Либеральное равенство (стр. 3 )

Для начала рассмотрим предложенную Дворкиным схему распределения, чувствительного к стремлениям. Ради простоты изложения вновь допустим, что от природы всем людям даны равные способности (решение Дворкиным проблемы неравных природных способностей будет рассмотрено чуть позже). В предлагаемом Дворкиным примере ресурсы общества выставлены для продажи на аукционе, в котором все принимают участие. Вначале покупательная способность всех участников одинакова и каждый имеет по 100 ракушек. На эти ракушки люди могут приобрести ресурсы, которые позволят им наилучшим образом осуществить их жизненные планы.

Аукцион удастся в том случае, если каждый будет доволен его результатом, то есть его собственный набор благ будет для него предпочтительнее любого другого, ибо в обратном случае он мог бы участвовать в торгах для приобретения любого другого набора благ. Это служит обобщением для случая с теннисистом и садовницей, у которых вначале было равное количество денег для приобретения земли, необходимой для избранной ими деятельности. При проведении аукциона все будут находиться именно в таком положении, то есть для любого человека его собственный набор благ будет наиболее предпочтительным. Дворкин называет это "тестом на зависть" (envy test). Успешное выполнение этого теста означает, что люди получают равное внимание и заботу, ибо различия между ними отражают лишь их различные стремления и представления о том, что составляет ценность их жизни. При успешном аукционе тест на зависть оказывается выполненным, и каждому человеку приходится оплатить расходы, связанные с его выбором.

Идея теста на зависть дает наиболее убедительное выражение либеральному эгалитарному представлению о справедливости. Полная реализация этой идеи на практике означала бы выполнение трех основные целей, сформулированных в теории Ролза, а именно: было бы соблюдено моральное равенство, были бы сглажены последствия неблагоприятных обстоятельств, случайных с моральной точки зрения, и каждый человек нес бы ответственность за сделанный им выбор. Такая схема распределения была бы справедливой, хотя она допускала бы некоторое неравенство доходов. У садовницы и теннисиста неравный доход, но это не означает, что к ним проявлена неодинаковая забота и уважение, ибо каждому из них предоставлена равная возможность вести избранный ими образ жизни и приобрести тот набор социальных благ, который лучше всего соответствует их представлениям о ценности жизни. Иными словами, никто не может пожаловаться, что при распределении ресурсов к нему отнеслись с меньшей заботой, чем к кому-либо еще, поскольку если бы для него оказался предпочтительнее другой набор благ, то он мог бы приобрести его. Трудно представить, чтобы в этих условиях были возможны законные жалобы [6].

(б) Компенсация за природные недостатки: схема страхования

К сожалению, аукцион будет выполнять тест на зависть только в том случае, если природные способности никого не поставят в невыгодное положение. В реальном мире аукцион не пройдет этого теста, ибо некоторые различия между людьми не являются следствием их выбора. Так, человек с физическими недостатками и слабым от рождения здоровьем сможет на свои сто ракушек приобрести такой же набор социальных благ, как и другие люди, однако из-за своих особых нужд он будет менее обеспеченным, чем другие. Поэтому он предпочел бы оказаться на месте людей, не имеющих физических недостатков.

Как же поступить с природными недостатками? Дворкин предлагает очень сложный ответ на этот вопрос, но мы подготовим для него почву, если рассмотрим сначала более простой случай. Для того, чтобы человек, поставленный в невыгодное положение, мог вести достойный образ жизни, ему потребуются дополнительные расходы, которые он должен будет покрыть из тех же ста ракушек. Почему бы не оплатить все эти дополнительные расходы из общего запаса социальных ресурсов до аукциона, а затем оставшиеся ресурсы поделить поровну через аукцион? До аукциона тем, кто находится в невыгодном положении, предоставляются социальные блага для компенсации неравенства в природных способностях, которое не является следствием выбора. И только после этого каждый через аукцион получает равную долю оставшихся ресурсов, которые он может использовать согласно своему выбору. В результате теперь выполнялся бы тест на зависть. Подобная компенсация перед аукционом обеспечивала бы всем равные возможности в выборе и осуществлении своих жизненных планов, а последующее равное распределение через аукцион гарантировало бы справедливое отношение к выбору каждого человека. Следовательно, распределение было бы одновременно нечувствительным к одаренности и чувствительным к стремлениям.

Однако это простое решение не даст желаемого результата. Дополнительные средства могут компенсировать лишь часть природных недостатков. Так, некоторым калекам можно вернуть мобильность здоровых людей, если предоставить им самые совершенные технические средства (возможно, очень дорогие). Но в других случаях этого достичь невозможно, ибо некоторые природные недостатки нельзя компенсировать никакими социальными благами. Представьте себе человека, имеющего разнообразные физические увечья и умственные отклонения или страдающего от неизлечимой болезни. Если предоставить ему дополнительные средства, то он сможет купить медицинское оборудование или оплатить помощь квалифицированного медперсонала. Это позволит избавить его от боли, если только она не является неустранимой. На деньги можно приобрести оборудование и продлить ему жизнь. Но никакое из этих средств никогда не сможет по-настоящему уравнять его условия жизни с условиями других людей. Никаких денег не хватит, чтобы люди с серьезными физическими увечьями могли вести образ жизни здоровых людей.

Полное равенство условий невозможно. Мы могли бы попытаться максимально уравнять условия. Но и это нельзя считать приемлемым решением. Поскольку для оказания помощи людям с серьезными физическими или умственными недостатками и для уравнивания условий их жизни с условиями здоровых людей никакой суммы денег не будет достаточно, нам, возможно, придется потратить на это все имеющиеся ресурсы. Если до начала аукциона мы будем использовать ресурсы для уравнивания условий, то их не останется для того, чтобы люди могли осуществить свой выбор (участвуя в торгах на аукционе). Однако одна из целей уравнивания условий заключается в том, чтобы предоставить каждому человеку возможность осуществить свои жизненные планы. От условий нашего существования зависят возможности осуществления наших стремлений. Именно поэтому эти условия важны, с моральной точки зрения, и именно поэтому неравенство этих условий имеет значение. Заботясь об условиях жизни людей, мы заботимся о том, чтобы они могли претворить в жизнь свои цели. Но если, пытаясь уравнять условия, мы не даем кому-либо достичь своей цепи, то наши намерения терпят крах.

Если мы не можем добиться полного равенства условий и если мы не должны всегда к этому стремиться, то что же нам делать? В свете этих трудностей становится понятным отказ Ролза от требования компенсации за природные недостатки. Учет природных недостатков при составлении списка, соответствующего положению наименее преуспевающих, похоже, создает неразрешимые проблемы. Мы не хотим игнорировать такие недостатки, но и не можем устранить их последствий. Можно ли что-нибудь предпринять помимо благотворительных мер, продиктованных состраданием и милосердием?

Решение Дворкина аналогично ролзовской идее исходной позиции. Оно предполагает несколько измененный вариант покрова неведения. Люди под покровом неведения не знают, какие природные способности получат при "распределении", и должны предположить, что все они подвержены риску оказаться с различными природными недостатками. Каждому человеку предоставляется равная доля ресурсов (100 ракушек) и предлагается решить, сколько средств из своей доли он готов выделить для страхования на тот случай, если ему "выпадет" страдать от физических и умственных недостатков или если его положение вследствие "распределения" природных способностей окажется невыгодным. Например, люди могли бы согласиться выделить 30 процентов из их набора ресурсов на такое страхование, и это обеспечило бы определенное покрытие расходов, связанных с возможными природными недостатками. Если такой страховой рынок оправдан и если удастся установить, какую страховку люди будут согласны купить на этом рынке, то мы могли бы воспользоваться системой налогообложения и попытаться добиться тех же результатов. Подоходный налог стал бы способом сбора страховых взносов, которые люди гипотетически согласны уплатить, а различные программы по социальному обеспечению, бесплатному медицинскому обслуживанию и безработице стали бы способом выплаты страховки тем, кому выпало страдать от природных недостатков, покрываемых данной страховкой.

Это промежуточная позиция между игнорированием неравных природных способностей и бесплодным стремлением уравнять эти условия. Это не было бы уходом от проблемы, ибо каждый согласился бы на определенное страхование. Было бы нерационально не позаботиться о себе на случай возможных бедствий. Но никто из нас не согласился бы потратить все свои ракушки на страхование, ибо тогда ничего не осталось бы для претворения в жизнь наших целей. Количество ресурсов общества, выделяемых на компенсацию за природные недостатки, определяется размером той страховки, которую приобрели бы люди, выплачивая страховые взносы из своего первоначального набора благ.

Однако и при такой схеме распределения некоторые люди незаслуженно окажутся в невыгодном положении, поскольку мы не добились нужного нам чувствительного к стремлениям и нечувствительного к одаренности распределения. Но эта цель недостижима для нас, какие бы меры мы не предпринимали, поэтому нам нужна теория "ближайшая к лучшей" (second-best). По мнению Дворкина, его схема распределения как теория справедливости является "ближайшей к лучшей", ибо она есть результат процедуры честного принятия решения. В этой процедуре к каждому относятся как к равному, и она исключает очевидные источники несправедливости, ибо никто не занимает привилегированного положения при приобретении страховки. Есть надежда, что каждый примет и признает честной компенсацию, которая будет выбрана в подобной гипотетической позиции равенства.

Может показаться, что нежелание Дворкина максимально сглаживать последствия природных недостатков означает недостаточное внимание к благополучию тех, кто оказался в невыгодном положении. В конце концов они не выбирали своих недостатков. Но если попытаться обеспечить наивысшую возможную страховку тем, кто оказался в невыгодном положении, то результатом будет "рабство талантливых". Рассмотрим, в каком положении окажутся те, кто должен платить страховые взносы, не получая при этом компенсации. "В этом случае 'теряет' тот, кто должен очень много и упорно работать, чтобы оплатить свой страховой взнос, ибо только после этого у него появится возможность найти 'баланс' между работой и потреблением, который был бы ему доступен сразу, не будь у него страховки. Если страховка достаточно велика, то она поработит застраховавшегося не только размером страхового взноса, но и в силу крайней невероятности того, что благодаря своим способностям он сможет достичь выбранного им уровня жизни, а это означает, что он должен будет работать в полную силу и ему не придется особенно выбирать, какую выполнять работу".

Тем, кому повезло в природной лотерее, придется быть как можно более продуктивными, чтобы суметь оплатить высокие страховые взносы, гипотетически выбранные ими на случай природных недостатков. Страхования из разумного ограничения, с которым согласились бы талантливые люди при выборе своего образа жизни, превратилось бы в определяющий фактор их жизни. Их таланты стали бы помехой, ограничивающей возможности их выбора, а не ресурсом, расширяющим эти возможности. В результате у более талантливых было бы меньше свободы при выборе предпочтительного для них сочетания досуга и потребления, чем у менее талантливых. Следовательно, для равной заботы о тех, кто находится в выгодном положении, и о тех, кто находится в невыгодном положении, нужно нечто иное, а не максимальное перераспределение в пользу тех, кто находится в невыгодном положении, хотя в этом случае последние будут испытывать зависть к одаренным [7].

По мнению Яна Нэрвесона, невозможность выполнения теста на зависть подрывает теорию Дворкина. Допустим, что в отличие от Джонса, способного обеспечить себе высокий доход, Смит родился с природными недостатками. Даже если мы облагаем Джонса налогом и он выполняет свои обязательства по страховке, вытекающие из нашего гипотетического аукциона, у него все равно будет более высокий доход, чем у Смита, а это незаслуженное неравенство. Как отмечает Нэрвесон, "Смит по любым меркам будет в реальном мире отставать от Джонса. Можем ли мы после этого с невозмутимым лицом утверждать, что несколько контрфактических высказываний, добавленных к набору реальных ресурсов, служат достаточной, с точки зрения серьезной теории равенства, компенсацией?". Тест на зависть не выполняется в реальном мире, поэтому, считает Нэрвесон, несколько странно утверждать, что мы обеспечили компенсацию, если добились выполнения этого теста в некоторой гипотетической ситуации.

Однако это возражение уводит нас от существа дела. Если в реальном мире мы не можем полностью уравнять условия, то неужели ничего нельзя сделать, не жертвуя нашим убеждением в том, что "распределение" природных и социальных условий носит случайных характер? Дворкин не утверждает, что его схема полностью компенсирует незаслуженные неравенства; он говорит лишь, что это лучшее, что мы можем сделать, не жертвуя нашими представлениями о справедливости. Для серьезной критики его теории нужно или показать, что можно лучше решить эту проблему, или обосновать, почему нам не следует стараться жить в соответствии с нашими представлениями о справедливости. Нэрвесон не делает ни того, ни другого.

(с) Эквиваленты в реальном мире: налоги и перераспределение

Если допустить, что модель страхования — это оправданное, хотя и не лучшее, решение проблемы уравнивания условий, то как мы могли применить ее на практике? Ее нельзя реализовать путем действительного заключения страховых соглашений, ибо предполагаемый ею страховой рынок был чисто гипотетическим. Что же тогда в реальном мире соответствует уплате страховых взносов и выдаче пособий по страховке? Ранее я уже говорил, что мы можем использовать налоговую систему для сбора страховых взносов с природно одаренных людей, а программы социального обеспечения — для выплаты страховок тем, кто из-за своих природных данных оказался в невыгодном положении. Однако по своим результатам налоговая система может только приблизительно соответствовать модели страхования. На это есть две причины.

Во-первых, на практике у нас нет возможности измерить относительные преимущества и недостатки людей. Одна из причин этого состоит в том, что, строя свои жизненные планы, люди среди прочего решают вопрос о том, как им дальше развивать свои способности. Часто одинаково одаренные люди могут в дальнейшем достичь разных уровней мастерства. Эти виды различий не заслуживают компенсации, поскольку отражают различие в сделанном выборе. Но изначально более одаренным людям легче развить свои таланты, и тогда различия в способностях будут частично отражать различия в природной одаренности, а частично — различия в сделанном выборе. В этом случае только часть различий в способностях заслуживает компенсации. Измерить эту часть крайне трудно.

Более того, невозможно до аукциона установить, что считать преимуществом. Оно зависит от того, какие навыки ценят люди, а это в свою очередь зависит от того, какие цели они ставят перед собой в жизни. Одни способности (например, физическая сила) сегодня менее важны, чем раньше, тогда как другие (например, абстрактное математическое мышление) сейчас ценятся выше. Нет никакой возможности установить — до того, как люди сделают свой выбор, — какие природные способности являются преимуществами, а какие — недостатками. Этот критерий постоянно изменяется (хотя и нерадикальным образом), но все его изменения отследить невозможно.

Как же тогда возможна справедливая реализация этой схемы страхования, если нельзя установить, какие вознаграждения обусловлены способностями людей, а какие — их стремлениями? Возможно, ответ Дворкина вызовет некоторое разочарование: мы облагаем налогом богатых, даже если кто-то стал богатым только благодаря своему усердию, не имея никаких данных от природы преимуществ, и поддерживаем бедных, даже если некоторые из них, подобно теннисисту, стали бедными в силу сделанного выбора, а не в силу своих природных недостатков. Таким образом, некоторые люди получат по страховке меньше, чем они гипотетически заплатили только потому, что благодаря своим усилиям они оказались в категории населения с более высоким доходом. А другие люди получат по страховке больше, чем заслуживают только потому, что они ведут дорогостоящий образ жизни.

Вторая трудность в применении рассматриваемой схемы состоит в том, что природные недостатки — это не единственная причина неравных условий (даже в обществе, где людям разной расовой, классовой и половой принадлежности предоставляются равные возможности). В реальном мире мы никогда не располагаем полной информацией, и поэтому тест на зависть может не сработать в силу непредвиденных обстоятельств. Из-за болезни растений садовница может в течение нескольких лет не получать урожая, что, безусловно, снизит ее доход. Однако в отличие от теннисиста она не выбирала непроизводительного образа жизни. Сокращение дохода стало результатом совершенно непредвиденной случайности, и было бы неправильно возлагать на садовницу все расходы, связанные с выбранным ею образом жизни. Если бы она знала заранее, что он обойдется ей столь дорого, она бы выбрала другой жизненный путь (в отличие от теннисиста, который предвидел все расходы, связанные с его образом жизни). Необходимо принять справедливое решение в отношении этих неожиданных расходов. Но если мы попытаемся компенсировать их по схеме страхования, аналогичной той, что использовалась в случае природных недостатков, то в итоге мы столкнемся со всеми недостатками упомянутой схемы.

Итак, есть две причины, почему недостижим идеал распределения, чувствительного к стремлениям и нечувствительного к одаренности. Нам бы хотелось, чтобы судьбу людей определял выбор, сделанный ими в начале их жизненного пути условиях справедливости и равенства. Но идея равных начальных условий включает в качестве допущений не только неосуществимую компенсацию за неодинаковую природную одаренность, но и недоступное знание о будущих событиях. Первая необходима для уравнивания условий, второе нужно для оценки расходов, связанных с нашим выбором, чтобы нести ответственность за них. Схема страхования — это ближайшее к лучшему решение этих проблем, а система налогообложения — ближайший к лучшему способ реализации этой модели. Поскольку существует дистанция между идеалом и практикой, неизбежно одни люди будут незаслуженно наказаны, оказавшись в неудачных условиях, тогда как другие получают незаслуженные субсидии для покрытия расходов, связанных со сделанным ими выбором.

Можем ли мы как-нибудь лучше реализовать схему распределения, чувствительного к стремлениям и нечувствительного к природной? Дворкин признает, что мы могли бы добиться более полного осуществления каждой их этих целей в отдельности. Однако эти цели тянут нас в противоположные стороны — чем больше мы стараемся сделать распределение чувствительным к стремлениям, тем больше вероятность того, что некоторые люди, поставленные в невыгодные условия, будут незаслуженно наказаны, и наоборот. И то, и другое — одинаково важное отклонение от идеала, и поэтому нельзя считать приемлемым решение, концентрирующееся на одной из этих целей за счет полного игнорирования другой. Мы должны использовать оба критерия, даже если в итоге ни один из них не будет выполнен полностью.

Это довольно неутешительный вывод. Дворкин убедительно показал, что при справедливом распределении следует определять, "какие аспекты экономического положения человека являются следствием сделанного им выбора, а какие — следствием преимуществ и недостатков, которые не были предметом выбора". Однако на практике его идеал оказывается "неотличимым по своим стратегическим следствиям" от теорий, подобных принципу дифференциации Ролза, в которых это различие не проводится. Гипотетические вычисления, которых требует теория Дворкина, столь сложны, а их институциональная реализация столь трудна, что преимущества этой теории невозможно реализовать на практике.

Тем не менее теория Дворкина важна. Его идея теста на зависть показывает со всей очевидностью, какой должна быть схема распределения, отвечающая основным целям теории Ролза: эта схема должна учитывать равенство людей, с точки зрения морали, должна предоставлять компенсацию за неравные условия и одновременно возлагать на индивидов ответственность за сделанный ими выбор. Возможно, имеется более подходящий механизм для реализации этих идей, чем система аукционов, программ страхования и налогообложения, которую разрабатывает Дворкин. Но если принять эти основополагающие посылки, то заслуга Дворкина состоит в том, что он прояснил их следствия для дистрибутивной справедливости.

Имеет смысл сделать небольшую паузу и окинуть взором изложенные аргументы. Вначале я рассмотрел утилитаризм, который привлекателен своим преимущественным истолкованием морали в терминах заботы о благосостоянии людей. Но, как мы видели, эта забота, будучи эгалитарной, необязательно требует максимизации благосостояния. Утилитаристская идея о равной значимости предпочтений всех людей была вполне убедительна как первая попытка выразить равную заботу о благосостоянии людей. Однако при ближайшем рассмотрении утилитаризм часто противоречит нашим представлениям о том, что значит обращаться с людьми как с равными, ибо в нем, в частности, отсутствует теория честных долей. Это дало повод Ролзу разработать концепцию справедливости, альтернативную утилитаризму. Анализируя преобладающие в обществе идеи о честных долях, мы обнаружили представление о том, что несправедливо наказывать людей за то, что является делом простой удачи, что связано с условиями, случайными, с моральной точки зрения, и неподвластными контролю людей. Именно поэтому мы требуем предоставления равных возможностей людям разной расовой или классовой принадлежности. Но это же интуитивное представление заставляет нас признать случайным распределение природных дарований людей. Это стало поводом для формулировки Ролзом принципа дифференциации, согласно которому более удачливые только тогда получают дополнительные ресурсы, когда это приносит пользу менее удачливым.

Однако принцип дифференциации — это излишне сильный и одновременно неудовлетворительный ответ на проблему незаслуженных неравенств. Он неудовлетворителен тем, что не обеспечивает никакой компенсации за природные недостатки; он является излишне сильным, ибо устраняет неравенства, отражающие различия в сделанном выборе, а не в обстоятельствах. Нам нужна теория более чувствительная к стремлениям и менее чувствительная к одаренности, чем принцип дифференциации Ролза. Теория Дворкина направлена на достижение этих двух целей. Но, как мы видели, эти цели недостижимы в чистом виде. Любая теория честных долей неизбежно будет теорией, ближайшей к лучшей. Предложенная Дворкиным схема аукционов и страхования — один из способов справедливого разрешения трений между этими двумя ключевыми целями либеральной концепции равенства.

Таким образом, теория Дворкина была реакцией на проблемы, возникшие в ролзовской концепции равенства, точно так же, как теория Ролза была реакцией на проблемы, возникшие в утилитаристской концепции равенства. Каждую можно рассматривать как попытку усовершенствовать, а не отбросить, основные интуитивные идеи, лежавшие в основе предшествующей теории. Эгалитаризм Ролза — это реакция против утилитаризма, но частично он является и дальнейшей разработкой ключевых интуитивных идей утилитаризма; то же самое можно сказать и об отношении между Дворкиным и Ролзом. Каждая из этих теорий отстаивает свои собственные принципы, обращаясь к тем самым интуитивным идеям, которые заставили людей принять предшествующую теорию.

5. ПОЛИТИКА ЛИБЕРАЛЬНОГО РАВЕНСТВА

Согласно одному распространенному взгляду на панораму политических сил, либералы занимают компромиссную позицию между более правыми либертарианцами, верящими в идеал свободы, и более левыми марксистами, верящими в идеал равенства. Предполагается, что это объясняет, почему либералы поддерживают государство всеобщего благосостояния, которое сочетает капиталистические свободы и неравенства с разнообразными уравнительными программами социального обеспечения. Но эта характеристика не точна, по крайней мере, в отношении рассмотренных мной либералов. Если они и допускают некоторые виды порождающих неравенство экономических свобод, то не потому что верят в свободу как в нечто противоположное равенству. Скорее, они полагают, что эти экономические свободы нужны для реализации их более общей идеи равенства. Один и тот же принцип, гласящий, что люди ответственны за свой выбор, побуждает либералов разрешить свободу рынка и в то же время побуждает их сдерживать рынок тогда, когда он наказывает людей за то, что не связано с их выбором. В основе признания свободы рынка и необходимости его сдерживания лежит одна и та же концепция равенства. Стало быть, либерал выступает в защиту смешанной экономики и государства всеобщего благосостояния не для того, чтобы найти компромисс между противоположными идеалами, "а для того, чтобы добиться наиболее полного осуществления на практике самого равенства".

Привела бы практическая реализация этой теории к известному нам государству всеобщего благосостояния? Трудно в точности сказать, какую именно политику предполагает эта теория. Она предлагает известное сочетание рыночных свобод и государственного налогообложения. Вместе с тем, она требует, чтобы каждый человек начинал свою жизнь, имея равную с другими долю общественных ресурсов, а это — мощный выпад против укоренившихся в нашем обществе классовых, расовых и половых различий. Для ликвидации этих укоренившихся иерархических отношений потребовалось бы проведение правительством довольно радикальной политики, включающей, например, национализацию богатства, ряд конструктивных мер, передачу предприятий в собственность работников, оплату труда домохозяек, введение общественного здравоохранения и бесплатного университетского образования и т. д. Нам пришлось бы рассмотреть эти мероприятия по очереди, чтобы установить, приближают ли они нас к результатам гипотетического аукциона, и ответ на этот вопрос очень часто будет зависеть от конкретных обстоятельств. Быть может, для реализации либерального равенства подошли бы наши современные программы перераспределения доходов, но им должно предшествовать единожды проведенное радикальное перераспределение богатства и собственности. Теория Дворкина не дает ответа на эти вопросы, она лишь устанавливает рамки, в которых их можно обсуждать.

Трудно с точностью предугадать последствия реализации теории Дворкина на практике, однако представляется несомненным, что в либерализме институциональные воззрения отстают от теоретических. По мнению Уильяма Коннолли, теоретические предпосылки либерализма совместимы с традиционными либеральными институтами, "ибо в условиях частнокорпоративной экономики роста государство всеобщего благосостояния можно считать проводником свободы и справедливости". Однако, заявляет он, потребности частной экономики идут вразрез с принципами справедливости, лежащими в основе государства всеобщего благосостояния. Для осуществления программ перераспределения государству всеобщего благосостояния нужна растущая экономика, но структура этой экономики такова, что ее рост может быть обеспечен только благодаря мерам, идущим вразрез с принципами справедливости, лежащими в основе программ социального обеспечения.

По мнению Коннолли, это привело к "бифуркации либерализма". Одно его направление сохраняет верность традиционным либеральным институтам и призывает людей умерить свои ожидания в отношении справедливости и свободы. Другое направление (к которому Коннолли причисляет Дворкина) заявляет о своей приверженности принципам, но "эта приверженность либеральным принципам во всё большей степени дополняется отходом от решения практических вопросов... этот принципиальный либерализм не чувствует себя уютно в цивилизации продуктивности, но и не готов оспаривать ее гегемонию". Думаю, это точно характеризует положение современного либерализма. Идеалы либерального равенства неотразимо привлекательны, но они требуют реформ более глобальных, чем те, которые явным образом допускают Ролз и Дворкин. Не оспаривается ими и "цивилизация продуктивности", сохранение которой предполагает увековечение, а порой и усиление укоренившихся расовых, классовых и половых неравенств.

Дворкин часто пишет так, как если бы наиболее очевидным или вероятным результатом реализации его концепции справедливости было бы увеличение числа переводных платежей между носителями существующих социальных ролей. Но его теория имеет следствием более радикальную реформу, а именно — изменение самого способа определения существующих ролей. Он признает, что в число наиболее важных ресурсов, которыми располагает человек, входят такие компоненты, как возможности профессионального роста, личного совершенствования и выполнения обязательств. Они имеют доминирующее значение не для материального вознаграждения за выполняемую человеком работу, а для социальных отношений, влекомых этой работой. Как правило, люди отказались бы от социальных отношений, которые исключают эти возможности или предоставляют одним людям более благоприятные условия их реализации, а другим — менее выгодные. В позиции равенства женщины не выбрали бы систему социальных ролей, в которой "мужские" профессии признаны лучшими и доминирующими над "женскими". И рабочие не согласились бы признать излишне подчеркиваемое различие между "умственным" и "физическим" трудом. Мы знаем, что в позиции равенства люди не выбрали бы этих ролей, поскольку эти роли создавались без согласия женщин и рабочих и, по сути, часто требовали лишения их юридических и политических прав. Например, против существующего распределения полномочий между врачами и медперсоналом выступили женщины, работающие в сфере здравоохранения, а против системы "научного управления" выступили рабочие. И те, и другие изменения приняли бы существенно иную форму, если бы женщины и рабочие располагали такой же властью, как мужчины и капиталисты.

Согласно Дворкину рост переводных платежей оправдан, ибо вполне можно предположить, что бедные пожелали бы выполнять более высоко оплачиваемую работу, если бы они вступали в рыночные отношения на равных для всех условиях. Но можно также предположить, что если бы бедные вступали в рыночные отношения на равных условиях, они не приняли бы отношений, допускающих власть и господство одних над другими. У нас есть немало свидетельств как в пользу первого, так и в пользу второго предположения. Поэтому либералам следует не только перераспределять доход между врачами и медсестрами или между рабочими и капиталистами, но следует также позаботиться о том, чтобы врачи и капиталисты не имели возможности устанавливать отношения господства и подчинения. Справедливость требует, чтобы положение людей согласовывалось с результатами применяемых Ролзом и Дворкиным гипотетических тестов не только в отношении их доходов, но и в отношении социальной власти. Уделять исключительное внимание перераспределению доходов — значит совершать "великую ошибку реформаторов и филантропов... — устранять последствия несправедливой власти вместо того, чтобы искоренять саму несправедливость".

Интересно отметить, что сам Ролз отрицает возможность реализации принципов либерального равенства в государстве всеобщего благосостояния. Он предлагает совершенно иную идею — "демократию владения собственностью" (property-owning democracy). Различие между ними было охарактеризовано им так: "Капитализм государства всеобщего благосостояния (в его общепринятой трактовке) допускает серьезное классовое неравенство при распределении материальных и человеческих ресурсов, однако стремится сгладить различия в рыночных последствиях этого неравенства через перераспределение налогов и программы переводных платежей. Демократия владения собственностью, напротив, имеет целью резкое сокращение неравенства в основном распределении собственности и богатства и обеспечение большего равенства возможностей при формировании и развитии человеческих ресурсов, поэтому в ней с самого начала функционирование рынка порождает меньше неравенств. Таким образом, два альтернативных режима представляют собой две альтернативные стратегии обеспечения справедливости в политической экономии. Капитализм государства всеобщего благосостояния принимает как данное значительное неравенство в исходном распределении собственности и дарований, а затем ex post стремится перераспределить доход; демократия владения собственностью ex ante стремится к большему равенству в распределении собственности и дарований и, соответственно, в ней меньший вес имеют последующие меры по перераспределению" [8].

Такой способ борьбы с неравенством, утверждает Ролз, будет препятствовать разделению труда, когда одни господствуют, а другие — деградируют: "никому не придется рабски зависеть от другого и быть обреченным на монотонные и рутинные занятия, притупляющие мысль и чувство".

К сожалению, Ролз не дает подробной характеристики этой демократии владения собственностью. Как отметил один из критиков, "этот аспект так и не вошел в основное содержание его концепции справедливости". Если не считать более чем умеренного предложения ограничивать наследуемые достояния, Ролз не говорит нам ничего о том, как противодействовать несправедливости в нашем обществе, и даже не дает понять, что имеется серьезная несправедливость, которой следует противодействовать. Поэтому понятно, почему большинство критиков считают, что Ролз предложил "философскую апологию эгалитарной разновидности государства всеобщего благосостояния".

По мнению Дворкина, эгалитарную посылку, лежащую в основании ролзовской (и его собственной) теории, "нельзя отбросить во имя другого более радикального понятия равенства, поскольку такового не существует". На деле, видимо, эта посылка имеет более радикальные следствия, чем признают Дворкин и Ролз, — следствия, которые нельзя согласовать с традиционными либеральными институтами. Вполне может быть, что полная реализация ролзовской или дворкинской идеи справедливости приблизила бы нас к рыночному социализму, а не к капиталистическому государству всеобщего благосостояния. Возможно, она подвела бы нас к радикальным изменениям в отношениях между полами. Государство всеобщего благосостояния не положило конец растущей феминизации бедности, и если эта тенденция сохранится, то в 2000 г. в Америке ниже черты бедности окажутся только женщины и дети. Излишне добавлять, что ни в исходной позиции Ролза, ни при аукционе Дворкина такое неравномерное распределение не должна быть следствием свободно принятых решений. Однако ни тот, ни другой теоретик ничего не говорят о том, как устранить это систематическое обесценивание социальной роли женщин. Ролз, по сути, определяет свою исходную позицию (как собрание "глав семей") и принципы распределения (как измеренный "семейный доход") таким образом, что вопросы справедливых отношений внутри семьи по определению исключаются из рассмотрения. Из всех вопросов, от решения которых отстранились современные либералы, неравенство полов — самое серьезное упущение, с которым либеральные институты, кажется, менее всего способны справиться.

Стало быть, отношение между современной либеральной теорией и традиционной либеральной политикой неясно. В ряде аспектов они оказались оторванными друг от друга. Либерализм часто, в противовес радикальной и критической теории, называют "господствующей" политической теорией. В одном отношении эта характеристика точна, ибо Ролз и Дворкин пытаются сформулировать идеалы, которые, как они полагают, образуют моральную основу нашей либерально-демократической культуры. Но в другом отношении эта характеристика не точна, ибо она предполагает, что либеральные теории должны всецело оправдывать господствующую либеральную политику и всецело отвергать политические программы, разрабатываемые в других традициях. Было бы неверно полагать, что представленное мной описание либерального равенства обязательно согласуется с любым либеральным институтом и обязательно направлено против любой социалистической и феминистской программы.

Бытует мнение, что поскольку либералы поддерживают более радикальные реформы, то они отказались от своего либерализма. Это крайне узкий взгляд на вещи, особенно если учесть исторические связи между либерализмом и радикализмом. Вместе с тем, это ошибочное мнение, ибо как бы далеко ни уводили нас либеральные принципы от традиционной либеральной политики, они безусловно остаются либеральными принципами. В этом разделе я попытался обосновать, что либералам следует всерьез подумать о выборе более радикальной политики [9]. В последующих главах я постараюсь показать, что радикальным теоретикам следует всерьез подумать о принятии либеральных принципов. Я постараюсь показать, что точно так же, как либеральная политика часто оказывает плохую услугу либеральным принципам, так и радикальные принципы часто оказывают плохую услугу радикальной политике.

Примечания

[1] Ролз предлагает несколько дополнительных аргументов в пользу своих принципов справедливости. Например, Ролз обосновывает, что его принципы удовлетворяют требованиям "гласности" и "стабильности" в большей мере, чем альтернативные теории справедливости. Принципы справедливости должны быть всем известны и легко применимы на практике, а соответствующее чувство справедливости должно быть стабильным и "самоподдерживающим" (например, "груз обязательств" не должен быть слишком тяжелым). Ролз иногда придает важное значение этим аргументам в обосновании своей теории, но поскольку они не формулируют определенной теории справедливости, они носят вспомогательный характер по отношению к двум основным, изложенным нами, аргументам. Краткое изложение вспомогательных аргументов см. в кн.: Parekh В. Contemporary Political Thinkers. Martin Robertson: Oxford, 1982.

[2] Именно это обвинение в несправедливости традиционного естественного состояния отделяет Ролза от другой традиции в разработке с теории договора, идущей от Гоббса к таким современным теоретикам, как Давид Готнер и Джеймс Бьюкенен. Подобно Ролзу, они надеются вывести принципы, регулирующие социальную жизнь, на основе идеи соглашения, заключенного в исходной позиции. Однако, в отличие от Ролза, соглашение в их трактовке имеет целью достижение не справедливости, а взаимной выгоды, и поэтому исходная ситуация допускает, а по существу, неизбежно отражает существующие в реальном мире различия в умении людей торговаться. Я рассмотрю этот второй подход к теории договора в главе 4, где, в частности, речь пойдет о том, следует ли вообще считать теории о взаимной выгоде теориями справедливости.

[3] Ролз отмечает, что выбор принципов справедливости в исходной позиции отличается в одном принципиальном отношении от случая разрезания пирога, когда неизвестно, кому какой кусок достанется. По его мнению, в первом случае мы имеем пример "чистой процедурной справедливости", а во втором — пример "совершенной процедурной справедливости". И в том, и в другом случае предполагается, что справедливый результат гарантирует сама процедура. Однако в первом случае нет "независимого и уже заданного критерия справедливости", тогда как во втором случае такой критерий имеется. Но это различие является преувеличенным, поскольку, как мы увидим дальше, существует несколько "независимых и уже заданных критериев" для оценки результатов выбора в исходной позиции. В любом случае оба примера имеют общий признак, на который я хотел бы обратить внимание читателей: и в том, и в другом примере неведение выступает условием непредвзятого решения.

[4] Ролз отрицает какое-либо существенное сходство между его контрактуализмом и позицией идеального сторонника Хэйра. Как отмечает Бэрри, это отрицание "кажется простым сотрясением воздуха". Стоит только пожалеть, что Ролз преувеличивает различие между его теорией и теорией Хэйра, ибо это преувеличение не в пользу теории Ролза.

[5] Это возражение выдвинуто Бэрри и Сеном, хотя они ошибаются, объясняя эту проблему приверженностью Ролза к использованию первичных благ для описания наименее обеспеченного положения. В действительности же проблема заключается в неполном использовании Ролзом идеи первичных благ, т. е. в его произвольном исключении природных первичных благ из списка, соответствующего наименее обеспеченному положение. Ролз обсуждает идею компенсации за природные недостатки только в рамках рассмотрения "принципа исправления", согласно которому компенсация призвана устранить прямые последствия физических или умственных недостатков и тем самым создать равенство возможностей. Ролз справедливо отвергает эту идею как одновременно неосуществимую и нежелательную. Но почему бы не считать компенсацию способом устранения незаслуженного неравенства в отношении всех первичных благ. Компенсация расходов, связанных с природными недостатками людей, которые их не выбирали, должна быть выполнена не для того, чтобы эти люди могли на равных условиях конкурировать с другими, а для того, чтобы они могли иметь такие же возможности для ведения удовлетворительного образа жизни.

Согласно некоторым авторам Ролз в действительности поддерживает компенсацию за природные недостатки, но трактует ее не как вопрос справедливости. Он считает наши обязательства перед людьми с природными недостатками "долгом милосердия" или "требованием морали". Вместе с тем, обязательства перед людьми с природными недостатками — это не вопрос простой благотворительности; их выполнение в обязательном порядке должно отслеживаться государством, но в то же время они не выражают и требования справедливости. Согласно Погжу и Мартину теория справедливости Ролза касается "фундаментальной справедливости", тогда как компенсация людям с природными недостатками имеет отношение к "всеобщей честности вселенной". К сожалению, ни тот, ни другой автор не разъясняют ни этого различия, ни того, как оно согласуется с подчеркиваемой Ролзом необходимостью "сглаживания последствий природной случайности и социальной фортуны". Например, по мнению Мартина, сглаживание последствий различающихся природных способностей — это вопрос фундаментальной справедливости, в то время как сглаживание последствий природных недостатков — это вопрос милосердия. Не вполне понятно, как в рамках ролзовского подхода можно обосновать такое различие. (С точки зрения Брайна Бэрри, это ограничение оправданно только в том случае, если Ролз полностью откажется от идеи справедливости как равного внимания и примет гоббсовскую трактовку справедливости как взаимной выгоды).

[6] Нет ничего невозможного в том, что люди будут возражать, даже если выполняется тест на зависть. Тест на зависть ничего не говорит о благополучии людей, поэтому вполне возможно, что из двух одинаково одаренных людей один будет чувствовать себя несчастным, а другой — счастливым. Тест на зависть говорит нам лишь о том, что несчастный человек был бы еще более несчастным, если бы вместо своего набора ресурсов имел ресурсы другого человека. Представьте себе человека, который угрюм и неразговорчив независимо от того, какими средствами он располагает и на какой успех рассчитывает в своих планах. В этом случае выполнение теста на зависть не будут одинаково выгодным для каждого из этих людей. Поскольку несчастный человек не способен справиться со своей врожденной раздражительностью, он мог бы претендовать на дополнительные ресурсы. (С другой стороны, поскольку ex hypothesi его несчастье связано не с имеющимися у него средствами, то неясно, можно ли поправить его беду каким-либо перераспределением).

Этот пример свидетельствует о неадекватности простой типологии Дворкина, склонного все относить или к стремлениям (которые для него лишь иное название важных личностных выборов) или к ресурсам (которые он трактует как условия, не подлежащие выбору). Но имеются характеристики личности или психологические предрасположенности (например, раздражительность), которые не так-то просто отнести к той или иной категории, но которые влияют на величину пользы, извлекаемой людьми из социальных ресурсов. Хотя у меня нет возможности проанализировать более глубоко эти случаи, я полагаю, что они (наряду со случаями пристрастий) лишь усложняют цели и методы теории Дворкина, а не подрывают ее. (По мнению Дворкина, пристрастия и врожденную угрюмость можно считать природным недостатком, от которого нужно было бы страховаться наряду с другими видами умственной и физической недееспособности).

[7] Помимо игнорирования обстоятельств и стремлением их уравнять, возможны и промежуточные решения, аналогичные схеме страхования Дворкина. Одним из таких возможных решений является предложенная А. Сеном схема "равенства способностей" (equality of capacities), которой придерживается и Ролз в вопросе о людях с физическими и умственными недостатками. Сен предлагает выплату пособий людям с природными недостатками, но эти пособия выплачиваются, только если речь идет об "основных способностях", они не предполагают полного уравнивания условий, которое Дворкин отвергает как неосуществимое. В какой мере это возможно и насколько эта схема по своим результатам будет отличается от схемы страхования Дворкина, сказать трудно.

[8] Если, по мнению Дворкина, для справедливого распределения потребовалось бы большее перераспределение богатства, чем обеспечивается в настоящее время, то для Ролза справедливое распределение потребовало бы меньшего перераспределения. Видимо, он считает, что при демократии владения собственностью рыночные доходы будут согласовываться с принципом дифференциации, а, по сути, будут соответствовать и дворкинскому чувствительному к стремлению и нечувствительному к одаренности распределению. Поэтому он выступает против прогрессивного подоходного налога и глобального перераспределения рыночных доходов. Видимо, подобно Миллю, Ролз полагает, что социальное обеспечение "имело бы мало смысла", если бы "собственность была распределена удовлетворительным способом". Так, если Дворкин отрицает необходимость равного распределения собственности, то Ролз отрицает необходимость справедливого перераспределения доходов. Ибо даже в его демократии владения собственностью будут сохраняться как незаслуженные различия в рыночных доходах, вызванные различиями в природной одаренности людей, так и незаслуженные различия в потребностях, связанные с природными недостатками и другими неудачными обстоятельствами.

Это указывает на другое интересное различие между Ролзом и Дворкиным. Ролз полагает, что на практике принцип дифференциации будет совпадать с дворкинским чувствительным к стремлениям и нечувствительным к одаренности распределением, поскольку сам рынок ведет к такому распределению. И Дворкин считает, что его схема распределения на практике будет совпадать с принципом дифференциации Ролза, но по той причине, что ни рынок, ни правительство не способны установить, где проходит граница между дарованиями и стремлениями. Получается, что каждый из них убежден в совпадении их теорий на практике, но находит тому противоположные объяснения.

[9] Прежде всего я хотел показать, что либеральное эгалитарное представление об идеально справедливом обществе предполагает решение довольно радикальных задач. Другой вопрос — следует ли либералам прибегать к радикальным средствам при решении этих задач. Со всей очевидностью можно сказать, что в этом вопросе Ролз и Дворкин являются реформистами, а не революционерами. И тот, и другой убеждены, что уважение к свободе людей имеет приоритетный характер и накладывает ограничения на способы достижения справедливого распределение материальных ресурсов. У меня нет возможности обсуждать здесь этот вопрос, хотя позиция Ролза и Дворкина представляется мне довольно произвольной и необоснованной, если принять во внимание мотивы тех, кто участвует в заключении договора.

Kymlicka W. Contemporary Political Philosophy: Introduction. Clarendon Press, 1990, p. 50—94. © by Beveriey Slopen Literary Agency. Toronto.

Пер. .
Уил Кимлика. Либеральное равенство // Современный либерализм. М., 1998. С. 138-190