Федор Михаилович Достоевский (стр. 3 )

Раскольников убеждает себя и нас, что убить старуху-процентщицу необходимо, чтобы, воспользовавшись ее деньгами, помочь матери, спасти сестру от брака с Лужиным и от сластолюбивых притязаний Свидригайлова, наконец, закончить университет и, став благодетелем человечества, помочь таким, как Сонечка, и этим искупить свою вину. Тем более, что старуха - бесполезная, даже "вредная вошь", приносящая только зло, из "бедных сок высасывающая"!

Вот она, всё оправдывающая цель, - забота о ближних! Желание осчастливить всё человечество своим будущим "великим подвигом". Этими мыслями Раскольников уговаривает, "заговаривает" себя и других. Но его "корчащееся слово" (М. Бахтин) отравлено ядом сомнения и подспудного осознания внутренней неправоты: он "предчувствовал в себе и в убеждениях своих глубокую ложь". Этот внутренний "человек в человеке" Раскольникова пытается остановить героя, убедив его в ложности идеи, но внешний человек уже сформулировал истинную цель: "Свобода и власть, а главное власть! Над всей дрожащей тварью, над всем муравейником! ... Вот цель! Вот тебе мое напутствие!".

Мы видим, что идея Раскольникова рождается, как заметил Достоевский в "Дневнике писателя", по "закону отражения идей", когда "сознание своего совершенного бессилия помочь или принести хоть какую-нибудь пользу или облегчение страдающему человечеству, в то же время при полном вашем убеждении в этом страдании человечества, может даже обратить в сердце вашем любовь к человечеству в ненависть к нему". Из этой любви-ненависти и рождаются "чугунные идеи", которые "сваливаются" на человеческие души "и как бы придавливают их на всю жизнь, - так что вся она состоит как бы из корчей и судорог под свалившимся на них камнем".

Не случайно Н. Страхов увидел в Раскольникове истинно русского человека именно в том, что тот "дошел до конца, до края той дороги, на которую его звал заблудший ум. Эта черта русских людей, черта чрезвычайной серьезности, и как бы религиозности, с которою они предаются своим идеям, есть причина многих наших бед".

Итак, идея сформулирована: "Цель оправдывает средства"! И теперь главное - "приложить" ее к делу.

■ Путь Раскольникова к преступлению

Как сформировалась идея Раскольникова? Откуда она пришла к нему? Почему именно эта идея захватила его сознание? Ответив на эти вопросы, мы поймем смысл и сущность преступления Раскольникова.

Действие романа "Преступление и наказание" составляет 13 дней, но художественное время произведения раздвинуто - в прошлое на полгода и полтора года - в будущее.

Преступление начинается не с убийства, а кончается не признанием в полицейской конторе. Вначале было Слово, и словом этим была статья Раскольникова "О преступлении", в которой он доказывает, что все люди делятся на два разряда: "низший (обыкновенных), то есть, так сказать, на материал, служащий единственно для зарождения себе подобных, и собственно на людей, то есть имеющих дар или талант сказать в среде своей новое слово". Принадлежащие к разряду "обыкновенных" "обязаны быть послушными, потому что это их назначение", а люди "необыкновенные" "все преступают закон, разрушители или склонны к тому, судя по способностям". Раскольников утверждает, что если для осуществления своей идеи "необыкновенному" человеку надо "перешагнуть хотя бы и через труп, через кровь, то он внутри себя, по совести, может, по-моему, дать себе разрешение перешагнуть через кровь". Так Раскольников теоретически обосновывает свою идею "цель оправдывает средства". Теперь ему нужно решить для себя самый главный вопрос - к какому же разряду принадлежит он сам?

Раскольников убеждает себя, что относится, конечно, к "высшему" разряду. Вот его мысленный монолог-заговор, обращенный к своему "внутреннему человеку": "Нет, те люди не так сделаны; настоящий властелин, кому все разрешается, громит Тулон, делает резню в Египте, тратит полмиллиона людей в московском походе и отделывается каламбуром в Вильне; и все ему же, по смерти, ставят кумиры, - а стало быть, и всё разрешается. Нет, на этаких людях, видно, не тело, а бронза! <...>

Прав, прав "пророк", когда ставит где-нибудь поперек улицы хор-рошую батарею и дует в правого и виноватого, не удостоивая даже и объясниться... Повинуйся, дрожащая тварь, и - не желай, потому - не твое это дело!"

Очевидно, что Достоевский не является открывателем этой страшной проблемы "бонапартизма" в обществе, где смещены все нравственные критерии. Как в зерне, Раскольников с его теорией заключается в строках из "Евгения Онегина" :

Все предрассудки истребя,

Мы почитаем всех нулями,

А единицами - себя.

Мы все глядим в Наполеоны;

Двуногих тварей миллионы

Для нас орудие одно...

Нам чувство дико и смешно.

Раскольников именно так и начинает, объявив, что все нравственные принципы - "предрассудки, одни только страхи напущенные, и нет никаких преград, и так тому и следует быть!".

"Нули" и "единицы"- та же арифметика, к помощи которой прибегает герой, те же самые "проценты". "Одна смерть - и сто жизней взамен - да ведь тут арифметика!"

Даже лексика Раскольникова совпадает с фрагментом романа Пушкина: "повинуйся, дрожащая тварь, и - не желай, потому - не твое это дело". Или: "тварь я дрожащая, или право имею?".

Даже миллионы "двуногих тварей" появятся в романе Достоевского, когда Порфирий задумается о последствия теории Раскольникова: "Еще хорошо, что вы старушонку только убили. А выдумай вы другую теорию, так, пожалуй, еще и в сто миллионов раз безобразнее дело бы сделали!". Да, от другой теории погибнут миллионы - это стало историческим прогнозом Достоевского.

Не мир не устраивает Раскольникова, а лишь его место в этом мире, и чтобы завоевать себе достойное, с его точки зрения, место, он совершает свое преступление, покорившись соблазнительной идее. Эта идея и есть тот Рок, что толкает Раскольникова к преступлению.

Мы убеждаемся, что не деньги нужны были Раскольникову, - ведь он их после убийства даже не взял, положив под камень. Само это действо символично: Раскольников как будто не деньги в яму положил и камнем придавил, а свою душу схоронил и камень надгробный поставил. (Он потом так и скажет: "Я не старуху убил, я себя убил!")

И, наконец. Раскольников признается Соне: "Я не человека убил, я принцип убил... Не для того я убил, чтобы, получив средства и власть, сделаться благодетелем человечества.

Вздор! Я просто убил; для себя убил; для себя одного... Мне надо было узнать тогда, и поскорей узнать, вошь ли я, как все, или человек? Смогу ли я переступить или не смогу? Осмелюсь ли нагнуться и взять или нет? Тварь ли я дрожащая, или право имею?".

Таким образом, Достоевский убеждает нас, что идея и есть истинное преступление. Она захватывает сознание Раскольникова и подчиняет себе все его поступки и действия. Каким-то непостижимым для героя образом все обстоятельства складываются так, что убийство старухи-процентщицы становится просто неизбежным, даже необходимым.

Перед тем как решиться на преступление, Раскольников слышит в трактире за биллиардом разговор двух неизвестных лиц о старухе-процентщице, его будущей жертве: весь план убийства, все нравственные мотивы до последней подробности подсказаны ему как будто судьбой. Незначительный факт, но он имеет огромное влияние на решимость Раскольникова, это - роковая случайность.

Приблизительно в то же время, когда, увидев страшный сон, он, как ему кажется, освобождается от страшной "мечты своей", усталый и измученный, делая большой ненужный крюк, он неожиданно попадает на Сенную и слышит разговор мещанина с Лизаветой, сожительницей старухи: мещанин назначает свидание по делу "в седьмом часу завтра". Стало быть, старуха останется одна. Всем существом своим он почувствовал, "что нет у него больше ни свободы рассудка, ни воли", что убийство решено окончательно. Опять роковая случайность.

В своей квартире он делает последние приготовления. В этот момент "где-то во дворе раздался чей-то крик: седьмой час давно!" - "Давно, Боже мой!" - и он бросается на улицу". Задуманное едва не срывается, когда Раскольников, уверенный, что возьмет топор в кухне, обнаруживает там Настасью. В отчаянии он бормочет: "И какой случай навсегда потерял!", но, остановившись около каморки дворника, вздрагивает от блеска топора из-под лавки. "Не рассудок, так бес!" - подумал он, странно усмехаясь".

Автор прямо замечает: "Раскольников в последнее время стал суеверен... Во всем этом деле он всегда потом склонен был видеть некоторую как бы странность, таинственность, как будто присутствие каких-то особых влияний и совпадений". Раскольников остро чувствует свою зависимость от придавившей его идеи-рока: "Казуистика его выточилась, как бритва, и сам в себе он уже не находил сознательных возражений. Но в последнем случае он просто не верил себе и прямо рабски искал возражений по сторонам и ощупью, как будто кто его принуждал и тянул к тому. Последний же день, так нечаянно наступивший и все разом порешивший, подействовал на него почти совсем механически: как будто его кто-то взял за руку и потянул за собой, неотразимо, слепо, с неестественной силой, без возражений. Точно он попал клочком одежды в колесо машины, и его начало в нее втягивать".

Чувствуя некую мистическую предопределенность своих поступков и действий и не имея сил ей противиться. Раскольников пытается материально определить свое ощущение подчиненности, ведомости, персонифицируя эту злую идею в образах беса, черта, дьявола: "Не рассудок, так бес!". "Кстати, Соня, это когда я в темноте-то лежал и мне все представлялось, это ведь дьявол смущал меня? а?"; "Я ведь и сам знаю, что меня черт тащил"; "А старушонку эту черт убил, а не я". Соня тоже поняла: "Вас Бог поразил - дьяволу предал", - сказала она Раскольникову.

Власть этого "черта" проявляется и в странной бессознательности действий Раскольникова: он все делал почти машинально, "точно во сне", "инстинкт помогал", "совершенно уже не думал". А когда вернулся в каморку, "плохо помнил себя", был "не в полной памяти" и "сразу погрузился в забытье". Порфирий Петрович замечает: "Это все у вас просто в бреду одном делается". Таким бредом, наваждением, болезнью, колдовством, безумием и является ложная идея, овладевшая сознанием Раскольникова.

Совершенно очевидно, что Достоевский опирается на древнюю философию истории, главной проблемой которой было происхождение добра и зла на земле. В центре ее внимания - проблема зла, источник которого - дьявол и его слуги - бесы и черти, да "злые люди". Человек, если он не зол по самой своей природе, не творит зла, пока бес не прельстит его, не начнет "играть" им. Источник добра и мира - Бог и слуги Бога - ангелы и святые, добрые люди. Ангел есть у каждого человека, и назначение его - влагать добрый помысел в человека, оберегать его от бесовских искушений, молиться за него, заступаться за него перед Богом. Поэтому злые или добрые дела человек творит, слушая "наущения" дьявольские или внимая учению ангельскому.

Но дьявол не равноправен Богу. Его власть установлена и ограничена. Бог сознательно допустит зло, чтобы искусить человека, проверить его, испытать твердость в вере, закалить в борьбе со злом. Цель же эта достижима лишь при одном условии, - если человеку будет предоставлено право выбора между добром и злом. Признание за человеком свободы воли и выбора и связанная с этим идея ответственности человека за свои поступки - основа этики христианской философии истории, о чем и говорит Достоевский, протестуя против рабской зависимости человека от обстоятельств среды.

Раскольников сам выбрал своего учителя - дьявольскую идею, сформулированную еще иезуитом Лойолой: "Цель оправдывает средства" - идею превосходства одного человека над всеми другими, идею "права сильного". Достоевский показывает, как фанатическое, страстное служение идее сковывает сознание человека, лишает его возможности адекватно воспринимать и оценивать мир. Давящая, "как камень", она разъединяет человека с миром людей, разрушает в нем важнейшее соединительное звено, которое зовется совестью.

В этой древней философии кроется и тайна двойничества человеческой личности - ведь в человеке идет постоянная борьба добра и зла, а его душа - "поле битвы, где Бог сражается с дьяволом".

Раскольников задается вопросом: "Болезнь ли порождает самоё преступление или само преступление как-нибудь, по особенной натуре своей, всегда сопровождается чем-то вроде болезни?", - и не может его разрешить. Достоевский же отвечает: преступление порождается болезнью, но не физической, а болезнью духа и совести, болезнью бесчувствия и бесчеловечия, болезнью крайнего индивидуализма, гордыни и тщеславия. Этим болезням подвержен был Раскольников, о котором Разумихин говорит: "Угрюм, мрачен, надменен и горд... Мнителен и ипохондрик. Великодушен и добр. Чувств своих не любит высказывать, и скорей жестокость сделает, чем словами выскажет сердце. Иногда, впрочем, вовсе не ипохондрик, а просто холоден и бесчувственен до бесчеловечия... Не насмешлив, и не потому, чтобы остроты не хватало, а точно времени у него на такие пустяки не хватает... Никогда не интересуется тем, чем все в данную минуту интересуются. Ужасно высоко себя ценит и, кажется, не без некоторого права на это". Вот он, портрет будущего сверхчеловека.

Но и свойствами характера Раскольникова нельзя до конца объяснить, почему именно ему пришла в голову столь странная идея, настолько таинственны и необъяснимы для человеческого разума законы её существования.

■ ■ ■

Захваченный идеей и теоретически обосновавший её в статье, Раскольников все свои усилия направляет на то, чтобы создать условия для ее осуществления. Главное, провозглашает Раскольников - "озлиться", и добивается того, что "тупая, зверская злоба" закипала в нем по всякому поводу. Для этого нужно было загнать себя на "аршин пространства", дойти до крайней степени нищеты, физического и духовного истощения, похоронить под осколками разрушенного злобой мира все человеческие чувства и проявления.

"Трудно было более опуститься и обнеряшиться, - замечает Достоевский, - но Раскольникову это было даже приятно в его теперешнем состоянии духа", в состоянии, когда "безобразную мечту" свою он "как-то даже поневоле привык считать уже предприятием".

М. Бахтин писал, что "слово о мире" у героев Достоевского сливается с исповедальным словом о себе самом. Правда о мире, по Достоевскому, неотделима от правды личности. Пространство, окружающее героя, неотделимо от сферы его души, его сознания. Вот почему место, в котором живет герой Достоевского, можно назвать своеобразной моделью, слепком его сознания и души.

Для того чтобы осуществить свою идею, проверить на практике свою теорию. Раскольников загоняет себя "в угол", "на аршин пространства", разрывает все связи с миром людей. Главное для него - "озлиться", и тогда можно без излишних сомнений переступить через закон, мораль, кровь, воплотить "безобразную мечту свою".

Он "нарочно" запирает себя в комнату, в которой нормальному человеку становилось жутко, в комнату, похожую на шкаф и на гроб: "Я тогда, как паук, к себе в угол забился, - признается он Соне. - Ты ведь была в моей конуре, видела... А знаешь ли, Соня, что низкие потолки и тесные комнаты душу и ум теснят! О, как ненавидел я эту конуру! А все-таки выходить из нее не хотел. Нарочно не хотел!". Не хотел, так как только в таком пространстве может существовать его ложная, страшная, убийственная идея.

Достоевский постоянно подчеркивает, что Раскольников мечется по "темным и узким" улицам и переулкам, бродит по пыльным и вонючим лестницам и "ему вся эта обстановка нравилась": "В последнее время его даже тянуло шляться по всем этим местам, когда тошно становилось, "чтоб еще тошней было".

Ницше говорил: "Если долго всматриваться в бездну, бездна начинает всматриваться в тебя". Ту же самую мысль гениально воплотил в своем романе Достоевский: вначале человек выбирает или создает для себя пространство существования, а потом это пространство начинает воздействовать на него, созидая или деформируя его сознание. Именно это интуитивно чувствует мать Раскольникова: "Какая у тебя дурная квартира, Родя, точно гроб, - сказала вдруг Пульхерия Александровна, прерывая тягостное молчание, - я уверена, что ты наполовину от квартиры стал такой меланхолик. "Квартира... - отвечал он рассеянно. - Да, квартира много способствовала... я об этом тоже думал... А если бы вы знали, однако, какую вы странную мысль сейчас сказали, маменька, - прибавил он вдруг, странно усмехнувшись".

По закону обратного влияния созданное человеком пространство начинает воздействовать на своего создателя. Неестественная, "бездушная", параллельно-перпендикулярная планировка Петербурга, по Достоевскому, оказывает болезненное влияние на психику человека, способствует распространению ложных, бесчеловечных идей, ослабляет "духовный иммунитет" личности. "Я убежден, - говорит Свидригайлов Раскольникову, - что в Петербурге много народу, ходя, говорят сами с собой. Это город полусумасшедших. Если б у нас были науки, то медики, юристы и философы могли бы сделать над Петербургом драгоценнейшие исследования, каждый по своей специальности. Редко где найдется столько мрачных, резких и странных явлений на душу человека, как в Петербурге. Чего стоят одни климатические влияния! Между тем это административный центр всей России, и характер его должен отражаться на всем".

Таким образом, Петербург в романе "Преступление и наказание" - это не реальный город, с его набережными и проспектами, не "Петербург Достоевского", как принято было полагать, а Петербург Раскольникова, являющийся хронотопом его души и сознания.

Достоевский показывает, что главным условием преступления является одиночество - тяжелое, мрачное, становящееся следствием полного разрыва с миром людей. Вот почему Раскольников поссорился с Разумихиным, прогнал от себя мать, сестру и "решительно ушел от всех, как черепаха, в свою скорлупу".

Есть в романе очень важная деталь, становящаяся символом разрыва Раскольникова с миром, - это оставленные в заклад отцовские серебряные часы с глобусом "на оборотной дощечке".

Отцовские часы - это завещание и присяга на память о предках, на верность простым, надежным и, казалось, вечным добродетелям, это, как верно замечает Ю. Карякин, - знак воли на добрые дела, на доброе живое время, знак духовно-нравственной ориентации во времени и в мире, в "глобусе". Заложил часы, как душу дьяволу. Выпал из нормального, людского времени и пространства.

Преступление еще больше отдаляет Раскольникова от людей, для него наступает странное время: "точно туман упал вдруг перед ним и заключил его в безвыходное и тяжкое уединение". Раскольников пытается создать для себя такие условия, при которых становятся невозможными и ненужными такие понятия, как любовь, дружба, сочувствие, сопереживание. Об одном он мечтает - не любить никого и чтобы его никто не любил.

Подавить в себе все чувства, кроме злобы, - и тогда можно жить с мыслью о совершенном злодеянии. И ему это почти удалось: "Одно, но все более непреодолимое ощущение овладевало им все более и более почти с каждой минутой, это было какое-то бесконечное, почти физическое отвращение ко всему встречавшемуся и окружающему, упорное, злобное, ненавистное. Ему гадки были все встречные, - гадки были их лица, походка, движение. Просто наплевал бы на кого-нибудь, укусил бы, кажется, если бы кто-нибудь с ним заговорил...". Переполненный "желчью" и злобой человек - легкая добыча дьявола.

Есть в романе и еще одна символическая деталь: двугривенный, поданный Раскольникову купчихой в "козловых башмаках" и девушкой "с зеленым зонтиком". Этот знак жалости, сочувствия и помощи Раскольников, размахнувшись, бросил в воду, "затем повернулся и пошел домой. Ему показалось, что он как будто ножницами отрезал себя от всех и всего в эту минуту".

Отрезать себя от всего, что делает человека человеком, разорвать все связи с миром, утерять облик человеческий - и вот уже "торжество самосохранения", "спасение от давившей опасности" дают Раскольникову "минуту полной, непосредственной, чисто животной радости". Уже "звериная хитрость" руководит Раскольниковым тогда, когда он "скрывает свои силы", стремится "притаиться, прикинуться, если надо, даже еще не совсем понимающим, а между тем выслушивать и выведывать, что такое тут происходит?". Так идея, "вдруг заразившая его душу своим влиянием", придавившая его, "как огромный камень", убивает человека в человеке. "Иной, - замечает Достоевский в "Дневнике писателя", - соглашается жить и придавленный, а другой не соглашается и убивает себя". Самоубийством стало для Раскольникова убийство старухи-процентщицы. Вот такая казуистика: самоубийственное убийство. "И он с омерзением почувствовал вдруг, как он ослабел. "Я это должен был знать, - думал он с горькой усмешкой, - и как смел я, зная себя, п р е д ч у в с т в у я себя, брать топор и кровавиться! Я обязан был заранее знать... Э! да ведь я же заранее и знал!..." - прошептал он в отчаянии. - Разве я старушонку убил? Я себя убил, а не старушонку! Тут так-таки разом и ухлопал себя, навеки!", - это и предчувствовал в себе Раскольников, это и понял очень скоро, это и привело его в отчаяние.

■ ■ ■

Достоевский убеждает читателя, что совершить преступление "по совести" невозможно. Преступление всегда - против совести. Кажется, в самой этимологии этого слова - совесть - заложен особый, религиозно-философский смысл: «со» — приставка объединения (содружество, сотрудничество, сообщество, соединение), а «весть» — понятие религиозное, метафилософское, это слово Божье, это «высшая правда и свет, льющиеся из миров иных», как сказал Д. Андреев, это связь человека с миром людей, а также с миром «горним и высшим».

Совесть — это «совместное держание» Вести. Совесть, по Достоевскому, «такое осознание своих мыслей и чувств, будто о них знают все, будто все, что происходит с человеком, происходит на виду у всех, будто самое тайное становится явным.

Это — внутреннее осознание человеком своего единства, своего родства со всеми людьми, дальними и близкими, умершими и даже еще не родившимися, осознание своей ответственности перед ними. Это — осознание себя в неразрывной связи со всем единым родом человеческим» (Ю. Карякин).

Идея «всесветного единения» — одна из излюбленных в творчестве Достоевского. К ней примыкает идея всеобщей вины и ответственности за всё и перед всеми. Особенно яркое воплощение эти идеи найдут в романе «Братья Карамазовы», но уже в «Преступлении и наказании» Достоевский показывает, как все связано в этом мире. Совершая свое преступление, Раскольников полагает, что может помочь своей сестре, матери, Сонечке, всем «униженным и оскорбленным» — таким, как Лизавета. Но вместо этого он еще более усугубляет трагическое положение всех этих людей. Одно преступление влечет за собой другое.

Он хотел убить отвратительную «вошь», старуху–процентщицу, но убил и ее сестру Лизавету, ради которой, казалось бы, замышляет свое преступление. Он желает освободить Дуню от притязаний Свидригайлова, но своим преступлением ставит ее в полную зависимость от него — ведь, узнав о том, кто убийца, Свидригайлов шантажирует Дуню. И, наконец, Раскольников совершает самое страшное преступление, к разряду которых Достоевский относил «отцеубийство». Раскольников убивает свою мать: только допустив мысль, что ее Роденька может оказаться убийцей, она сходит с ума и умирает.

Таким образом, истинным преступлением в романе является не убийство старухи — оно только следствие главного преступления — идеи, которая, охватив сознание Раскольникова, подчинила его себе, разъединила с миром людей. А в нем не нашлось сил, чтобы противостоять ее страшной власти.

■ Раскаялся ли Родион Раскольников?

Одним из главных вопросов, на который должен ответить читатель романа «Преступление и наказание», является вопрос о том, раскаялся ли Раскольников в своем преступлении.

Глубина и страстность мучений героя показаны в романе столь ярко и убедительно, что позволили многим считать их своеобразной индульгенцией, искуплением греха убийства, расплатой, раскаянием и даже наказанием за него. Но верно ли это? Что вызывает мучения Раскольникова, и являются ли они истинным страданием и истинным наказанием? Каков смысл слова «наказание», вынесенного Достоевским в название романа?

Необходимо понять, что такие понятия, как преступление, страдание, раскаяние, наказание, прощение, искупление — особые категории в религиозной этике Достоевского. Писатель был убежден, что для любого преступившего черту закона человека открыт путь к воскрешению, но для того, чтобы получить его, преступник должен проделать долгий и сложный путь. Преступление – это духовное самоубийство, то есть человек должен получить прощение и воскреснуть, а для этого пройти сложный путь, вехами которого становятся: преступление — осознание своей вины — муки совести — наказание — раскаяние — страдание — искупление — прощение — воскрешение.

Считая страдание «главной, самой коренной потребностью русского народа», писатель видел в нем высшую степень катарсиса — очищения для преступившего, для согрешившего. Но этот столь необходимый для человеческой души катарсис может произойти лишь в том случае, если «преступник не переставал себя считать преступником», если он осознал свой грех и раскаялся.

Только тогда, утверждает Достоевский, испытает он чувство «долгого душевного страдания... самого очищающего и укрепляющего». Раскольников не прошел ни одного этапа на этом пути, в конце романа автор оставляет героя лишь в самом его начале.

Но что же мучает Раскольникова, что доводит его до крайней степени физического и духовного истощения, что заставляет «донести на себя»?

На первый взгляд, его мучения и представляются муками раскаяния. Но Достоевский убедительно показывает, что Раскольниковым руководят отнюдь не муки раскаяния, дающие надежду на очищение и искупление, но страх и отвращение к самому себе: в разряд тех, «кому все дозволено», не попал. Наполеоном не сделался.

Наполеон и Магомет, совершая тысячи убийств, не сомневались ни в чем, а самое главное — они не боялись так, как боялся разоблачения Раскольников. И, почувствовав в себе этот «животный страх», Раскольников понял, что он не Наполеон, а «тварь дрожащая» — причем в прямом смысле, так как сильная дрожь постоянно сотрясает тело убийцы. За это и возненавидел себя герой, за это и наказал явкой с повинной, хотя никакой вины не чувствовал, а ощущал к себе только огромное отвращение. Это не раскаяние, а малодушие.

Как верно о нем сказал Свидригайлов: «Наполеон его ужасно увлек, то есть, собственно, увлекло его то, что очень многие гениальные люди на единичное зло не смотрели, а шагали через, не задумываясь. Он, кажется, вообразил себе, что и он гениальный человек, — то есть был в том некоторое время уверен. Он очень страдал и теперь страдает от мысли, что теорию–то сочинить он умел, а перешагнуть–то, не задумываясь, и не в состоянии, стало быть человек не гениальный. Ну, а уж это для молодого человека с самолюбием и унизительно, в наш век–то особенно...», — в век «расплодившихся» Наполеонов с их навязываемыми народу бесчеловечными «теорийками», в век, когда «в образованном обществе особенно священных преданий», которые могли бы стать преградой на пути этих идей и теорий, попросту нет.

Раскольников приходит к Соне за крестом, озлобленный и мрачный: «Это, значит, символ того, что крест беру на себя, хе–хе!». Он кощунственно смеется над самым святым и ненавидит Соню, посылающую его на позорную гибель: «Поди на перекресток, поклонись народу, поцелуй землю, потому что ты и перед ней согрешил, и скажи всему миру вслух: «Я убийца». Он весь задрожал, припомнив это. И до того уже задавила его безвыходная тоска и тревога всего этого времени, но особенно последних часов, что он так и ринулся в возможность этого цельного, нового, полного ощущения. <...> Он стал на колени среди площади, поклонился до земли и поцеловал эту грязную землю, с наслаждением и счастием. Он встал и поклонился в другой раз.

– Ишь нахлестался! — заметил подле него один парень. Раздался смех.

– Это он в Иерусалим идет, братцы, с детьми, с родиной прощается, всему миру поклоняется, столичный город Санкт–Петербург и его грунт лобызает, — прибавил какой–то пьяненький из мещан».

Столь пародийное изображение не случайно: Достоевский хочет указать на неискренность, ложь в действиях Раскольникова, ищущего спасения, но не раскаяния и очищения.

Ни о каком раскаянии не может быть и речи, если после совершения убийства Раскольников продолжает настаивать на «спасительности» своей теории, своей идеи, ради которой не только можно, но и должно переступать людям «необыкновенным».

После невыносимых мытарств, блуждая в потемках своей омраченной совести, за час до явки с повинной, он отвечает Дуне, считающей, что, выбирая страдание, брат «смывает уже вполовину свое преступление»: «Преступление? Какое преступление? — вскричал он вдруг, в каком–то внезапном бешенстве, — то, что я убил гадкую, зловредную вошь, старушонку–процентщицу, никому не нужную, которую убить сорок грехов простят, которая из бедных сок высасывала, и это–то преступление? Не думаю я о нем и смывать его не думаю. И что мне все тычут со всех сторон: «преступление, преступление!». Только теперь вижу ясно всю нелепость моего малодушия, теперь, как уж решился идти на этот ненужный стыд! Просто от низости и бездарности моей решаюсь, да разве еще из выгоды, как предлагал этот... Порфирий!...»

И через полтора года, на каторге, он продолжает исповедовать свою «арифметику»: «Не ужасы каторжной жизни сломили его, не бритой головы и кандалов он стыдился: его гордость сильно была уязвлена; он и заболел от уязвленной гордости. О, как бы счастлив он был, если бы мог сам обвинить себя! Он бы снес тогда все, даже стыд и позор. Но он строго судил себя, и ожесточенная совесть его не нашла никакой особенной ужасной вины в его прошедшем, кроме разве простого промаху, который со всяким мог случиться. Он стыдился именно того, что он. Раскольников, погиб так слепо, безнадежно, глухо и глупо, по какому–то приговору слепой судьбы, и должен смириться и покориться пред «бессмыслицей» какого–то приговора, если хочет сколько–нибудь успокоить себя».

Мы понимаем, что Раскольников все еще уверен, что его идея «не глупее других «мыслей и теорий, роящихся и сталкивающихся одна с другой на свете, с тех пор как этот свет стоит», — «стоит только посмотреть на дело совершенно независимым, широким и избавленным от обыденных влияний взглядом», и тогда ошибкой окажется лишь то, что он «остановился на полдороге», и тогда понятия «злодеяние» не существует вовсе.

Просто «сделано уголовное преступление», просто «нарушена буква закона и пролита кровь». И поэтому... «совесть моя спокойна», — думал Раскольников. А значит, нет и раскаяния, без которого нет страдания, и наказания тоже нет. Он убил принцип, и его преступление настолько глубже, сложнее и непоправимее обыкновенного, эгоистического нарушения закона, например, грабежа, что о последнем он мечтает как о счастье. «Знаешь, что я тебе скажу, — признается он Соне, — если бы только я зарезал из того, что голоден был, то я бы теперь... счастлив был! Знай ты это!». Был бы счастлив, ибо тогда бы открылся ему последний путь преступившего — раскаяние.

Но, как показывает Достоевский, преступление Раскольникова в корне отличается от простого уголовного преступления ради наживы. Такой тип преступлений, как писал Достоевский в «Дневнике писателя», «вытекает не из личных целей, не из эгоизма, как более распространенный тип нарушения закона, а из некоторой теоретической и бескорыстной идеи, каковы бы ни были ее качества». Это сразу понял умный Порфирий Петрович: «Тут дело фантастическое, мрачное, дело современное, нашего времени случай–с, когда помутилось сердце человеческое... Тут — книжные мечты–с, тут теоретически раздраженное сердце: убили по теории». В этой–то теоретичности преступления и заключается весь ужас, весь трагизм положения Раскольникова. Для него закрыт последний исход согрешивших — раскаяние; для него нет раскаяния, потому что и после убийства, когда угрызения жгут его, он продолжает верить в то, что оправдывает его убийство, — в идею, это преступление породившую.

Не случайно так страстно мечтает Раскольников о том, чтобы «судьба послала ему раскаяние, разбивающее сердце, отгоняющее сон, такое раскаяние, от ужасных мук которого мерещится петля и омут! О, он бы обрадовался ему! Муки и слезы — ведь это тоже жизнь». «Но он не раскаивается в своем преступлении» — так почему же?

Раскаяние и наказание невозможны для Раскольникова, ибо «совесть его спит», задавленная разумом, пораженным идеей. Он прекрасно понимает, что совесть может проснуться лишь после того, как человек отречется от страшной идеи, и только тогда может наступить раскаяние, порождающее муки совести, которые становятся для человека единственным и истинным наказанием. На вопрос Порфирия, как насчет совести у преступника. Раскольников отвечает: «У кого она есть, тот страдай, коль сознает ошибку. Это и наказание ему, — опричь каторги». Муки Раскольникова — это не муки совести, не раскаяние, это муки оскорбленного самолюбия, неудовлетворенного тщеславия, муки уязвленной гордости. А они, согласно религиозной этике Достоевского, истинным наказанием быть не могут.

Поэтому заметим: этого–то истинного наказания — мук совести — в романе нет!

Готовый тысячу раз «отдать свое существование за идею, за надежду, даже за фантазию», Раскольников принадлежит, как замечает Д. Мережковский, к «типу фанатиков идеи». Фанатизм, страсть идеи — «самая разрушительная, отвлеченная и неутолимая из страстей... Есть что–то поистине ужасающее и почти нечеловеческое в таких фанатиках идей, как Робеспьер, Кальвин. Посылая на костер за Бога или под гильотину за свободу тысячи невинных, проливая кровь рекою, они искренне считают себя благодетелями человеческого рода и великими праведниками. Жизнь, страдания людей — для них ничто; теория, логическая формула — всё. Они пролагают свой кровавый путь в человечестве так же неумолимо и бесстрастно, как лезвие ясной стали врезывается в живое тело.... Он хотел бы быть одним из великих фанатиков — это его идеал. У него есть несомненно общие черты: то же высокомерие и презрение к людям, та же неумолимая жестокость логических выводов и готовность проводить их в жизнь какою бы то ни было ценой, тот же аскетический жар и мрачный восторг фанатизма, та же сила воли и веры.