Модернизации в России: история и современность (стр. 2 )

С 1679 по 1731 г. государство непосредственно собирало налоги со всего населения путем подворного обложения. В 1731 г. помещики получили право на сбор подушной подати со своих крестьян, то есть устранили прямую фискальную связь государства с основной частью населения. В 1741 г. была разорвана символическая прямая политическая связь крестьян и власти: отменена присяга помещичьих крестьян на верность вступающему на престол государю. С 1746 г. привилегия покупать крепостных закреплена за дворянами, другим сословиям покупка крепостных была запрещена. В 1760 г. помещикам было разрешено ссылать крестьян в Сибирь на поселение с зачетом их за рекрутов. Иными словами, государство передало часть своих функций по системе наказаний.

С 1761 г. помещики лишили крестьян экономической правоспособности: помещичьим крестьянам было запрещено выдавать векселя и вступать в поручительство. С 1765 г. помещики получили право ссылать крестьян за проступки на каторжные работы. В 1762 г. впервые в истории России дворяне освобождались от обязательной 25-летней гражданской и военной службы, но крестьяне не освобождались от крепостной зависимости. Жалованная грамота дворянству 1785 г. закрепила за ним монопольное право владеть землей и крепостными. При этом земля впервые передавалась помещикам в частную собственность. Таким образом был нарушен негласный социальный договор (см.: Кульпин 2008а), что было вопиющей социальной несправедливостью.

Ловушка социальной несправедливости

Казалось бы, следующий цикл реформ начался с того, на чем остановился первый, – с освобождения крестьян от крепостной зависимости. Однако родовая травма узурпации государства одним социальным слоем стала препятствием на пути перехода к европейской системе взаимосвязанных основных ценностей. Дворяне получили землю в частную собственность в нарушение неформального социального договора взаимного служения: для того, чтобы государство могло служить народу (крестьянам), крестьяне должны служить помещикам – слугам государевым. То, что получено во временное пользование, не может быть собственностью по определению. Естественным собственником земли по логике вещей должен быть не временный владелец, но постоянный, не помещик, но крестьянин. Положение усугублялось тем, что законы не были едиными для всех. Город жил по законам, деревня – по традициям (обычаям). Земля у помещиков и горожан была в частной собственности, у крестьян – в коллективной.

Великие реформы преследовали цель модернизации лишь одного из двух субэтносов России – дворянско-городского, который воспринял умонастроение модернизации, и в целом к моменту Февральской революции города завершили процесс модернизации по европейскому образцу, где действовала связка «знания – частная собственность – закон». Второй субэтнос – крестьянский – до Столыпина не участвовал в этом процессе. Там не было умонастроения престижа знаний, не было частной собственности и охраняющего ее закона.

Обязательство выплаты выкупных платежей за землю государству общиной, а не отдельными крестьянами освободило крестьян от помещиков, но поставило их в не меньшую, а нередко и большую зависимость от общины, что имело негативные следствия. Община гарантировала выживание членов распределением земли по едокам. Система перераспределения наделов в числе других причин провоцировала демографический рост, хищническую эксплуатацию земли, обнищание деревни и девиантное поведение населения (см.: Кульпин 2010; Кульпина 2010).

пытался, но не успел, не смог форсированно привить крестьянству городское умонастроение и тем самым сделать умонастроение всего населения России единым, но решительные шаги в этом направлении были сделаны. Реформы Столыпина, прежде всего образования (с целью быстрого достижения всеобщей грамотности), освобождение крестьян от крепостной зависимости от общины, отмена сословных привилегий, мощная государственная поддержка стихийного массового переселения крестьян на новые земли[17], не дали должного результата из-за начавшейся Первой мировой войны и неисправимого традиционного стремления самодержавия ограничить инициативу общества. Особенно это было видно в важнейшей для огромной России области модернизации – строительстве железных дорог. Как пишет Д. Орешкин, «9 мая 1913 г. Совет съездов представителей промышленности и торговли представляет официальный доклад по вопросам коренного улучшения транспорта за подписью члена Государственного совета Н. Авдакова и управляющего делами барона Г. Майделя. Доклад констатирует, что дорожная сеть опасно отстала от роста населения и хозяйства, в связи с чем нагрузка на нее (в пудо-верстах) за последние 10 лет возросла на 84,6 %. Дальнейший рост экономики требует к 1920 г. увеличить протяженность сети до верст. Это, в свою очередь, означает необходимость вводить по 5000 с лишним верст пути в течение 8 лет. Там же недвусмысленно сказано про “искусственный тормоз развития” из-за стремления правительства взять процесс под монопольный контроль: “Если дело пойдет так и дальше, то мы, очевидно, не справимся со всеми грузами, которые будут предъявляться к перевозке, и страна, естественно, будет охвачена кризисом, тем более тяжелым, что он будет вызван искусственно <…> Несмотря на то что частная инициатива затрачивает огромные суммы на производство изысканий, самое удовлетворение ходатайств о сооружении дорог дается чрезвычайно скупо <…> Правительство в этом деле действует крайне вяло, а это угрожает насущнейшим интересам страны”. На языке цифр дело выглядело так. К 1910 г. железнодорожная сеть России общей протяженностьюверсты включалаверсты казенных дорог и 19 920 верст частных. По данным Авдакова, который ссылается на официальные материалы МПС, в 1913 г. казна проектирует на ближайшие годы строительство всего 9000 верст пути, тогда как частные предприниматели за свой счет уже вложились в изыскания и проектированиедополнительных верст, что с гарантией покрывает обозначенный в докладе дефицит сети к 1920 г. Однако правительство не хочет, не может допустить, чтобы более половины железных дорог России оказались в руках частников. Пусть рост будет в 5 раз меньше, но зато свой, казенный…» (Орешкин 2012).

С началом Первой мировой войны обеспечение промышленными изделиями населения в прежних объемах стало невозможным. С захватом Германией Польши в самом начале войны Россия лишилась главного очага легкой промышленности страны, а со вступлением в войну Турции на стороне Германии оказалась в условиях внешнеэкономической блокады. Экономические контакты с союзниками не могли компенсировать товарный дефицит. Они осуществлялись через Архангельск (позднее была проложена колея в Мурманск), куда корабли союзников плыли через частокол германских подводных лодок или более безопасно – через Дальний Восток по самой протяженной в мире одноколейной Транссибирской магистрали. Незавершенность индустриализации вызвала острый дефицит промышленных товаров, что порождало недовольство населения, находившем свое выражение в обострении отношений между двумя субэтносами России.

Напряженность отношений двух субэтносов вылилась в противостояние Гражданской войны. В войне победили приверженцы крестьянского умонастроения, для которых оказалась приемлемой специфическая русская форма марксистской идеологии. Далее новая элита, пришедшая к власти после Гражданской войны, стала управлять страной более самодержавно, чем царское самодержавие. Она подвергла жесточайшему физическому и моральному прессу городской субэтнос, уничтожила мировоззрение традиционного крестьянства и привела его в условиях сверхэксплуатации к моральной и физической деградации. На средства, полученные за счет рабской эксплуатации колхозного крестьянства и городских слоев населения, советская власть продолжила процесс модернизации, завершив его перед Второй мировой войной. Завершение начальной индустриализации позволило СССР за счет колоссального напряжения общества выйти на паритетный технологический уровень с ведущими европейскими державами, что обеспечило победу советского народа в Великой Отечественной войне с Германией.

Победа в войне способствовала моральному подъему, а послевоенное развитие (эпоха, получившая название «оттепели») сплотило народ общей культурой и новыми едиными представлениями о мире и о себе, отличающимися от представлений прошлых субэтносов. В это непродолжительное время впервые в истории России возникло умонастроение опережающей модернизации, нашедшей свое отражение в ряде технологических достижений. Сохранение же этого умонастроения было невозможным без демократизации общественной жизни – политической и экономической. Демократизация объективно вела к самоорганизации общества и смене прежней элиты. Хотя в связи с последовавшим быстрым отставанием СССР от развитых стран в условиях технологической перестройки в мире необходимость модернизации была очевидной, элита остановила процесс демократизации, что вызвало исчезновение умонастроения модернизации и прекращение массового процесса поиска новых технологий. Но в то же время она осознала необходимость кардинальной смены системы основных ценностей: свободного труда, эквивалента (рыночных отношений), частной собственности и охраняющего ее закона.

Бюрократическая элита пошла на политическую демократизацию, закончившуюся падением режима в условиях еще неразвившегося процесса самоорганизации общественных слоев и групп населения. В это время единственно самоорганизованной частью населения оказалась криминальная, которая пыталась захватить власть и собственность и оказала решающее влияние на умонастроения и культуру всего общества[18]. В то же время пошел быстрый процесс самоорганизации как социального слоя старой бюрократической элиты, ставшей новой бюрократией, усвоившей элементы криминальной культуры.

В условиях крайней инфантилизации общества, что является ее характерной чертой во все времена, но в нынешнее особенно (см.: Олейников 2007; 2010; 2012а; 2012б), кажется, что в России модернизация реальна и необратима лишь при блокировании возможности захвата государственной власти какой-либо организованной социальной группой или слоем. Если такой блокировки нет, то бюрократия приватизирует власть-собственность практически по одной и той же схеме: кто чем владеет, тот то и делает своей собственностью. А далее по Максу Веберу: бюрократия обладает свойством угнетения любой инициативы общества и общество начинает развиваться по пути стихийного самотека.

Перспективы стихийного самотека

Стихийный самотек это – «плыть по течению», не разрабатывать и не проводить в жизнь целевые программы развития, предоставить все «воле судеб». Для сегодняшней России это означает – удовлетвориться тем положением, в котором она находится сейчас, статусом «энергетической державы». Но если Россия останется лишь «энергетической державой», то для ближайшего будущего это означает, что Россия утверждается в положении сырьевого придатка развитых стран. В таком качестве она оказывается заложницей процессов, ей неподвластных, чреватых потерей её природных богатств[19]. А в этом случае в перспективе Россия обречена стать второстепенной развивающейся страной, борющейся за свою территориальную целостность с неочевидным результатом, весь выбор которой будет состоять в возможности присоединения к одной из трех мир-систем.

В XXI в. четко обозначились три мир-системы. Это – США, с их ныне недостижимым для других экономическим и научным потенциалом, Китай, громадное и политически эффективно организованное население которого позволило стране стать всемирной мастерской, и, наконец, объединенная Европа, сочетающая в себе достоинства США и Китая. Остальные страны находятся в процессе выбора своего места в каком-нибудь из трех миров. Исключение составляет Индия – претендент на формирование в будущем четвертого мира[20].

Кризис поставил принципиальный вопрос: каким Россия выйдет из него? Лишенной потенций дальнейшего развития или приобретя такие потенции? Способна ли Россия в принципе осуществить модернизацию, а если способна, то какой должна быть эта модернизация? По рецептам развития Запада или иной? Эти проблемы, если и обсуждаются, то вяло.

О чем же говорят? О том, что как бы не осуществлялась модернизация, изменения требуют от каждого индивида и общества в целом преодоления устоявшихся стереотипов, формирования новых, реформирования экономики, социальной структуры в условиях, когда немедленная отдача от каждодневной рутинной работы является редким исключением из общего правила. Иными словами, необходима осознанная готовность принести интересы личности в жертву интересам развития общества в целом. Поиск национальной цели, которая оправдывала бы такую жертвенность, несмотря на явные стимулы к этому, создаваемые властью в постсоветский период, не увенчался успехом. Понять, почему поиск был безуспешным, – можно. Перечень апробированных национальных идей или целей, в принципе, невелик. В ХХ в. национальная цель, если она не была обусловлена объединяющей всех внешней опасностью, как правило, сопрягалась с доктриной национального превосходства, носящей либо агрессивный, императивный характер (от пресловутого Deutschland uber alles, до требования отказа от своей прежней родины при принятии гражданства США), либо культуртрегерский: «следуй за мной и добьешься успеха» (США). Наша страна долго жила идеей объединения всех народов во всемирный союз под эгидой ее коммунистической элиты (не случайно на гербе СССР был изображен Земной шар), а сейчас аналогичной идее подчинена политика США. Такая идея, как правило, внутренне эффективно консолидирует общество, но не срабатывает «на экспорт». В свое время, в СССР попытка представить в качестве внешнего врага Запад в целом и США, как его лидера, не встретила поддержки ни у элиты, ни у большинства населения, как не встретил поддержки и солженицынский призыв сосредоточиться на внутреннем обустройстве страны.

Отсутствие, все равно как это называть, национальной идеи или цели привело тот ведущий социальный слой, который исторически принято называть в России образованным обществом, в состояние глубокой растерянности, что выразилось в отсутствии предложений относительно путей дальнейшего развития, и прежде всего – конкретных проектов, которые могли бы стать предметом широкого обсуждения (хотя бы – в оппозиционных органах печати). Без такого обсуждения идей и возможностей их практической реализации желаемая модель будущего не может стать реальностью[21]. В здоровом обществе конструктивная оппозиция не только критикует правительство, но ищет, обсуждает и предлагает пути решения проблем на консенсусной, компромиссной основе, принципиально не противоречащей коренным интересам подавляющего большинства социальных слоев. В сегодняшней российской реальности таких предложений мы не видим. В настоящее время политическая элита и общество страны де-факто реализуют сценарий стихийного самотека, в перспективе ведущего к добровольному уходу России с политической и цивилизационной карты мира.

Перекресток трех дорог

Глобализированная Планета состоит из трех миров, различающихся по критерию цивилизационной идентичности и однопорядковых по численности населения и территории: США (новая цивилизационная общность), Китай и Европа. Все остальные страны Планеты, как и Россия, поставлены перед необходимостью выстраивать собственную идентичность, исходя из этих трех предложений, и осуществлять свою модернизацию в соответствии с избранной целевой идентичностью. На вопрос: кто нам ближе ментально, культурно, духовно – американцы, европейцы или китайцы, однозначно ответить невозможно. Идея мессианства и интернационального общества, с которой идентифицируют себя США, имеет глубокие корни и в прошлом нашей страны. С Китаем нас сближает примат государства над личностью [см. Кульпин 1995; 2008а; 2008б]. С Европой – давние связи и процесс вестернизации Российской империи. Над нами довлеет прецедент петровской модернизации, успешность которой в устоявшемся общественном мнении неправомочно, но неразрывно связана с вестернизацией страны. Согласно этой убежденности все наши беды оттого, что наше общество до сих пор не сформировало, не приняло в целостном виде буржуазные этические ценности. Но даже в случае с Европой разделяющие нас и европейцев ценности подобны бездонной пропасти. С другой стороны, на примере Китая, Японии, Юго-Восточной Азии мы наблюдаем сегодня, что развитие может идти и при условии сохранения системы основных традиционных ценностей цивилизации путем заимствования лишь некоторых элементов культуры иной цивилизации. Такого же рода примеры мы можем увидеть и в нашей истории.

В итоге почти 15-летнего исследования [см Кульпин, Клименко, Пантин, Смирнов 2005], как личного, так и коллективного (в частности, в рамках четырех исследовательских проектов РФФИ и РГНФ), автор пришел к выводу, что Петр I открыл для России возможность развития, но, вопреки обыденному мнению, широко разделяемому и в научных кругах, – не по европейскому пути. Хотя в области техники, а затем и всей культуры Петр I «двинул» Россию в Европу, но в ментальной сфере возвел непреодолимые преграды на этом пути. При нем завершилось сложение основных ценностей российской цивилизации, как целостной идеальной конструкции, неосознанно, но императивно действующего цивилизационного культурного проекта. В этом проекте такие основополагающие ценности европейской цивилизации, как личность, свобода, солидарность, труд, эквивалент, частная собственность, закон не нашли себе места в ряду главных ценностей российской цивилизации, а попытки их внедрения в ходе Великих реформ XIX в. завершились кровавой Гражданской войной, продолжавшейся в измененном виде вплоть до падения СССР.

По основополагающим критериям мы – не европейцы. Если бы мы были европейцами, как декларирует элита и утверждает в социологических опросах большинство населения России, то мы должны были бы стремиться объединиться с Западной Европой, как в недавнем прошлом это сделали граждане стран Восточной Европы и прибалтийских республик СССР, однозначно решив эту дилемму. Причем до текущего глобального кризиса такое решение находило безоговорочную поддержку большинства населения этих стран, и не только представителей титульных наций, но тех, кого объединяли общим наименованием «русскоязычные». Ту же цель в свое время поставила перед собою украинская элита и также нашла поддержку у большинства населения, правда с существенной оговоркой: жители Украины, в большинстве своем, хотели бы войти в Европу без вхождения НАТО, что в их понимании означало противостояние России. Не исключено, что такова же позиция и большинства граждан Белоруссии.

Европа готова принять в свои ряды далеко не любую из желающих этого стран. Не один десяток лет Турция безуспешно стучалась в полуоткрытые двери Евросоюза, пока, наконец, сегодня они решительно закрылись. Но Россия – не бедная ресурсами страна с исламской историей. Для многих европейцев, если не в сознании, то в подсознании перспектива расширения Европы от Атлантики до Тихого океана обладает притягательной силой. Главное – в другом: хотим ли мы стать частью Европы?

Конечно, процесс вхождения в объединенную Европу не прост, требует большой кропотливой рутинной работы поиска взаимоприемлемых компромиссов. Но, если бы мы решились на вхождение в Европу, то не были бы первыми на этом пути. Проблема определения результирующей приобретений и потерь стояла перед всеми странами, вошедшими в ЕЭС, и решалась путем компромиссов, нахождение которых требовало усилий и времени. Но самое главное все же было в том, что цель ставилась и достигалась. В России вхождение в Европу и НАТО по сути дела не рассматривается и не ставится на обсуждение ни в правительственных кругах, ни в оппозиции. Нет попыток инициирования общенародной дискуссии и решения вопроса путем референдума, как это, по-видимому, будет на Украине. А ведь сама постановка практической задачи вхождения России в объединенную Европу стала бы одним из важнейших показателей предпочтений образованного общества и народа, реальным оселком для проверки не только нашей идентичности, но и желания ее изменить. А изменение в этом случае означает выход из состояния убийственного для следующих поколений россиян самотека.

Сегодня Европа получает неоспоримые выгоды от ликвидации барьеров общения между странами. При правильной политики вхождения в объединенную Европу мы можем извлечь значительные выгоды для развития нашей страны. Основные наши природные богатства сосредоточены в Сибири. Если мы не сможем освоить их самостоятельно, а вывод об этом в условиях стихийного самотека можно сделать практически однозначный, мы должны будем либо осваивать их совместно с Европой, либо «уступить» Сибирь США или Китаю [см. Кульпин 2008а].

Исходя из нашей истории и ментальности народа, вариант совместного освоения Сибири с Европой выглядит наиболее предпочтительным. При этом возможно внутреннее объединение со славянскими народами, с которыми не только культурный, но языковый барьер невысок. Выгоды такой экономической интеграции несомненны, особенно с самой большой славянской страной Европы – Польшей. В прошлом активное участие польского служилого дворянства в составе русского чиновничества было важным фактором освоения новых территорий империи, а взаимодополнительность польской легкой промышленности и тяжелой индустрии центральных и южных регионов России – фактором быстрой индустриализации дореволюционной России. А потеря в ходе Первой мировой войны Польши и вступление в войну Турции на стороне Германии означало экономическую блокаду России, ставшую катализатором революции и Гражданской войны. Наш магистральный путь вхождения в Европу видится в превращении славянских народов в наших главных сторонников через выявление взаимных интересов и неустанное шаг за шагом расширение и укрепление политических, экономических и культурных связей России со славянскими странами Европы.

Но если мы принципиально не хотим стать частью Европы, то что нас ждет при движении в фарватере США или Китая?

Китайцы с древнейших времен убеждены, что их страна – центр мира и в потенции объединитель всей Планеты. Срединное государство, окружено «варварами» до тех пор, пока те не осознали необходимость и предпочтительность добровольного вхождения в Поднебесную. Китай – сверхдержава во всей своей истории. Сверхдержава, открытая для всех стран, народов, представителей всех конфессий. Это единственная страна, в парламенте которой идет синхронный перевод с китайского на китайские языки для народов вошедших в Китай, пользующихся общим письменным языком и сохранивших национальные устные. Присоединив часть глобализированного мира – Гонконг (на очереди Тайвань), Китай использует его как «черную дыру», через которую втягивает в себя экономику Планеты, осуществляя идею мирного (это следует специально подчеркнуть) объединения всей Земли, исходя из предпочтительности добровольного вхождения стран и народов в Поднебесную. Для вхождения в эту сверхдержаву никогда в прошлом не было ограничений ни национальных, ни расовых – достаточно приобщения к китайской культуре, весьма совершенной и утонченной, имеющей огромные потенции нахождения взаимоприемлемых социальных и политических компромиссов. Нельзя исключить возможность вхождения всех стран мира в Срединное государство уже в текущем столетии, поскольку только в китайской традиции были найдены ответы на многие вопросы, в частности, на экологические вызовы будущего [см. Кульпин 1990]. Но наше образованное общество, даже в состоянии крайней растерянности не может отказаться от своей культуры и ментальности в пользу китайских, как бы совершенны они ни были. На подсознательном уровне в нас сидит иррациональный страх перед страной, ментальность которой исключает насилие.

Для лидера Запада – США нет сомнений, что успешная модернизация возможна только по его рецептам[22], поскольку его путь развития – универсальный образец, и потому ни для кого нет иной возможности, кроме как принять за эталон образ жизни Соединенных Штатов и устранить все не соответствующее ему. Индикатором данного положения дел является, в частности, процедура принятие гражданства США. Она не связана с национальными, расовыми или конфессиональными ограничениями, но сопряжена с официальным клятвенным отказом от защиты интересов родины – страны исхода эмигранта. Стать гражданином США, нельзя иначе, как забыв (предав?) свою родину. В отличие от Китая США – закрытая страна, способная принять в себя не страны и народы, но отдельных индивидов, причем в чрезвычайно ограниченном количестве. Это означает, что в отличие от Китая США требуют следования за собой, добровольного ограничения суверенитета и, образно говоря, выполнения условий клана, но не позволяют вступать в сам клан. Следование за США приносит многим странам неоспоримые выгоды, но американская политика и высокомерие ее граждан подсознательно разделяют людей (и страны) на первосортных (США и их граждане) и второсортных (все остальные), что вызывает в разной степени отчуждение во всем мире от США.

На сегодня эталону США в той или иной степени не соответствует любая другая страна мира, но мир, тем не менее, развивается. На наших глазах ряд стран Восточной Азии осуществили модернизацию, без должной демократизации по лекалам Запада. Однако наше образованное общество убеждено, что этот опыт для нас не имеет ценности. Между нами де и европейцами, в отличие от жителей стран Азии, нет коренных различий, и мы, в общем и целом, движемся в русле западной цивилизации. И тот факт, что последствия следования советам консультантов Запада в целом и США, в частности, в 1990-е годы оставили у россиян тяжелые воспоминания, в расчет не принимается.

История не имеет сослагательного наклонения, и неизвестно с какими потерями общество могло бы осуществить переход к рынку и демократии от тоталитаризма, двигаясь по другой исторической траектории. Не исключено, что издержки могли бы быть много большими, не случайно, приносимые обществом жертвы воспринимались им, как меньшее зло по сравнению с гражданской войной и утратой государственности. Однако в нашем обществе сохранилась обида на Запад, который не помог или плохо помог нам тогда, когда мы шли к нему с распростертыми объятиями, и вопрос «а могло ли быть иначе?» до сих пор актуален для нас, как и легитимизация возможности иного пути развития. Но как только заходит речь о «своих» рецептах развитии, подавляющее большинство научного сообщества в принципе отвергает специфику, отличие России от Запада, подсознательно «свой», «особый» путь видится как продолжение негативов отвергнутого коммунистического прошлого. В сухом остатке разноречивых мнений остается одно общее положение: модернизация невозможна без демократизации. При этом практически наложены негласные «табу» на вопросы: а могло ли наше общество в целом стать западным и насколько надо становиться демократическим ради модернизации?

Итак, при выборе одной из трех мир-систем, путь вхождения в Европу виден на примере близких соседей, конкретен и не связан с отказом от собственной идентичности, как при вхождении в Китай, и от комплекса второсортности – как при тесном сближении с США, а только с преодолением собственной гордыни: «Москва – третий мир, а четвертому не быть». Эта максима возникла при возникновении Московского (Российского) государства в преддверии жесточайшего социально-экологического кризиса XVI в. и была путеводной звездой на протяжении пяти столетий. Но сомнительно, что она консолидирует общество на пути модернизации. Если так, то можем ли мы действовать по примеру Китая, который на сегодня является чуть ли не единственной державой, полностью подходящей под определение суверенного национального территориального государства [подробнее см. Гринин 2008]. В силу огромности своего населения Китай может решить свои проблемы лишь самостоятельно, сосредоточившись на них, не изолируя себя от мира, не отворачиваясь от него, но считаясь с миром по остаточному принципу. Но можем ли мы действовать таким же образом?

Неотвратимость модернизации

Очевидно: для того, чтобы сохранить свой суверенитет и влияние в мире равное США, ЕЭС и Китаю, мы должны осуществить модернизацию. Причем в отличие от прежних, имевших место в нашей и других странах, – не догоняющую, а опережающую. Для этого в «технической» сфере необходимо создать новые технологии седьмого поколения.

Возможно ли это при нашем нынешнем отставании даже в тех областях, где не так давно мы выступали с США на равных, как, например, в космосе?

Опережающие технологии создаются в экстремальных условиях. Так, под угрозой поражения во Второй мировой войне Германия сумела создать новые (ракетные и ядерные) технологии, к счастью для мира не успев довести их до промышленной реализации. Для создания новых технологий нужны технические предпосылки, целеустремленность руководства страны, а также единство политической элиты и населения. На текущий момент у нас нет ни того, ни другого, ни третьего, и вопрос в том, может ли быстро измениться ситуация, поскольку промедление смерти подобно.

Начнем с технических (условно) предпосылок. Равные стартовые возможности имеются в тех областях, где никто еще не начал работать, а рассчитывать на опережение других возможно тогда, когда осознание необходимости осуществлять технологический прорыв на данном направлении еще не стало всеобщим. Такая ситуация возникает при решении проблем частного характера, которые стоят только перед данным обществом и не актуальны для других.

Какие же проблемы стоят только перед нами, но не слишком актуальны для остального мира? Это, в первую очередь, проблема скорейшего освоения наших природных богатств Сибири и Дальнего Востока. Для мира Сибирь и Дальний Восток – 1/8 часть суши – это ресурс, так сказать, прозапас, на будущее. Для нас же – это сегодняшняя проблема. Когда мировое общественное мнение утвердиться в том, что есть острая необходимость освоения Сибири для нужд всей Плангеты, будет поздно. Подобная всеобщая убежденность равносильна лишению России ее будущего [Кульпин, Яницкий 2007; Кульпин 2008б].

Опережающее освоение, точнее, обустройство Сибири и Дальнего Востока – стимул для превентивного решения возникающих при таком сценарии проблем. Вопросы освоения ресурсов Сибири и Дальнего Востока еще не стоят перед всем миром, но только перед нашим обществом. В разработке новых технологий, связанных с их разрешением, мы имеем не просто равные возможности, но, так сказать, фору. Следовательно, опережающая модернизация, подразумевающая решение проблем не только сегодняшних, но и завтрашних, возможна.

Что нас ждет в ближайшие 20 лет? Во-первых, общемировой резерв суши – Сибирь и Дальний Восток – останется малонаселенным и по природно-климатическим условиям мало пригодным для жизни сколько-нибудь значительного населения. Нашествие мигрантов (а по некоторым оценкам покинет места обитания треть населения Планеты) Сибири не грозит. Во-вторых, несмотря на разноголосицу мнений климатологов в вопросах прогнозов на столетие вперед, в ближайшем будущем нас ждет продолжение глобального потепления. Для Сибири и Дальнего Востока потепление будет сопровождаться негативными последствиями. Позитивна возможность введения в сельскохозяйственный оборот части земель, для этого ныне не пригодных, из-за замедленных процессов почвообразования нереальна. Таяние вечной мерзлоты на суше и шельфе чревато выбросом метана, провоцирующего усиление влияния парникового эффекта и ускорение процесса глобального потепления.

Принимая как данность малонаселенность территории и таяние вечной мерзлоты, можно предположить, что обустройство Сибири потребует создания сети анклавных автономных факторий, не обязательно стоящих на твердом грунте и связанных между собой коммуникациями, отличными от тех, которые создавались «от Адама» и до XX в. При этом создаваемая сеть должна быть достаточно плотной, равномерно охватывать всю территорию, поскольку только такой охват способен дать сплошное освоение, обеспечить контроль над процессом превращения вечной мерзлоты в болота и противодействовать неконтролируемому выходу метана в атмосферу.

Какие же новые технологии при этом должны быть созданы, доведены до практического использования в массовом производстве? В первом приближении, следующие.

В области строительства – сооружения не имеющие опоры на твердый грунт, в отличие от генеральной ориентации в этой области на протяжении всей истории человечества.

В области транспорта и коммуникаций, также в отличие от прошлого, – отказ на огромных территориях от дорог на твердом грунте, развитие транспорта на воздушной подушке, неких гибридов дирижаблей и самолетов (вертолетов), способных быстро перевозить большие грузы на дальние расстояния, не требующих ни дорог, ни аэродромов.

В области биотехнологий – разработка процессов, как минимум, способных остановить или затормозить выход метана из льда и почв в атмосферу, как максимум – утилизирующих метан в качестве нового значимого источника энергии.

Создание новых технологий только в названных областях потянет за собой шлейф других, и тогда главная задача будет состоять в сохранении за собой приоритета, что при правильном ведении дел дает при доведении до промышленного производства до 2/3 дивидендов странам-разработчикам новых технологий.

В решении проблем обустройства Сибири может принять участие вся Планета, поскольку эти проблемы планетарного масштаба, но только тот может контролировать процесс, кто имеет программу действий, причем решающая роль в формировании и корректировки такой программе должна принадлежать науке.

Роль ученых

Известно, что психологически люди делятся на три типа – ведущие, ведомые и советники. Последние – те, кто не хочет ни быть у власти, ни брать на себя конкретную ответственность за принятие решений, ни бездумно подчиняться. Это люди науки. Их роль состоит в том, чтобы давать советы. При этом подходы «что вам угодно» и «что есть на самом деле» – в принципе несовместимы. Поэтому чтобы советы были полезными, советники должны быть независимыми в своих суждениях. Исторически так уж сложилось, что собственность делает человека или организацию независимой. Причем нередко именно размер собственности определяет степень независимости, а лишение собственности означает лишение независимости. Короче, если власть хочет получать независимый экспертный совет, а не «что вам угодно», нерационально стараться лишить ученых.

Чтобы уровень компетентности ученых не снижался, они должны иметь необходимые средства для жизни выше среднего уровня по стране. В противном случае всегда и везде происходит «утечка мозгов». Для обеспечения уровня жизни и научных исследований научные коллективы должны иметь гарантированные автономные необходимые средства и, что не менее существенно, самостоятельно их распределять. Ученые в своей среде лучше знают, кто чего стоит и какие исследования перспективны. При этом, разумеется, власть должна жестко контролировать то, как ученые распоряжаются собственностью и средствами. А именно: собственность и финансовые средства должны тратиться на научные,
а не иные цели. Несанкционированные траты на иные цели должны подлежать наказанию, в том числе согласно уголовному кодексу, а применение уголовного кодекса
и есть функция власти.

Далее, чтобы иметь возможность получать компетентный экспертный совет, власть должна общаться с учеными не по принципу господства и подчинения, а на партнерских, паритетных началах, образно говоря, на равных.

Партнерские начала подразумевают, что и ведущие, и советники имеют общую задачу совместно работать на благо общества. Для выполнения такой задачи ученые должны иметь право вето: категорического запрета на те действия, которые они считают идущими во вред обществу. Только обладая правом вето, советники могут выполнить свою функцию, и никак иначе.