  Карпухин начал метаться, я с трудом его сдерживала, боясь, чтобы он не нанес себе вреда. А он, не переставая, нес околесицу свистящим от напряжения голосом. Вдруг раненый замер и посмотрел на меня вполне осмысленно:

  - Не надо света. Взглянем на трагедию взглядом Шекспира. Прощай, душа моя. Вот туда иди, - он махнул рукой в сторону "Энциклопедии" Дидро, - успеешь - будешь жить.

  Он потерял последние силы и упал мне на руки, закрыв глаза. Куда же запропастился Воронов?!

  Как это бывало и прежде, распахнулась дверь, и в библиотеку ворвалась толпа. Кажется, в этом доме такое появление действующих лиц на авансцене превратилось в добрую традицию. Хорошо еще, что библиотека помещалась точно над столовой и была примерно такого же размера, так что места хватило всем.

  - Полина, что здесь происходит?! Нет, я этого не выдержу! За что такие напасти на мою голову? И как всегда, ты в центре событий. Влечет тебя, что ли на место преступления?

  - Опомнись, Марина, да что ты говоришь?! Карпухин жив, только без сознания. Просто сильно ударился.

  - А ты почему такая растрепанная? - продолжала она наступление.

  - А вот это уже тебя не касается, - рассердилась я. - Как могу, так и причесываюсь, раз слуг в доме нет.

  - Вот что, Полина, - сухо проговорила она, играя роль недовольной хозяйки: - Ты бы облегчила нам всем жизнь, если бы посидела в своей комнате до приезда сюда полиции.

  Елена Глебовна держала в руках полотенце со льдом, которое время от времени прикладывала к затылку стонущего Карпухина.

  - Что это ты, дорогая подруга, так разволновалась? - саркастически спросила я, стараясь не переживать по пустякам. - Теперь тебе Карпухин дороже супруга? Ведешь себя так, словно он тебе принадлежит. Или родственные чувства сыграли? Странно это, г-жа Иловайская.

  - Не знала я, что ты такая ехидна! - не сдержалась они и произнесла в сердцах следующие слова: - Как ты приехала, начались несчастья! Да кто ты, чтобы указывать, как мне жить?

  - Как это кто? - удивилась я. - Гостья, тобой приглашенная, и вспомни, ты меня весьма настойчиво звала. Я даже несколько удивилась. Мы никогда с тобой не были особенно дружны - так, приятельствовали постольку-поскольку. И вдруг в тебе разыгралась ко мне такая большая любовь: и ненаглядная я, и Полинушка, и дорогая. К чему бы это? Уж не обдумывала ли ты способы свалить на меня свои преступления? Если бы не снег, ноги моей бы не было в этом доме, где люди мрут как мухи. В твоем доме, заметь...

  - Дамы, дамы, ну что же вы, - Пурикордов протянул руки и умоляюще посмотрел на меня, - успокойтесь, не надо нападать друг на друга. - Что вы, право... Разве ж так можно? Это не по-христиански! Право, вам следует помириться.

  - Надоело мне все это, Александр Григорьевич. Не хочу здесь оставаться и терпеть незаслуженные оскорбления.

  - А кто хочет? - философски заметил скрипач, пожав плечами. - Вот авось доберутся до нас, полиция найдет преступника, и всех невиновных отпустят на свободу.

  - Не уверена, что это будет так скоро, - вздохнула я. - У меня уже имеется кое-какой печальный опыт. Все-таки я дочь присяжного поверенного и насмотрелась на действия полиции.

  - Ну-ну, выше нос! - подбодрил он меня. - Я уверен, все будет именно так, как мы захотим. И никак иначе.

  Карпухин опять стал бредить. Елизавета Александровна держала лед у него на затылке и часто меняла полотенце. Он открыл глаза, посмотрел на Воронову и заметался.

  - Матушка-заступница, не покидай раба твоего грешного... Глас оный разбойника к Нему взывающе: Помяни мя, егда приидеши во царствие свое...

  Добрая женщина посмотрела на нас и сказала:

  - А ведь Кеша верно говорит. Завтра неделя сыропустная начинается. За ней и прощеное воскресенье. Его устами святой дух говорит. Не должны мы волками смотреть друг на друга. Готовиться к прощению надо, грехи замаливать.

  Мы перекрестились. Ссориться уже больше не хотелось, а тут и Воронов вернулся с бинтами и свинцовой примочкой. Они с Пурикордовым взяли несчастного и повели в его комнату, благо она находилась недалеко, в том же крыле. Елизавета Александровна вызвалась посидеть с Карпухиным.

  Спускаясь по лестнице, Воронов озабоченно кивал головой, когда Пурикордов рассказывал ему о состоянии молодого человека и о том, как он бредил. Я шла рядом, немного позади, и чувствовала свою вину оттого, что именно из-за меня Карпухин так сильно пострадал.

  - Мда... Нехорошо... Сотрясение может быть. Врача бы, - хмурясь, проговорил он. И повернувшись ко мне, спросил: - Карпухин сразу начал бредить?

  - Нет, - опровергла я, - сначала он лежал без движения, а потом начал что-то бормотать, но я не поняла смысла.

  И я умолкла от смущения, невольно вспомнив, как и на ком лежал Карпухин.

  - А все же? - не отступал Воронов.

  - Со мной его бред был другим, более литературным, скажем. Овидия вспоминал, Шекспира. Странно, как на человека удар куском мрамора избирательно действует. Со мной он поэт, а с Елизаветой Александровной глубоко верующий человек. Так бывает?

  - Вы же видите, что бывает, - улыбнулся Пурикордов. - Поэзия и религия ничуть не противоречат друг другу. Можно даже сказать, что это две стороны одной медали. Сколько великих произведений было написано на библейские темы.

  Мы вернулись в гостиную, и Пурикордов сообщил Перловой и Гиперборейскому о состоянии здоровья молодого человека. Они приняли его рассказ равнодушно. У меня возникло стойкое ощущение, что эти двое настолько поглощены друг другом, что за все время нашего отсутствия даже не сдвинулись с места.

  - Надеюсь, что заказанный спиритический сеанс, ради которого меня сюда пригласили, не пострадает из-за отсутствия г-на Карпухина? - спросил Фердинант Ампелогович тихим голосом.

  - Думаю, что нет, г-н Гиперборейский, - излишне бодро, как мне показалось, воскликнул Пурикордов и потер руки. - Мы сейчас пообедаем, чем Бог послал, а потом уж и за блюдце возьмемся. Надеюсь, к тому времени хоть одно целое да останется.

  Нынешний поздний обед был не в пример скромнее вчерашнего роскошного. Подали отменный куриный бульон, а вот жаркое и рулеты оказались подогретыми. Бланманже и десерта не было вовсе, а к кипящему самовару, поставленному на стол Тимофеем, Анфиса добавила связку баранок. Что ж, и то славно - я не привередлива в еде, а баранки так вовсе обожаю.

  Вороновы, как и в прошлый раз, сидели вместе и смотреть на них было одно удовольствие: Аристарх Егорович подкладывал супруге на тарелку отборные кусочки, которые сам же и нарезал. Гиперборейский жевал с отрешенным видом, и мне показалось: будь у него в тарелке солома, он бы и не заметил разности вкуса. Марина бросала по сторонам раздраженные взгляды, опасаясь, тем не менее, смотреть на меня, а Пурикордов негромко шептался с Перловой, лениво подносящей ко рту вилку. Елена Глебовна, взяв поднос с едой, ушла кормить Карпухина, лежащего у себя в комнате, а к столу спустилась Ольга.

  Выглядела она бледной и осунувшейся. Под глазами образовались темные мешки, ничуть не красившие ее тонкое лицо. Волосы свисали блеклыми прядями, а унылое старомодное платье скрывало достоинства девичьей фигуры. Сев на свое прежнее место, возле стула Косаревой, она наклонила голову и стала смотреть в пустую тарелку. Перлова, сидящая рядом с ней, спросила, что ей положить, и, не дождавшись ответа, налила ей в чашку бульон из супницы кузнецовского фарфора.

  - Ешьте, Ольга, вам надо подкрепиться. А то совсем исхудаете, сил не будет. Не переживайте вы так: что прикажете делать? Взял Господь к себе и папеньку вашего, и друга сердечного. Пусть земля им будет пухом!

  Ольга, наконец, оторвалась от созерцания чашки с бульоном и удивленно глянула на певицу, а Марина Иловайская словно ждала этого момента:

  - Позвольте узнать, Ангелина Михайловна, что за чушь вы порете?

  - Чушь? - высоко подняла нарисованные брови Перлова. - А как прикажете называть молодого человека, оказавшегося в постели девушки, да еще в дезабилье? Попросту говоря, без штанов! Может, мне и не стоило об этом упоминать, но я, в отличие от вас, сострадаю Ольге. У нее погибли два близких человека, и она скорбит, чего по вас не скажешь совершенно! Вы не в трауре, а в думах о наследстве пребываете, вот что я вам скажу, уважаемая Марина Викторовна!

  Голос Перловой был столь напоен ядом, что будь у нее жало, моя подруга уже лежала бы без движения. Но и Марина была подстать сопернице:

  - Неужели вам непонятно, г-жа Перлова, что ваше появление в доме выглядело наглой выходкой? Хотя чего еще можно ожидать от стареющей примадонны цыганского хора, выходящей в тираж? Явиться в гости к бывшему любовнику, когда он уже остепенился, забыл прошлые связи и живет с молодой женой в любви и согласии! Уж не вы подсыпали яду моему мужу за то, что он женился на мне, а не на вас?

  - Точно так же я могу предположить, что вы убили собственного мужа, дабы он не мешал вам вести разгульную жизнь в его доме, - немедленно парировала певица. - Вам мало было Мамонова, который выполнял все ваши безумные прихоти, вам захотелось еще и Карпухина! Вот почему вы с такой злобой напали на свою подругу, когда увидели, что Иннокентий Мефодьевич обратил на нее внимание.

  - Дамы, дамы, умоляю! - возвел очи горе Пурикордов и умоляюще сжал руки. - Не надо ссориться. Разве ж так можно?

  - Кто ссорится, Александр Григорьевич? У меня и в мыслях не было!.. - с деланной усмешкой произнесла Марина, не сводя глаз с Перловой. - Просто я ставлю на место зарвавшуюся хищницу, пытавшуюся наложить лапу на то, что ей не принадлежало никогда!

  - Право, зачем вы так? Не понимаю... Ангелина Михайловна - давнишняя приятельница вашего покойного супруга и ничего предрассудительного не совершала. Сергей Васильевич всегда восхищался ее голосом и талантом, поэтому и пригласил нас сюда, чтобы мы музицировали в вашу честь...

  - Кстати, о музицировании, дорогой Александр Григорьевич, - зловеще произнесла Марина. - Кажется, в контракте, подписанном моим супругом и вами, черным по белому изложено: в случае вашей смерти скрипка Амати, принадлежащая моему мужу, возвращается к нему. Не так ли?

  Пурикордов растерялся и обвел глазами присутствующих в гостиной.

  - П-простите, Марина Викторовна, не понял вас, что вы имеете в виду? Ведь я еще не умер? Или...

  - Нет-нет, ну, зачем же так, г-н Пурикордов, живите сто лет, нам всем на радость. Но я, как прямая наследница моего покойного мужа, хочу вас известить: после вступления завещания Сергея Васильевича в силу, скрипку вам придется вернуть. Мне.

  В наступившей тишине Воронов с хрустом разгрыз баранку.

  Мне со своего места прекрасно было видно, что Марина клокотала, но выучка, приобретенная в N-ском женском институте, давала еще о себе знать. Внешне хозяйка дома на горе выглядела благопристойно, но кто знал, что твориться у нее в сердце? Иловайская отпила из чашки остывший чай и улыбнулась гостям.

  Неожиданно для всех Ольга подняла голову и, глядя молодой мачехе в глаза, четко выговорила:

  - Я не позволю вам распоряжаться в доме моего отца до оглашения завещания.

  - Не извольте беспокоиться, сударыня. Новое завещание написано в мою пользу, - выпустив эту парфянскую стрелу, Марина резко поднялась со своего места. Лицо ее исказила страдальческая гримаса, она странно всхлипнула и вышла вон из комнаты.

  Ольга сидела, не двигаясь, уткнувшись в свою тарелку.

  - Если после окончания расследования она не уберется отсюда и не оставит нас всех в покое - не жить ей, - сказала девушка не повышая голоса.

  Мы все молчали, ошеломленные столь дикой сценой.

  - On a toujours besoin d"un plus petit que soi,1 - пробормотал под нос Пурикордов. Он избегал смотреть нам в глаза. Вероятно, считал, что являлся причиной столь непристойного зрелища.

  Воронов тяжело поднялся с места:

  - Развлеклись, пора и честь знать. Пойдемте, Елизавета Александровна, отдохнем после обеда. А на сеанс нас позовут. Разрешите откланяться.

  Верная супруга беспрекословно последовала за ним. Гиперборейский сосредоточенно пил чай с баранками.

  * * *

  На сердце было неспокойно. Для того, чтобы немного придти в себя, я решила проведать больного Карпухина, поднялась на второй этаж и направилась в его комнату.

  Подойдя к двери, я остановилась, не решаясь постучать. Все же он в постели, одинокий мужчина. Но я отбросила сомнения и, постучавшись, осторожно вошла.

  Карпухин полусидел в кровати, его голову укутывал платок, придающий ему нелепый вид водевильного султана. Елена Глебовна сидела рядышком и аккуратно кормила его из ложки бульоном. Увидев меня, он отвел в сторону руку доброй самаритянки и попытался стянуть с головы платок.

  - Оставьте, - замахала я на него руками. - Не трогайте ничего.

  - Там у него компресс, - пояснила Косарева, - шишка уже спадает.

  - Как вы себя чувствуете, Иннокентий Мефодьевич? - испытывая чувство вины, спросила я.

  - Вашими молитвами, - усмехнулся он, дотронулся до затылка и скривился. - Уже лучше. Елена Глебовна не оставляет меня своими заботами, видите, с ложечки кормит, как младенца. Сейчас агукать начну.

  И он смешно зачмокал.

  Косарева засуетилась, принялась собирать чашки, ложки, сложила их на поднос и, попрощавшись с нами, вышла.

  - Иннокентий Мефодьевич, - начала я, но Карпухин перебил меня.

  - Дорогая Аполлинария Лазаревна, - улыбнулся он, - наши родители нехорошо подшутили над нами, дав нам такие длинные, неуклюжие имена. Нет, я ничего не имею против имени Аполлинария, но Полина мне кажется милее и, что важнее всего, - короче. Вы позволите вас так называть? Поверьте, в моей просьбе нет ни грана амикошонства.1

  - Видите ли... - замялась я. - Хорошо, я согласна. Но на людях продолжайте обращаться ко мне по-прежнему: г-жа Авилова. Я не хочу возбуждать ревность Марины Викторовны. Она и так находится в расстроенных чувствах.

  - Договорились, - кивнул он и попросил: - Присядьте ко мне поближе, вот сюда.

  Я оглянулась.

  - Почему вы оглядываетесь, Полина?

  - Ищу, не притаился ли где-нибудь еще бюстик какого-либо философа: Сократа или Жан Жака Руссо. У них обычно головы очень тяжелые. Наверное, мыслей много.

  - Ох, - застонал он, вспоминая. - Не надо философии. Слишком крепкая для моих несчастных мозгов наука. Лучше развлеките меня, Полина. Я больной и нуждаюсь в развлечении. Расскажите мне, что в мире происходит?

  - Откуда ж мне знать? - удивилась я. - Мы же завалены снегом, и неизвестно, когда он спадет.

  - Да это я знаю, - махнул рукой Карпухин. - Я не о большом мире, а о нашем маленьком, уютном мирке. Скажите, дорогая Полина, никто никого не прирезал за время моего отсутствия? А то все там, на месте событий, а я тут валяюсь, словно валенок прохудившийся.

  - Типун вам на язык, Иннокентий, - рассердилась я. - Еще накличете беду. Хотя кое-что произошло... Есть что рассказать.

  И, чувствуя себя неловко от того, что сплетничаю, я подробно описала Карпухину сцену, разыгравшуюся в столовой. Рассказывая, я успокаивала себя тем, что, во-первых, развлекаю больного, а во-вторых, Карпухин, в отличие от меня, давно знаком с действующими лицами и может быть, найдет в их поведении мотив, изобличающий убийцу.

  - Да, Марина Викторовна дама нервная. И привыкла своего добиваться. И если она пригрозила отобрать скрипку у Пурикордова, ставлю десять против одного, - отберет. Жаль только будет - божественно играет маэстро, божественно! - Он оживился. - А хотите, я расскажу вам, как она замуж вышла за Иловайского? Я при этом раскладе присутствовал от начала и до конца.

  - Расскажите, время есть, - улыбнулась я, обрадовавшись про себя тому, что Карпухин занят мыслями и не тянет ко мне руки. Видно, язвительный философ его кое-чему научил.

  Молодой человек поерзал немного в постели, устраиваясь удобнее, и начал свой рассказ:

  - Некий провинциальный театрик, кажется, из Богородска, приехал в Тверь на гастроли. Давали водевиль "Лакомый кусочек или бедному жениться - ночь коротка". Марина изображала субретку, служанку-пройдоху по имени Жоржетта, устраивающую свидания своей госпожи с красавцем малым, но совершенным бедняком. А ту отец хотел выдать замуж за старого богатого судью, любителя рыбной ловли. Судью играл довольно известный старый трагик Водохлебов, явный пропойца, чей внешний вид шел вразрез с фамилией и свидетельствовал скорее о питии горячительных напитков, нежели воды. Жоржетта очень старалась ради любви к хозяйке и к собственной выгоде - ведь по пьесе служанка сама положила глаз на богача-судейского. Особенно хорошо мне запомнилась сцена, когда она, одетая только в рыболовную сеть, появлялась на берегу, и судья не мог отвести глаз от ее слегка прикрытых форм. Иловайский весь млел от удовольствия, глядя на ее дефиле в огнях рампы.

  Сказать по правде, артистка она никакая. Голос визгливый, не красавица, ростом, опять же, не вышла. Но было в ней некое очарование, порода, можно сказать. Ведь кто такие провинциальные артисты? Мещане, возлюбившие "высокое искусство". А Марина Викторовна - дворянка, в институте обученная. Имена произносила с настоящим французским прононсом, словно она переодетая госпожа, а не служанка на вторых ролях.

  Дядюшка был настолько очарован прелестной субреткой, что ради нее пригласил весь театр отужинать у него в особняке. Труппа с удовольствием согласилась, предчувствуя дармовой обед, выпивку и подарки. Иловайский показал себя щедрым и радушным хозяином, не жалел вин из своего знаменитого погреба, хотя, по моему скромному мнению, артистам водки было бы достаточно, и, когда труппа снялась с места и укатила дальше, субретки недосчитались. Она осталась полноправной хозяйкой в доме Иловайского.

  Думаю, что он просто потерял голову от увлечения "барышней-крестьянкой". Деятельность Сергея Васильевича всегда была сопряжена с частыми разъездами. Несколько раз в год он выезжал по торговым делам за границу, а теперь, когда женился на Марине, неожиданно все прекратилось. Больше он никуда не ездил, предпочитая оставаться с молодой женой, и только в последнее время в его делах наметилось некоторое оживление: начал вести переговоры с Вороновым о поставках бумаги для издания пушкинского собрания сочинений. Надеюсь, вам известно, Полина, что Иловайский был большим почитателем творчества Пушкина и везде собирал письма, документы, рукописи, прижизненные издания. У него в библиотеке специальный шкаф стоит. Он и Косареву из-за этого к себе пригласил жить - все же живой свидетель отношения поэта к ее матери.

  После покупки особняка, в перестройку которого Иловайский вложил немалые капиталы, дела стали приходить в упадок, а тут еще эта блажь, прихоть - домашний театр... Нет, он совсем обеспамятел от любви.

  А затея со спиритом? Знаете ли вы, сколько Сергей Васильевич заплатил проходимцу за то, чтобы тот приехал и провел так называемый сеанс? Две тысячи рублей серебром - немалые деньги! Да уж, выдумки его новоиспеченной супруги доставались терпеливому Иловайскому недешево.

  К сожалению, с соседями у него ничего не вышло. Даже говорить не стали, не то что продать что-либо из раритетов. И тогда Марина Викторовна предложила пригласить из Москвы известного спирита, чтобы он здесь, в пушкинских местах, вызвал дух Александра Сергеевича и тот рассказал бы, где искать его ненайденные пока еще рукописи. Я считаю это бредом, но Иловайский во всем потакал жене и поэтому согласился...

  Карпухин откинулся на подушки и закрыл глаза. Видимо, длинная речь утомила его.

  - Лежите, Иннокентий, не стоит разговаривать. Хотите чаю?

  Он кивнул, я напоила его из чашки и невольно залюбовалась его чеканным профилем. Конечно, с компрессом вокруг головы он выглядел не самым лучшим образом, но и сейчас в облике Карпухина чувствовалось нечто байроническое. Молодой человек лежал, не двигаясь, и я тихо выскользнула за дверь, дабы не мешать ему спокойно отдыхать.

  Ноги сами собой привели меня в библиотеку. Я вошла, ударившись в темноте о край массивного стола. Найдя ощупью газовый светильник на стене, я зажгла его и в мерцающем свете увидела, что кресло так и лежит опрокинутое, а злополучный бюст Вольтера валяется рядом. Поставив кресло и философа на место, я решила обследовать библиотеку.

  На столе, среди бумаг, изобилующих хозяйственными расчетами, квитанциями и копиями деловых бумаг, меня заинтересовала страница, на которой четким почерком было выведено: "Стоит отметить, что , композитор-дилетант и меценат, входил в масонскую ложу, и перчатка Вяземского, положенная в гроб Пушкина, как тайный масонский знак, намекает на...". На этом запись обрывалась, и непонятно было, к кому адресовано сие послание. Таинственная связь с приорами и прецепторами, о которых упомянул Пурикордов в разговоре с Косаревой, начинала крепнуть.

  Не решившись забрать бумагу себе, я обернулась к книжным полкам и принялась пристально их рассматривать.

  Во всех шкафах стояли книги, темные корешки которых виднелись сквозь стеклянные дверцы. Я внимательно читала названия, но ни одной книги, принадлежавшей перу Пушкина, не нашла. Так я переходила от шкафа к шкафу, пока не наткнулась на запертый ясеневый шкаф в стиле французского ампира. Шкаф резко выделялся на фоне остальной мебели, его дверцы, украшенные меандром1, были изготовлены из дерева, а не из стекла.

  У меня не оставалось сомнений: я наткнулась именно на то, что искала. Но без ключей открыть толстые дверцы невозможно, да и времени в обрез - вот-вот позовут на спиритический сеанс, который мне очень хотелось посмотреть. Ощущения, как в детстве: и страшно, и манит. Нет, стоит принять участие в сеансе - не зря же заплатили Гиперборейскому такую огромную кучу денег за одно выступление!

  Решив наутро прийти снова и попытаться собственными силами открыть шкаф, я притушила свет и вышла из библиотеки.

  В доме стояла удивительная тишина. Казалось, ни единой души не осталось вокруг. Наверное, хозяева и гости отдыхали после обеда. Не желая появиться в гостиной первой и незваной, я не спешила спускаться вниз. Любопытство гнало меня вдоль коридора. И я заглянула в следующую после библиотеки комнату. Ею оказалась спальня Иловайских, судя по разбросанным там и тут туалетам, среди которых я заметила уже знакомое белое платье с двумя рядами кружев вокруг декольте. Немного поколебавшись я вошла, рискуя, что меня кто-нибудь заметит и придется объяснять причину своей любознательности.

  Посреди просторной комнаты, превышающей раза в три размеры любой другой, виденной мною в этом доме спальни, напротив окна, занимавшего полстены, стояла кровать королевских размеров. По моему разумению, на ней можно уложить взвод. И не тщедушных гусар, а мощных кирасир, и они все отлично выспятся, не задевая друг друга. Над кроватью был укреплен балдахин с плоским верхом, от которого вниз, по четырем позолоченным штангам, спускались драпированные занавеси темно-синего бархата, украшенные золотыми звездами, изображениями стрельцов, овнов и других обитателей небес, словно на старинных атласах. Подойдя к кровати, я заглянула внутрь балдахина и обнаружила наверху девять зеркал в тонкой оплетке, расположенные квадратом. На зеркалах еле заметными алмазными штрихами был нанесен тот самый герб, с фронтона особняка Иловайского: волк с оскаленной пастью и щитом, на котором сияли три звезды неизвестного созвездия.

  Подивившись столь изысканной выдумке, я все же недоумевала, что можно было увидеть в этих зеркалах ночью, в кромешной темноте. И стоило ли смотреть на себя утром, когда не каждая дама, проснувшись, сияет, словно майский розан.

  Толстые витые шнуры из золоченых нитей, заканчивающиеся тяжелыми кистями, свисали по четырем углам балдахина, и я, по дурной привычке все трогать, потянула за один из них. К моему удивлению, занавеси даже не колыхнулись, зато зеркальный потолок легко изменил свое положение и остановился под некоторым углом. Я дотронулась до другой кисти, зеркала вновь задвигались и отразили часть окна с взошедшей луной. Не постель, а обсерватория безумного звездочета где-нибудь в Византии.

  Играться можно было бесконечно, но, отдавая должное инженерному уму Сергея Васильевича, направившего столь совершенные знания на выполнение фривольных прихотей супруги (в чем я ни минуты не усомнилась), я перешла к секретеру, стоявшему в отдалении от кровати, как неожиданно услышала громкий голос Пурикордова:

  - Господа, господа, прошу всех вниз! Мы начинаем! Спускайтесь в гостиную - все уже готово!

  Я поспешила выйти из спальни Иловайских, пока меня не поймали на горячем.

  Гостиная преобразилась. Стол, ранее овальной формы, вытянутый в длину, сейчас принял идеально круглую форму. Его покрывала черная бархатная скатерть, не дававшая ни единого отблеска. Посредине стола на листе плотной бумаги с надписями "да" и "нет" лежало фарфоровое белое блюдо с нанесенными по ободку буквами в алфавитном порядке. На буквы указывала тонкая стрелка, закрепленная булавкой в охвостье. На равном расстоянии от блюда стояли четыре семисвечника с витыми дьяконскими свечами белого воска, и Тимофей в белых перчатках аккуратно зажигал их от короткого огарка. Свет они давали яркий, поэтому в газовых лампах не было необходимости.

  Постепенно в комнату стягивались гости. Первыми подошли Вороновы, за ними Пурикордов с Мариной Иловайской, Перлова в цветастой шали и, наконец, словно примадонна на бенефисе, появился сам Фердинант Ампелогович Гиперборейский, спирит, мистик, престидижитатор, маг и чародей.

  Карпухин лежал больной у себя в комнате, Ольга не хотела встречаться с мачехой, а Косарева выразила свое отвращение к сему действию, поэтому более участников спиритического сеанса мы не ждали.

  Тимофей зажег все свечи и, поклонившись, вышел, а Пурикордов встал и запер дверь гостиной на ключ. "Чтобы слуги не помешали сеансу", - пояснил он.

  На Гиперборейском, под уже знакомым черным шелковым плащом, сиял белый камзол с золотыми пуговицами. Руки были затянуты в тонкие перчатки. Не хватало только шпаги, буклей и треуголки, и перед нами оказалось бы видение знаменитого Джузеппе Бальзамо, любившего называть себя графом Калиостро.

  Спирит окинул нас мрачным взглядом, сел на специально приготовленный для него стул с высокой спинкой и потрогал блюдо. Блюдо не двинулось. Он удовлетворенно кивнул и спросил бесцветным голосом:

  - Есть ли на ком-нибудь из вас предметы из железа? Если есть - снимите.

  - Вы имеете в виду оружие? - забеспокоился Пурикордов.

  - Да.

  - Помилуйте, как можно!

  - А нательный крест? - спросила Елизавета Александровна.

  - Он из железа? - осведомился спирит.

  - Нет, серебряный.

  - Оставьте, - разрешил Гиперборейский, а я подумала, что никакие духи не в силах заставить меня снять крестик, подаренный крестной.

  - Ох, боязно мне, - прошептала Воронова и украдкой осенила себя крестным знамением. Муж посмотрел на нее ободряюще и накрыл ее ладонь своею. Я умилилась. Как трогательно было наблюдать за супружеской парой, сохранившей свою любовь в течение столь многих лет.

  Старинные напольные часы пробили полночь, и спирит торжественно произнес:

  - Духи ждут приказа. Велите!

  Вороновы переглянулись, пошептались немного и назвали имя Александра Сергеевича Пушкина. К ним присоединилась Марина. Пурикордов попросил вызвать Николо Амати, сына Джироламо, изготовителя скрипки, на что Гиперборейский пробурчал еле слышно "мудёр вельми маэстро", а Перлова - неизвестного трансильванского графа Влада. Кто он таков и чем знаменит, певица не пояснила.