Федор Михаилович Достоевский (стр. 2 )

Грустна была минута переезда через Урал. Лошади и кибитки завязли в сугробах. Была метель. Мы вышли из повозок, это было ночью, и стоя ожидали, покамест вытащат повозки. Кругом снег, метель; граница Европы, впереди Сибирь и таинственная судьба в ней, позади все прошедшее - грустно было, и меня прошибли слезыянваря мы приехали в Тобольск... Ссыльные старого времени (то есть не они, а жены их) заботились об нас, как о родне. Что за чудные души, испытанные 25-летним горем и самоотвержением! Мы видели их мельком, ибо нас держали строго, но они присылали нам пищу, одежду, утешали и ободряли нас..." Это посещение их в Тобольске Натальей Дмитриевной и Прасковьей Егоровной - женами декабристов Фонвизина и Анненкова - было воспринято Достоевским и его друзьями как благая весть. Они подарили писателю маленькое Евангелие, которое четыре года пролежало у него под подушкой в камере острога, и этот подарок стал для Достоевского особым знаком судьбы.

23 января 1850 г. Достоевский пересек черту, отделявшую всё прежнее - волю, жизнь, творчество - от "мертвого дома" каторги. "И никогда еще человек, более преисполненный надежд, жажды жизни и веры, не входил в тюрьму", - писал через 30 лет Достоевский. "Это был ад, тьма кромешная", - напишет он позже.

Кого только не было в этом каторжном аду! Казалось, что кто-то позаботился о том, чтобы собрать сюда представителей от всех областей и губерний, всех народов и народностей России-матушки. И что за люди - грабители, убийцы детей, отцеубийцы, фальшивомонетчики и воры, с жуткими, во все лицо, шрамами и язвами. "Черт трое лаптей сносил, прежде чем нас собрал в одну кучу", - ухмылялись его новые сотоварищи.

Впоследствии он писал брату Андрею: "А эти четыре года считаю я за время, в которое я был похоронен живой и зарыт в гробу. Что за ужасное было это время, не в силах я рассказать тебе, друг мой. Это было страшное страдание невыразимое, бесконечное, потому что всякий час, всякая минута тяготела, как камень, у меня на душе".

Однако не только тяжкий каторжный быт потряс Достоевского. Более всего поразило его, как встретили их, революционеров, готовых отдать свои жизни за освобождение народа, представители этого самого народа -"грубые, раздраженные и озлобленные", встретили их с нескрываемой ненавистью, которая, как писал Достоевский брату, "превосходит у них все пределы, и потому нас, дворян, встретили они враждебно и со злобной радостью о нашем горе. Они бы нас съели, если бы им дали. Впрочем, посуди, велика ли была защита, когда приходилось жить, пить, есть и спать с этими людьми несколько лет и когда даже некогда жаловаться за бесчисленностью всевозможных оскорбленийврагов не могли устать в преследовании, это было им любо, развлечение, занятие... Нам пришлось выдержать все мщение и преследование, которыми они дышат к дворянскому сословию..."

Это не могло не заставить Достоевского задуматься над вопросом о правомерности утверждений революционеров о народности происхождения социалистических теорий, о необходимости революции, ее органичности для народа. Если они ненавидят революционеров за их атеизм, безверие и бунт, за стремление свергнуть царя, то есть за то, что является сердцевиной революционного учения, что же тогда является истинной верой народной? Что нужно народу? Эти вопросы становятся основными для Достоевского, он пытается разрешить их, наблюдая за жизнью каторжан. И истинным открытием для него стало то, что эти подчас утерявшие человеческий облик люди истово верят в Бога и преданно любят своего "царя-батюшку", а всякий бунт осуждают как нелепую и вредную "барскую затею". Это не могло не потрясти писателя, не могло не произвести переворота в его мировоззрении. Вот почему потом Достоевский скажет, что на каторгу он ушел атеистом и революционером, а вернулся монархистом и глубоко верующим человеком.

"Перерождение убеждений" началось с беспощадного суда над собой, над всей прошлой жизнью. "Помню, все это время, - писал Достоевский, - несмотря на сотни товарищей, я был в страшном уединении, и я полюбил, наконец, это уединение. Одинокий душевно, я пересматривал всю прошлую жизнь, перебирал все до последних мелочей, вдумывался в мое прошлое, судил себя неумолимо и строго, и даже в иной час благословлял судьбу за то, что она послала мне это уединение, без которого не состоялись бы ни этот суд над собой, ни этот строгий пересмотр прежней жизни. И какими надеждами забилось тогда мое сердце! Я думал, я решил, я клялся себе, что уже не будет в моей будущей жизни ни тех ошибок, ни тех падений, которые были прежде... Я ждал, я звал поскорее свободу, я хотел испробовать себя вновь и вновь на новой борьбе... свобода, новая жизнь, воскресение из мертвых. Экая славная минута!"

Среди смрада и грязи каторжанского быта, ссор, перебранок, смертей, драк, окружавших его, Достоевский смог увидеть то, что до него никто не увидел - он "в каторге между разбойниками в 4 года отличил, наконец, людей". И людей даровитых, сильных, талантливых. Об этом он пишет в письме к брату: "Поверишь ли: есть характеры глубокие, сильные, прекрасные, и как весело было под грубой корой отыскать золото. И не один, не два, а несколько. Иных нельзя не уважать, другие решительно прекрасны".

Так зародился замысел и главная идея "Записок из мертвого дома": "Преступники - самый даровитый и самый сильный народ из всего народа нашего". Немецкий философ Фридрих Ницше признавался, что идею своего учения о сверхчеловеке он почерпнул именно из "Записок из Мертвого дома" Достоевского.

В среде каторжан писатель открыл для себя массу "народных типов, характеров", он "сжился с ними", узнал их "порядочно". "Сколько историй бродяг и разбойников и вообще всякого черного, горемычного быту. На целые томы достанет. Что за чудный народ. Вообще время для меня не потеряно, если я узнал не Россию, так народ русский хорошо, и так хорошо, как может быть, не многие знают его". Каторга становится для Достоевского важнейшим и решающим периодом в жизни, ценность которого для его духовной и творческой жизни писатель будет осмысливать всю жизнь. Отныне все герои Достоевского станут носителями его собственного жизненного или духовного опыта. Понять, чем стала каторга для Раскольникова, мы не сможем, если не поймем, чем она стала для самого Достоевского.

Именно на каторге сложил Достоевский свой "символ веры". В первом же послекаторжном письме к он рассказывает, в каком направлении шло "перерождение его убеждений": "Я сложил для себя символ веры, в котором все для меня ясно и свято. Этот символ очень прост; вот он: верить, что нет ничего прекраснее, глубже, симпатичнее, разумнее, мужественнее и совершеннее Христа, и не только нет, но с ревнивою любовью говорю себе, что и не может быть.

Мало того, если бы кто мне доказал, что Христос вне истины, то мне лучше бы хотелось оставаться с Христом, нежели с истиной".

Так навсегда определяется выбор Достоевского: всякая идея, всякая истина отныне поверяется им учением Христа, вечными библейскими, христианскими заповедями. Если для достижения цели, какой бы высокой она ни была, если для воплощения идеи, какой бы спасительной она ни казалась, нужно нарушить хотя бы одну заповедь, эта идея объявлялась им "вне закона" - он "остается с Христом", а не с этой истиной. Если ради всеобщей мировой гармонии потребуется пролить хотя бы слезинку ребенка, эта мировая гармония не стоит такой жертвы.

Отныне и навсегда "сияющая личность" Христа занимает главное место в миросозерцании Достоевского, а выстраданность этой истины делает ее особенно ценной, неоспоримой и непоколебимой: "Каких страшных мучений стоила и стоит мне теперь эта жажда верить, - признается потом Достоевский, - которая тем сильнее в душе моей, чем более во мне доводов противных". И позже: "Через большое горнило сомнений моя осанна прошла..."

После каторги и ссылки религиозная тема становится центральной темой творчества Достоевского. В 1870 г. он писал : "Главный вопрос... которым я мучился сознательно и бессознательно всю мою жизнь, - существование Божие".

Религиозный мыслитель Вл. Соловьев писал, что с каторги Достоевский вынес "три истины", которые станут основанием всей его общественной и творческой деятельности: "он понял прежде всего, что отдельные лица, хотя бы и лучшие люди" не могут навязывать людям идеи ради своего личного превосходства. "Он понял также, что общественная правда не выдумывается отдельными умами, а коренится во всенародном чувстве, и, наконец, он понял, что эта правда имеет значение религиозное и необходимо связана с верой Христовой и идеалом Христа".

В осознании этих истин Достоевский далеко опередил господствующее тогда в обществе "направление мысли и благодаря этому мог предугадать и указать, куда ведет это направление". Вл. Соловьев говорит об этом революционном направлении мысли, получавшем в 50-70-е гг. все большее распространение, и указывает, что в романах Достоевского "предсказаны важные общественные явления. <...> Осуждая искания самовольной отвлеченной правды, порождающей только преступления, Достоевский противопоставляет им народный религиозный идеал, основанный на вере Христовой. Возвращение к этой вере есть общий исход и для Раскольникова, и для всего одержимого бесами общества. Одна лишь вера Христова, живущая в народе, содержит в себе тот положительный общественный идеал, в котором отдельная личность солидарна со всеми".

Вся дальнейшая жизнь Достоевского - развитие и пропаганда тех взглядов и идей, художественная разработка тех образов, которые писатель-мыслитель вынес из своих каторжных лет.

РОМАН "ПРЕСТУПЛЕНИЕ И НАКАЗАНИЕ":

ПРОБЛЕМАТИКА И ПОЭТИКА

■ Из истории замысла и создания

Замысел романа вынашивался Достоевским в течение многих лет. В октябре 1859г. он пишет брату из Твери: "Не помнишь ли, я тебе говорил про одну исповедь - роман, который я хотел писать после всех, говоря, что еще самому надо пережить. На деле я совершенно решил писать его немедля... Это будет, во-первых, эффектно, страстно, а, во-вторых, все мое сердце с кровью положится в этот роман; я задумал его на каторге, лежа на нарах, в тяжелую минуту грусти и саморазложения ".

Таким образом, роман "Преступление и наказание", задуманное первоначально в форме исповеди Раскольникова, вытекает из духовного опыта каторги. Достоевский впервые столкнулся там с "сильными личностями", поставившими себя вне морального закона. Об одном из них - Орлове - Достоевский писал в "Записках из Мертвого дома": "Видно было, что этот человек мог повелевать собою безгранично, презирал всякие муки и наказания и не боялся ничего на свете. В нем вы видели одну бесконечную энергию, жажду мщения, жажду достичь предположенной цели. Между прочим, я поражен был его странным высокомерием".

Но к работе над романом Достоевский приступил только через шесть лет, написав за это время роман "Униженные и оскорбленные", "Записки из Мертвого дома" и "Записки из подполья", главные темы которых - ужасы социальной несправедливости, бунта и образы героя-индивидуалиста, героя-идеолога - синтезировались затем в "Преступлении и наказании".

О том, что одна из центральных идей романа сложилась уже к 1863 г., свидетельствует запись от 17 сентября этого года в дневнике , находившейся в то время с Достоевским в Италии: "Когда мы обедали, он, смотря на девочку, которая брала уроки, сказал: "Ну вот, представьте себе, такая девочка с стариком, и вдруг какой-нибудь Наполеон говорит:

"Истребить весь город". Всегда так было на свете". Очевидно, что Достоевский постоянно думает над теми самыми "отвлеченными идеями" и "исканиями самовольной отвлеченной правды", ради воплощения которых какой-нибудь Наполеон может истребить тысячи людей.

Многие коллизии романа, определившие архитектонику образов Раскольникова и Сонечки Мармеладовой, сложились еще в "Записках из подполья" (1864), где показана трагедия мыслящего героя-индивидуалиста, его горделивое упоение своей идеей и поражение перед лицом "живой жизни".

В романе "Преступление и наказание" объединились замыслы двух романов, о которых известно из писем Достоевского издателям "Санкт-Петербургских ведомостей" и "Отечественных записок" . Писатель предлагал для издания роман "Пьяненькие", который хотел связать "с теперешним вопросом о пьянстве, где разбирается не только вопрос, но представляются и все его разветвления, преимущественно картины семейств, воспитания детей в этой обстановке..." Роман не был принят, но линия Мармеладовых, несомненно, связана с этим неосуществившимся замыслом.

В сентябре 1865 г. Достоевский пишет из Германии , редактору журнала "Русский вестник", о повести, над которой работает, и излагает ее основную мысль и содержание. Это письмо чрезвычайно важно для нас, так как дает возможность взглянуть на произведение глазами самого автора, схватить его главную идею.

"Это, - пишет Достоевский, - психологический отчет одного преступления. Действие современное, в нынешнем году. Молодой человек, исключенный из студентов университета, мещанин по происхождению и живущий в крайней бедности, по легкомыслию, по шаткости в понятиях, поддавшись некоторым странным "недоконченным идеям", которые носятся в воздухе, решился разом выйти из скверного положения. Он решился убить одну старуху, титулярную советницу, дающую деньги на проценты. Старуха глупа, глуха, больна, жадна, берет жидовские проценты, зла и заедает чужой век, мучая у себя в работницах младшую сестру.

"Она никуда не годна", "Для чего она живет?", "Полезна ли она хоть кому-нибудь?" и т. д. Эти вопросы сбивают с толку молодого человека. Он решает убить ее, обобрать с тем, чтобы сделать счастливою свою мать, живущую в уезде, избавить сестру, живущую в компаньонках у одних помещиков, от сластолюбивых притязаний главы этого помещичьего семейства, - притязаний, грозящих ей гибелью, докончить курс, ехать за границу, а потом всю жизнь быть честным, твердым, неуклонным в исполнении "гуманного долга к человечеству", чем уже, конечно, "загладится преступление", если только можно назвать преступлением этот поступок над старухой, глухой, глупой, злой и больной, которая сама не знает, для чего живет на свете, и которая через месяц, может быть, сама собой померла бы. Несмотря на то, что подобные преступления ужасно трудно совершаются, то есть почти всегда до грубости выставляют наружу концы, улики и проч. и страшно много оставляют на долю случая, который всегда почти выдает виновника, ему совершенно случайным образом удается совершить свое предприятие и скоро и удачно. Почти месяц он проводит после того до окончательной катастрофы. Никаких на него подозрений нет и не может быть. Тут-то и развертывается весь психологический процесс преступления. Неразрешимые вопросы восстают перед убийцей, неподозреваемые и неожиданные чувства мучают его сердце. Божья правда, земной закон берет свое, и он кончает тем, что принуждает сам на себя донести. Принужден, чтоб хотя погибнуть в каторге, но примкнуть опять к людям; чувство разомкнутое и разъединенности с человечеством, которое он ощутил тотчас же по совершении преступления, замучило его. Закон правды и человеческая природа взяли свое... Преступник сам решает принять муки, чтобы искупить свое дело. Впрочем, трудно мне разъяснить вполне мою мысль. В повести моей есть, кроме того, намек на ту мысль, что налагаемое юридическое наказание за преступление гораздо меньше устрашает преступника, чем думают законодатели, отчасти потому что он и сам его нравственно требует. Это видел я даже на самых неразвитых людях, на самой грубой случайности.

Выразить мне это хотелось именно на развитом, нового поколения человеке, чтобы была ярче и осязательнее видна мысль.

Несколько случаев, бывших в самое последнее время, убедили, что сюжет мой вовсе не эксцентричен. Именно, что убийца развитой и даже хороших наклонностей молодой человек. Мне рассказывали прошлого года в Москве (верно) об одном студенте, выключенном из университета после московской студенческой истории, что он решился разбить почту и убить почтальона. Есть еще много следов в наших газетах о необыкновенной шаткости понятий, подвигающей на ужасные дела. <...> Одним словом, я убежден, что сюжет мой отчасти оправдывает современность..."

"Оправдание современности" идет по всем уровням социальной, политической, экономической, нравственной и идеологической жизни России.

■ ■ ■

Называя себя "реалистом в высшем смысле этого слова", предметом своего художественного исследования Достоевский избрал не только эмпирическую реальность своего времени, но "высшую реальность" - область человеческого духа и сознания, объектом художественного изображения сделал метафизическую реальность идеи и тех "таинственных законов", по которым она существует и распространяется в пространстве и времени.

Как заметил , идея становится у Достоевского предметом художественного изображения, а сам писатель - "великим художником идеи".

Достоевский был убежден, что история движется идеями и характер той или иной эпохи определяется в первую очередь тем, какие идеи господствуют в сознании людей, живущих в ту или иную эпоху. "... Торжествуют не миллионы людей и не материальные силы, по-видимому, столь страшные и незыблемые, не деньги, не меч, не могущество, а незаметная вначале мысль, и часто какого-нибудь, по-видимому, ничтожнейшего из людей", - писал Достоевский в "Дневнике писателя".

Мысли реально существуют в пространстве и времени по каким-то еще неизвестным "таинственным законам", люди называют их идеями. В "Дневнике писателя" читаем: "Идеи летают в воздухе, но непременно по законам; идеи живут и распространяются по законам, слишком трудно для нас уловимым; идеи заразительны".

"Романы об идее" Достоевского стали своеобразными художественными и одновременно религиозно-философскими исследованиями идей, их типов, разновидностей, законов их существования и распространения. Описывая своих героев-идеологов, Достоевский как бы персонифицирует идею, создавая ее полнокровный и глубокий "живой образ". писал: "Идеи играют огромную, центральную роль в творчестве Достоевского. И гениальная диалектика занимает не меньшее место у Достоевского, чем его необычная психология. Идейная диалектика есть особый род его художества.

Он художеством своим проникает в первоосновы жизни, и жизнь идей пронизывает его художество. Идеи живут у него органической жизнью; имеют свою неотвратимую, жизненную судьбу".

М. Бахтин указал, что Достоевский создал особый тип художественного мышления - полифонический ("поли" - много, "фон" - голос). В традиционном монологическом романе доминирует авторская идея, которая определяет принципы видения мира и его изображения, выбора и объединения материала; она выражается и в идеологической позиции героев.

Главная же особенность полифонических романов Достоевского состоит в том, что в них представлена множественность голосов и сознании, не зависимых от сознания автора. Герой Достоевского абсолютно самостоятелен. Его взгляды и идеи не подвергаются авторскому переосмыслению и оценке, а существуют самостоятельно.

Главные герои романов Достоевского являются своеобразными персонификациями определенной идеи. Мы видим их в идее и через идею, а идею видим в них и через них. Все персонажи Достоевского - идеологи.

Писатель исходит из твердого убеждения, что "нельзя превращать живого человека в безгласый объект заочного завершающего познания. В человеке всегда есть что-то такое, что только сам он может открыть в свободном акте самосознания и слова, что не поддается овнешняющему заочному определению". Носителем полноценной идеи может быть только "человек в человеке" с его свободной незавершенностью и нерешенностью.

Герой Достоевского предстает перед читателем в тот момент, когда идея "падает" на него, "как огромный камень, и придавливает его наполовину, - вот он под ним корчится, а освободиться не умеет". Писатель в своих произведениях исследует болезнетворные и разрушительные процессы деформации, что происходят в сознании и душе человека, одержимого, придавленного ложной идеей.

Особую опасность писатель-мыслитель видит в том, что природа русского национального сознания и характера тяготеет к полярности, одержимости, фанатизму, "самоотрицанию" и "разрушению", "к забвению всякой мерки во всем", к "потребности хватить через край, потребности в замирающем ощущении, дойдя до пропасти, свеситься в нее наполовину, заглянуть в самую бездну и - в частных случаях, но весьма нередких - броситься в нее как ошалелому - вниз головой", - писал Достоевский в "Дневнике".

Достоевский полагал, что русское национальное сознание, тяготеющее к полюсам "святости" и "безобразия", является благодатнейшей почвой для идей, особенно "ярких" и "сильных", "из разряда сулящих счастье человечеству и для того требующих коренной реформы человеческих обществ". Эти идеи, "высшие, сравнительно с ординарными и материальными интересами, управляющими обществом", особенно привлекательны для "юных и чистых душ, с порывом к великодушию и жаждой идеи". На почве же национального сознания, тяготеющего к крайностям, любая, даже самая высокая идея искажается при воплощении ее в жизнь.

Как указывал М. Бахтин, Достоевский-художник не создавал своих идей так, как создают их философы или ученые, - он создавал живые образы идей, найденных или угаданных им в самой действительности, то есть идей, уже живущих или входящих в жизнь как идеи-силы.

В образе той или иной идеи Достоевский как художник раскрывал не только ее исторически-действительные черты, но и ее возможности. Отсюда - профетизм, пророческая сила романов и образов Достоевского, сумевшего предугадать развитие той или иной известной идеи, а также предсказать появление новых, которые еще только угадывались. "Вся действительность, - утверждал писатель, - не исчерпывается насущным, ибо огромною своею частию заключается в ней в виде еще подспудного, невысказанного будущего Слова". И таким Словом становится именно Идея.

■ Истоки и смысл преступления Родиона Раскольникова

Роман "Преступление и наказание" - первое произведение Достоевского, в котором широко и всесторонне исследуется воздействие идеи на душу и сознание человека. Вот почему так важно увидеть в нем не только убедительное изображение социальных коллизий того времени, но и в первую очередь те важнейшие вопросы современности, которые Достоевский считал основополагающими.

Все образы и коллизии романа имеют глубокий обобщающе-символический смысл, ибо восходят к религиозно-философскому учению Достоевского, раскрывают представления писателя-мыслителя о сущности национального сознания и характера, его взгляды на перспективы исторического развития России.

Мы встречаемся с главным героем - Родионом Романовичем Раскольниковым - на первых страницах романа и очень многое узнаем о нем. Живет он в каморке "под самою кровлею", которая больше походит на шкаф, "чем на квартиру", должен кругом хозяйке и боится с нею встретиться. Замечательно "хорош собою", но до того "худо одет, что иной, даже и привычный человек, посовестился бы днем выходить в таких лохмотьях на улицу". "Второй день как уж он почти совсем ничего не ел".

И в душе нашей зарождается сочувствие и симпатия к герою. Мы не замечаем, как все больше и больше подчиняемся той логике и тем мыслям, которые владеют Раскольниковым. Мы уже готовы оправдать страшный замысел героя и его исполнение теми социальными условиями, в которых он оказался.

Указывая на то, что двигателем преступления Раскольникова была "всеобщая и абстрактная идея", многие исследователи настаивают, что идея эта сложилась у героя "под влиянием безотрадного мира, соприкоснулась с личным страстным стимулом, с зажженным запалом, готовым вызвать взрыв", а "положение близких превратилось в катализатор теоретических размышлений, в мощный стимул, толкающий от слов к делу" (В. Кирпотин).

Однако Достоевский совершенно лишает нас возможности оправдать Раскольникова, сделать его мучеником несправедливо устроенных общественных отношений. Рядом с ним не случайно выведен "социальный двойник" - Разумихин, поставленный в те же самые условия, но находящий возможности заработать, сохраняющий жизнерадостность и любовь к людям. "Никакие обстоятельства, - подчеркивает Достоевский, - казалось, не могли придавить его. Он мог квартировать хоть на крыше, терпеть адский голод и необыкновенный холод... Он знал бездну источников, где мог почерпнуть, разумеется заработком". Как и Раскольников, Разумихин вынужден был оставить университет, но верил, что ненадолго, "и из всех сил спешил поправить обстоятельства, чтобы можно было продолжать" образование. В отличие от Раскольникова, он не озлобляется на весь мир и не замышляет для поправки своих дел убить кого-нибудь.

Более того, Достоевский делает Разумихина главным оппонентом Раскольникова. Вспомним, с каким неподдельным ужасом и изумлением Разумихин реагирует на "откровения" Раскольникова о праве сильного разрешать себе "кровь по совести": "Ведь это разрешение крови по совести, это, по-моему, страшнее, чем бы официальное разрешение кровь проливать, законное...".

Достоевский полемизирует с распространенными в то время теориями, оправдывавшими все поступки и действия человека воздействием социальной среды. Рассуждая о воздействии среды на личность человека и не отрицая его, писатель, тем не менее, не умаляет ответственности человека за свои поступки: "Ведь этак мало-помалу придем к заключению, что и вовсе нет преступлений, а во всем "среда виновата". Дойдем до того, по клубку, что преступление сочтем даже долгом, благородным протестом против "среды".

"Так как общество гадко устроено, то нельзя из него выбиться без ножа в руках", "Так как общество гадко устроено, то в таком обществе нельзя ужиться без протеста и преступлений".

Ведь вот что говорит учение о среде в противоположность христианству, которое, вполне признавая давление среды и провозгласившее милосердие к согрешившему, ставит, однако же, нравственным долгом человеку борьбу со средой, ставит предел тому, где среда кончается, а долг начинается.

Делая человека ответственным, христианство тем самым признает и свободу его. Делая же человека зависящим от каждой ошибки в устройстве общественном, учение о среде доводит человека до совершенной безличности, до совершенного освобождения его от всякого нравственного личного долга, от всякой самостоятельности, доводит до мерзейшего рабства, которое только можно вообразить. Ведь этак табаку человеку захочется, а денег нет - так убить другого, чтобы достать табаку. Помилуйте: развитому человеку, ощущающему сильнее неразвитого страдания от неудовлетворения своих потребностей, надо денег для удовлетворения их - так почему ему не убить неразвитого, если нельзя иначе денег достать?" - писал Достоевский в "Дневнике писателя" в 1873 г. Но до сих пор преступление Раскольникова многими рассматривается именно как бунт против "социальной несправедливости". В "философии среды", как считает Достоевский, скрыты ошибка, обман, "и в этом обмане много соблазна".

Одной из спасительных идей, "невысказанной, бессознательной и только лишь сильно чувствуемой", лежащей "в жизни народной", является, по Достоевскому, идея виновности преступника, но "народ знает только, что и сам он виноват вместе с каждым преступником. Но, обвиняя себя, он тем-то и доказывает, что не верит в "среду"; верит, напротив, что среда зависит вполне от него, от его беспрерывного покаяния и самосовершенствования. Энергия, труд и борьба - вот чем перерабатывается среда. Лишь трудом и борьбой достигается самобытность и чувство собственного достоинства. "Достигнем того, будем лучше, и среда будет лучше".

Сочувствуя Раскольникову, мы готовы оправдать его, тем более, что старуха-процентщица действительно отвратительна: "крошечная, сухая старушонка, лет шестидесяти, с вострыми и злыми глазками, с маленьким вострым носом и простоволосая.

Белобрысые, мало поседевшие волосы ее были жирно смазаны маслом. На ее тонкой и длинной шее, похожей на куриную ногу, было наверчено какое-то фланелевое тряпье, а на плечах, несмотря на жару, болталась вся истрепанная и пожелтелая меховая кацавейка. Старуха поминутно кашляла и кряхтела". Трудно сочувствовать столь отвратительному существу, и вот мы уже готовы простить Раскольникову убийство, невольно становясь соучастниками преступления. Не зря Н. Михайловский называл Достоевского "жестоким талантом" - настолько явственна та нравственная провокация, которой подвергает своего читателя Достоевский.

В самом начале романа Достоевский пытается предостеречь нас от заблуждения, обращая наше внимание на очень важное обстоятельство: его герой с некоторого времени "был в раздраженном и напряженном состоянии, похожем на ипохондрию. Он до того углубился в себя и уединился от всех, что боялся даже всякой встречи, не только встречи с хозяйкой". И что очень важно - он "был задавлен бедностью; но даже стесненное положение перестало в последнее время тяготить его. Насущными делами своими он совсем перестал и не хотел заниматься". Таким образом, писатель явственно показывает, что сознание его героя занято какой-то мыслью, "мечтой" и он готовит себя к осуществлению какого-то очень важного для него дела: "На какое дело хочу покуситься и в то же время каких пустяков боюсь!". Сам герой характеризует это дело как "новое слово", "новый шаг", которые должны перевернуть не только его жизнь. Мы пока только догадываемся, что дело это отличается "безобразною, но соблазнительною дерзостью".

Еще одну очень важную деталь отмечает Достоевский: в душе его героя накопилось очень много "злобного презрения", отчего он и не "совестился своих лохмотьев на улице".

И, наконец, мы узнаем, что Раскольников готовится к убийству старухи-процентщицы, а мы встретились с ним, когда он шел к ней "делать пробу". Узнаем мы также и то, что эта "безобразная мысль" вызывает в герое самые сильные и противоречивые чувства: "О боже! как это все отвратительно! И неужели, неужели я... нет, это вздор, это нелепость! - прибавил он решительно. - И неужели такой ужас мог прийти мне в голову? На какую грязь способно, однако, мое сердце! Главное: грязно, пакостно, гадко, гадко!.." Чувство отвращения к себе и своей идее вызывает в герое глубочайшую тоску.

Почему же задумал свое страшное дело Раскольников? Что подтолкнуло его к такому решению? Почему, преодолевая страх и отвращение к себе и к своему замыслу, он упорно движется к нему, несмотря ни на что? Напротив, каждая встреча, каждое событие в его жизни только сильнее укрепляют его в этом решении.

Вот он встречается в грязном трактире с Мармеладовым и узнает трагическую историю Сонечки, которая ради спасения своей семьи от голодной смерти идет на панель. Это еще больше укрепляет его в верности решения: "...всё - предрассудки, одни только страхи напущенные, и нет никаких преград, и так тому и следует быть!.."

Вот он получает письмо от матери, в котором она сообщает о решении Дуни выйти замуж за Лужина, чтобы помочь Родиону закончить университет и спасти от нищеты семью. Письмо "вдруг как громом в него ударило. Ясно, что теперь надо было не тосковать, не страдать пассивно, одними рассуждениями о том, что вопросы неразрешимы, а непременно что-нибудь сделать, и сейчас же, и поскорее. Во что бы то ни стало надо решиться, хоть на что-нибудь, или..." То, что месяц тому назад было лишь "мечтой", явилось "в каком-то новом, грозном и совсем незнакомом ему виде, и он вдруг сам сознал это..."

Вот он встречает девочку на бульваре и, думая о ее участи, успокаивает себя, что определенный "процент" "должен уходить каждый год... куда-то... к черту, должно быть, чтоб остальных освежать и им не мешать".

Но Достоевский показывает, что у Раскольникова всё же был шанс отказаться, освободиться от "безобразной мечты" своей. Упав в изнеможении на траву, измученный своими мыслями и сомнениями, герой мгновенно засыпает и видит "страшный сон". Раскольников представляет себя в детстве: "он идет с отцом по дороге к кладбищу и проходит мимо кабака", становясь свидетелем жуткой сцены избиения Миколкой жалкой "клячонки". С бессмысленной жестокостью Миколка убивает лошаденку, и мальчик, не помня себя, "с криком пробивается сквозь толпу к савраске, обхватывает ее мертвую, окровавленную морду и целует, целует ее в глаза, в губы... Потом вскакивает и в исступлении бросается с своими кулачонками на Миколку".

Проснувшись, Раскольников в ужасе думает: "Боже! да неужели ж, неужели ж я в самом деле возьму топор, стану бить по голове, размозжу ей череп... буду скользить в липкой, теплой крови, взламывать замок, красть и дрожать; прятаться, весь залитый кровью... с топором... Господи, неужели?" Он дрожал, как лист, говоря это".

Раскольников понимает, что никогда не сможет осуществить свой ужасный замысел, впервые представший перед ним во всей своей отвратительной реальности. "Нет, я не вытерплю, не вытерплю! Пусть, пусть даже нет никаких сомнений во всех этих расчетах, будь это все, что решено в этот месяц, ясно как день, справедливо как арифметика. Господи! Ведь я все же равно не решусь! Я ведь не вытерплю, не вытерплю!" И, поняв это, герой чувствует необыкновенное облегчение, ощущает, "что уже сбросил с себя страшное бремя, давившее его так долго, и на душе его стало вдруг легко и мирно. "Господи! - молил он, - покажи мне путь мой, а я отрекаюсь от этой проклятой... мечты моей!" Он почувствовал: "точно нарыв на сердце его, нарывавший весь месяц, вдруг прорвался. Свобода, свобода! Он свободен теперь от этих чар, от колдовства, обаяния, от наваждения!"

Что же Достоевский называет наваждением, колдовством, чарами? Конечно, это идея, охватившая сознание Раскольникова, подчинившая себе все его мысли, поступки и действия. Размышляя о людях, подобных Раскольникову, Достоевский писал в "Записных тетрадях": "Это человек идеи. Идея обхватывает его и владеет им, но имея то свойство, что владычествует в нем не столько в голове его, сколько воплощаясь в него, переходя в натуру, всегда с страданием и беспокойством и, уже раз поселившись в натуре, требуя и немедленного приложения к делу".