малая проза/ в сокращении/
Из романа « В поисках Атлантиды» книга 1-я - «Божественная трагедия. СССР»
ТЕ, КТО С КРЫЛЬЯМИ
Дремучая страна Забайкалье. Райский уголок каторжанина, где пугачевщина варит кулеш.
Зашло на огонек босое русское дворянство после Санкт-Петербургского бала похлебать горячей царской баланды с дороги. И распахать ледяную целину железными браслетами, отстегнув золотой эполет, как ризу с божницы.
……………………………………………………………………………..
Сердце Бестужева погребено у Гусиного озера Селенги. Остановился часовой механизм мятежной элиты... Сыграв в гусарскую рулетку с отечеством.
В те далёкие стародавние времена, когда только взялись за топоры перестройки предприимчивые мастеровые России, под ещё кумачовым полотнищем небес. И ещё не оперился в двуглавого орла первый честный частный олигарх...
Прелестница - романтика молодости, примадонна судьба, увлекла меня, уводя за горизонты...
Забайкалье - Сибирская Россия приняла хлебосольно с ядрёного мороза, угощая водкой в кочегарной мастерской. Где и художники мы, вольные предприниматели от Мельпомены, создавали из утильной рухляди первый экзотический интерьер.
С ним я познакомился внезапно...
— Аркаша, — отрекомендовал себя мастер. — Четыре ходки в ЛТП. Там изучал камерную музыку и постигал азы живописи. — Он снял рубаху, демонстрируя шикарно татуированную плоскость тела. В голубых пастельных тонах на реберном подрамнике красовалась панорамная живопись, корнями сосущая сердце. Лебединое болеро. На грудной клетке бился поэтический триптих душевного страдания – и синий парусник вдали…и бегущая по волнам…
— Стихи принимаешь?
Шершавая физиономия оскалилась в улыбку. Желтое око зверя выстрелило в упор дерзостью.
— Вступительный экзамен на вшивость?
— Вроде того.
— Я все принимаю, что для сердца. — Аркаша затянулся ядовитым дымом.
. Я пододвинул стакан. Сквозь слюдяную льдинку окна слезила недокуренная планета. Холодным неоновым светом печального одиночества... Прокалывая булавкой сердце…
Наяривал Аркаша, как гусляр Садко, после стопки. С уверенным мастерством рвал душу, натягивая жилы на ребра. Нутро хрипело и клубило жаром, как пекло, куда напрудили небесной лазурью архангелы. Маэстро гегемон виртуозно дирижировал ломом и киянкой. Играючи подкуривал от сварочной искры, жадно поглощая угарный газ, как кислород, отряхивал пот с дубленой шкуры. Мороз шипел на шершавой коже. Красные пальцы выжимали из металла слезу. Творил за троих по смежным и перпендикулярным специальностям. В сухих хищных губах, изворачиваясь, шкварчала скомканная цигарка. Язык заглатывал ее, как монстр, оставляя на снегу черный блестящий плевок.
Фима кочегар, предсказатель-оракул по совместимости, как черный эскимос, загоравший под северным сиянием, будоражил синими губами студеное вещее слово Аркаше.
Аркаша выбивал осколки стеклянной искры из глаз, разминая белый позвоночник. Мороз известью припорошил брови. Татуированная балерина на груди стойко танцевала леденящее болеро, разбросав синие крылья, одетые в чешую змеиных перчаток. Заслоняя собою сердце. Арктический холод вылизывал распятую демоническую наяду, как новорожденную снегурочку.
Солнце полдничало, уложив замороженные облака пастилой. В окнах отражалось стеклянное небо, осколками луча проходясь по глазам. Оцепеневший тополек будит от летаргического сна синичка. Бьется она по его прозрачным прожилкам, как сердечко.
Маленький тополь за синей рекой тянется к солнцу озябшей рукой. Хочет пробиться сквозь белые сны с дочерью вьюги к истокам весны. Там, где снежинка из ласковых рук выпадет хрупким подснежником вдруг.
Аркаша, как мыло, настругивал на хлеб каменное сало. Процедура ланча аборигена разрезала цивилизованный глаз, как луковицу, выжимая каплю морозной слезы.
Демонстрируя из-за пазухи парфюмерный баллон антистатика, как продавец дефицитного товара, он угостил душевной гримасой, обнажая резцы. И, с невозмутимостью профессора-алхимика, приступил к процедуре поиска алкогольных частиц в эфирной жидкости. Зажимая антистатик ладонью, как в тиски. Желтый ноготь скользил, отыскивая пульсирующую артерию, вонзая жало гвоздя в жестяной бок. Он зашипел ядовитой слюной. Как алхимик уверенно чародействовал, переливая в стеклянную емкость содержимое и добавляя по вкусу водянистой жижи. Термоядерная смесь заклокотала, выедая кислотой прозрачный желудок банки. Он опрокинул в воронку рта, как расплавленное серебро. Словно монгол, истязающий христианскую душу. Стеклянный глаз наливался оловом. Эфирный шок парализовал мозговую извилину поцелуем кураре, высасывая из нее слизистое содержимое.
Аркаша хлестал сатанинскую смесь, как минеральную язвенник, получая легкий поэтический допинг, как пасть унитаза от щелочи. Флакон с антистатиком был пуст.
Ртутная целебная настойка питала творческим вдохновением. Добросовестно взращивая гибрид новой противоциррозной печени, закаляя ее дамасским методом.
Поползла дурмань по телу, наполняя глубоководное русло мертвой реки. Алкогольный наркотик, как вурдалак, присосался к горлу человечества, высасывая спинной мозг из обмякших конечностей. Выжигая мозги каленым дерьмом забвения. Окунается душа в подземный санаторий, принимая лечебные грязи. И полощется там, как портянка в дырявом сапоге, с оторванной подметкой счастья. Похрюкивая от удовольствия. Аркаша промокнул брезентовые губы.
— Верно-ли лукавили средневековые мудрецы, то, что твердь земная на монолите черепашьих панцирей зиждется и монументальных ногах-колоннах индусских слонов? Возможно, облака Средиземноморья и поддерживает атлант-культурист. Но небесную твердь Российской земли удерживает мозолистым горбом, пашущий на ней работяга. И текут реки синие в набухших венах земли под облаками - хлябями молочными.
Мороз зубами вгрызался в костяные пальцы. Аркаша заколотил последний гвоздь в опалубку, как в гроб вогнал. И запахнув в фуфайку синюю наяду, согревая ее ребрами, как ребенка, зашагал уверенным хромым шагом напролом, через пустырь и мороз, бросить замерзшую шкуру в лежбище. Бегущая по волнам ледяного холода несла его в далекий жаркий уголок души. Где уставшее тело могло избавиться от скрипящих сапог и просушить кожаные портянки, согреваясь, как у печки, прозрачной нежностью женщины-надежды, желанной хозяйки сердца. А она, сбросив волчью шаль как ночную рубашку, оближет преданной лаской засыпающие глаза. Успокоив пушистых щенят под сердцем.
К тому, кто верит. Кто еще верит и ждет, она придет, она непременно придет! По паутинке, что тонкая нить, в горе помочь. радость продлить. Тонет мой бриз. Краток мой час. Только сейчас. Только сейчас. Эта секунда очень важна. Верю — в тумане мчится она.
... Бегущая по волнам надежды...
Госпожа Надежда — солнцеликая фурия, манящая в постель за горизонт. Одетая в голубую человеческую мечту. С воздушными нервными крылышками бабочки Психеи и космическими глазами, воспаленными влажной туманностью Андромеды... Проснулся и сам превратился в Эльфа. И полетел с Тинкер Белл босоногой мошкой, выпорхнувшей из детства, собирать астероидную пыльцу мечты. И каждая невесомая, почти не родившаяся капля-кроха, из которой пьет чистоту пересохшими глазами душа - солнечная планета сказки. Где ты, долгожданный звездный Маугли, из распустившегося тюльпаном протуберанца. Как пурпурного сердца Дюймовочки— женщины-крохи из огромной любви. Раб ты на ошейнике или царь. Здесь ты маленький принц Вселенной — король мечты.
— Проснись, а то замерзнешь — я дотронулся до него, как до мертвого призрака. Он возвращался из миража. Влажные глаза пахли молодым студеным болотом, где зацветает изумрудным абрикосом бархатная ряска. Лепесток к лепестку. А коронованный лягушками уж венчается с белой лилией. Запуская под фату скользкий хвост...
Аркаша проглотил дым. Ржавыми пальцами растер папиросу. В ястребиной зенице струились медленным временем солнечные часы. Черная жилка на лбу вздрогнула, как секундная стрелка...
— Я давно замерз. И в этой жизни меня нет.
— Ты был женат?
— Нет... Кто я? Работяга с кайлом. Замусоленный леденец на палочке — карамельная льдинка за пятак старушке.
Он рассмеялся. Прочищая горло туберкулезным кашлем. Заскрипели пружинами ребра — У души не бывает свадьбы. Она одинока.
Он лязгнул глазами, как отрезал. Словно волк, перегрыз лапу, попавшую в капкан.
Аркаша миролюбиво повернулся, подмигивая папиросой. И таинственно растворился, пуская искру из глаза.
За окном метель трепала бока сугробам. Я опустился на корточки, спиной разглаживая сырую штукатурку. Через собачий свитер, позвонками прослушивая простудившуюся стену.
Сварливая вьюга ломилась в стекло, разыскивая загулявшего Деда Мороза. Он подошел к подоконнику. За окном щедровала поземка, заметая серое небо сугробом. Земля провалилась в берлогу, где горячее тело слабо дышало жизнью, впадая в летаргическое оцепенение, вырвавшееся из снежного котла ледяной королевы.
... Это час зачатья снегурочки... Да не застынет сердце от неудачи и потерь, не превратится в ртутную каплю льда, пока в нём теплится Надежда, Вера, Любовь...
А за стеклом по белым дюнам медленно двигался на восток караван завьюженных густых сумерек. Молодая луна сорвалась и покатилась по черному туману. Ее засосала зыбкая ночь. Мороз превращал стужу в холодец. А ветер, глотнув пьяного воздуха, устроил разбой на большой дороге.
Аркаша почесал нос. Выглушил штоф своей мутно-ядовитой жидкости, как горло прополоскал, не выплёвывая.
— Слушай, земляк, мою сказку про снегурочку.
… «куда бы ты ни пошел – я пойду следом…»
Притча про Руфь
Лил дождь. Именно лил. Окуная землю в глубокое громокипящее небо. Автобус рассекал волну прозрачного шоссе, как моторная лодка. Струи воды с наслаждением полоскали его стекло, совершая торжественное омовение колес. Это была не холодная моросящая слякоть, когда молочные облака утратят нежность, а теплый июньский ливень, купающий взахлеб детством.
Водопад, сползающий с горизонта, гипнотизировал пассажиров салона. А паренек-солдат, облюбовавший мягкую ступеньку рядом с водителем, запустил свои глаза сквозь пелену дождя босиком по лужам.
Вышколенный кителек был парадно расстегнут для горячей встречи, вольно заломленная на ухо фуражка подчеркивала неуставную торжественность.
Стараясь быть спокойным, он теребил нетерпеливыми пальцами блестящий портфель с ценными армейскими сбережениями.
— Вот он мой поселок, — указал через мутное стекло.
Водитель выжал брызги тормозами, раздавив лужу.
- Привет — кинул он герою.
- Спасибо.
- Добежишь?
- Рядом! — весело прокричал вслед уносящемуся ветру. А дождь окатил его уже с головы до ног. По-братски, как в бане. — Но ведь дома, — он засмеялся.
Темной точкой увидел остановившийся автобус.
... Дома его никто не встретил.
Он уверенно просунул ладонь в секретное место над дверью, там для него мальчишки, отец прятал ключ на детском маленьком гвоздике.
- Все, как вчера.
Он вошел в дом. Сердца коснулась легкая, теплая волна, и маленький котенок в душе шевельнул пушистым хвостиком. Он разулся. Вошел в свою комнату, окунувшись в прошлое. Повернулся к зеркалу. Снял китель.
— Ну, здравствуй — сказал своему отражению.
Прошло полчаса. А заповедная тишина свято хранила тайну тех двух лет.
Он подошел к окну. Дождь остановился, вылизывая влажной тишиной воздух. И она брызнула чистым солнцем и певучим щебетом, стряхивая круглые капли с зеленых трепетных перышков. Плеснула тугим лучом в глаза сквозь все ветви вишен.
Он распахнул оконные рамы и вдохнул в себя теплые солнечные лучи. Пьянящая свежесть хлынула в лицо запахом юности.
Он подхватил старенький велосипед, на котором куролесил до армии и покатил по улице колесо. Выскочил на шоссе и погнал вперед, разбрызгивая скорость.
— Эй! - услышал за спиной голос. — Ехай сюда.
Он соскользнул на обочину и заметил фигуру среди вишен и разросшейся дички. Подрулил ближе, ухватившись за глянцевую ветку. Бусинки капель испуганно сорвались вниз дружной стайкой.
Он увидел лицо с большими, как спелая черешня, глазами.
— А я тебя не узнала. Мы ехали в одном автобусе. А как дома? Рады? Впрочем, конечно же, да. Хорошо, когда ждут. И год, и два, и постоянно. И жизнь обретает осмысленность. Маленькая надеждинка в сердце — звездочка на небе. Все есть смысл.
Она указала наверх. Над головою, среди копошащихся листьев, отливаясь спелостью, подглядывали любопытные рубиновые ягоды, нанизанные ожерельями на прозрачные лучи.
— Видишь вон там вишню? Давай нагнем ее и съедим. — Она заговорчески прищурила глаз. — Что ты молчишь? — живые глаза, отряхнувшись мокрыми ресницами, умывались синевой неба.
«Какие красивые голубые глаза», — подумал он, улыбаясь. Она уловила взгляд, пожала плечами.
— Дома меня никто не встретил, — сказал он. — Никого нет. Но зато у меня есть много черешен. Ну, сколько на себе унесете.
— Ого! — Она рассмеялась. — Черешня в июне — это хорошо. — Наклонив голову, посмотрела на него. — Как тебя зовут, молодой юноша?
— Аркадий.
— А меня Стелла Николаевна. Впрочем, Стелла. Домой мне пора, Аркадий. Здесь я случайно.
— Мой транспорт к вашим услугам.
— Одна лошадиная сила?
— Так точно, — он взбрыкнул педалями, поднимая сочную траву.
Она совсем походила на девчонку. Искренне радовалась и удивлялась, какие огромные вишни бывают на белом свете.
А он глядел на нее и думал, что всего вот чуть более часа как снял военную форму, и жизнь стремительно закружила его. Может быть, так приходит волшебство, случайно. А может все ложь?
Ослепнут от тоски, глаза не могут лгать. Не переплыть реки — широка ока гладь. Свежа как первоцвет, как птичий перелет. Глаза теряют цвет, когда стеклеют в лед.
— Кажется, дождь начинается, — сказала Стелла. Крупные капли забарабанили по листьям. И они затрепетали, ожидая его.
—
Она сидела напротив окна и смотрела, как по помутневшему стеклу, беспорядочно сливаясь друг с другом, торопятся прожить свою жизнь дождинки.
— Я работаю в геологоразведочном техникуме. Уже восемь лет.
— Нравится?
— Когда да. Когда нет. Впрочем, привыкла. А знаешь, хуже всего привыкать. И еще: ко мне привыкают. «Будь в ответе за тех, кого приручил». Помнишь?
— Помню. Слова мудрого Лиса.
Она согласилась.
— А еще занимаюсь альпинизмом.
— Стелла, а ты замужем? — вдруг на «ты» обратился он к ней.
Она словно ожидала этого вопроса.
— Да. Была...
Легкая грустинка пробежала по ее глазам и вновь застыли они, словно вода после брошенного в нее камня, когда сомкнутся круги...
— Давно?
— Давно. Так давно, что почти уже ничего не помню, — спокойно ответила она, глядя сквозь змейки струящихся дождинок-слезинок, срывающихся со стеклянной вертикали.
— Плачет дождь или это счастливые слезы радости, а? — она повернулась.
— Это счастливые слезы, Стелла.
Она осторожно обвила шею руками.
И сорвала губами сердце... Молодое, незрелое с белым соком. ... Оставляя медленный, сладкий поцелуй.
Дождь, так внезапно начавшийся, закончился. И на стекле было видно, как перекатываются горошинами слепые дождинки, отыскивая прикосновением друг друга.
— А хочешь стихи про дождик? Правда, всего две строчки. Их придумала моя дочка Ириша. «Серою кошкой, царапая крышу, Дождик на улицу вышел гулять...»
Он увидел ее дочку, маленькую светловолосую девочку с огромными голубыми глазами.
— У тебя большие глаза. — сказал он.
— Это чтобы лучше тебя видеть, — ответила она. И улыбнулась ими.
И небо выпило всю землю до дна, превратив в ночь. И только набухший рассвет смог выбраться из объятий густого утреннего тумана...
Потом она уехала... Скалолазка... Покорять свои вершины.
Мучительно больно пробивается из-под снега первый подснежник.
Мучительно больно рождается и заканчивается жизнь. Но более боли мучительно искать и не находить. Был знойный июньский полдень, ленивый и жаркий. Взбалмошные воробьи нырнули в тень ворошить шуршащий покой. А время уже давно застыло.
Он встал с дивана, вышел на веранду. И стал что-то искать там. Наконец, с шумом вытащил большое цинковое ведро. Дверь комнаты приоткрылась, и он увидел лицо матери.
— Вишен нарву.
Мать проводила его взглядом.
Черешни глухо падали в цинковую пустоту свинцовыми каплями. Он машинально срывал их и думал. Прошел год. Жизнь не перевернулась. Замерла,... собравшись вспорхнуть. ... И, словно поперхнулась... Учиться он никуда не пошел. Сел за баранку автобуса. Потекли медленные будни, засасывая колеса в грязь. Иногда надеялся встретить ее. Лица он уже не помнил. Все было смазано, как во время грозы. В памяти остались глаза… большие…
… Он набрал полное ведро, зашел в дом. Молча высыпал половину в свою сумку.
Потом надел рубаху, вышел на улицу и уверенно зашагал к остановке автобуса.
И заструили сквозь пальцы годы.
……………………………………………………………………………………………………
— Я искал ее. Исколесил Алтай. А потом и сам стал скалолазом. Горы приняли меня. Разделив великолепие одиночества пополам. Но тоска полоскала душу мутью. Больше не было того теплого дождя из детства.
Склянка в пальцах Аркаши качнулась, обронив на пол несколько горьких капель. Он опрокинул пойло в желудок, закусив дымом. Белый дух на стеклянных копытах укатал братву алкашей - живодеров. Они изрыгали храп. Из угольной копоти пробивался к свету призрак скалолазки Стеллы, выплывая из угара.
Он отхаркивался. В глазах лежала черная топь.
— Я отыскал ее след в Киргизии. А нашел в горах Тянь-Шаня...
Хранят песочное время горы. Но они не могут хранить вечность. Пересыхают жилистыми трещинами могучие вершины, как русла рек, растекаясь зыбучей крошкой гранита, засасывая архипелагами в песчаную бездну.
А потом все — звездная пыль. И в черном вакууме ее кажущейся пустоты вызревает в утробе Галактцки осколок новой планеты.
Раздвигая ущелья, опираясь на хребты, поднималось на престол высокогорья тяжелое медное солнце. Продолжая лучезарную династию фараонов света.
Умытая заря расстилала небо загорающейся киноварью. И она уже облизывала холодно- фиолетовый сгусток клубящихся сумерек. Вытягивая из глубины небесного марева — синь. Преображая империю гор. И они величественно засияли лилово-кровавой палитрой, остывая небесным кармином, оттаивая лазурной свежестью разливающегося луча. Покрываясь дымчатой скорлупой голубизны. Превращая прозрачно-белоснежную чистоту из ледяного воздуха в снежные вершины. Где еще живут последние дикие ледники, закованные в снежные доспехи богатыря Бия. Они сползают на животе коснуться синими губами родниковой груди возлюбленной Катуни. Напиться ее любовью. И вымирают по приказу грозного властелина Алтая, приняв смертельный яд солнечного луча. Но их сила остается в высокогорном сердце.
Золотой алтайский край-алтын, пришел выписать на полотне Рерих. Бессмертную кисть в студеных ключах закалил. Горные духи зеркало неба держали Алтаю, чтобы отражение горного бога мог видеть человек, не окаменев. Зачерпнул его глазами художник, а оно, как колодезный источник — бездонно. Неисчерпаема хрустальная красота ледовито-каменной громады. И краски ее бесконечны...
Четвертый год преодолевал расстояние от земли до неба Аркадий. Забирался и выше, там, где холод выдавливает из воздушного облака ледяное стекло и оно протыкает вершину неба пиками Ак-су-рю. Голубой хрусталь выжат из Белой воды Мус-Ду-Тау. Где душа леденеет в сосульку. Там вдохновение и надежда вставляют крылатое сердце железному человеку. И он поднимается над своими вершинами, покоряя запретную непокорность.
Скалолаз душой ощупывает душу гор, прозревая от слепоты. Прекращают небесную вражду ангелы с сильфами, открывая ларец тайной красоты смертному гению вершин.
Ступня снова слушала застывшее вулканическое эхо камня. Нога бросала человека ввысь постигать неземной маршрут вертикали. И прекрасное время года гор.
Сворачивала скудный пейзаж тундра. Жадный глаз уже купался в изумрудно-бархатной роскоши альпийских лугов. Для него призраки горного сияния бросают ковром поэтическую живопись живородящего шедевра. Вытягивая из недр неба сочные соки земли. Сплетая с паутиной лучей вечнозеленый бадан с таволгой, с дурманящим запахом пьяного курильского чая. Украшая хрупкой жизнью лепестка эдельвейса. Венчая гордую горную лилию романтикой восхождения с одиноким багульником, прорастающим в сердце ущелья вечной думой дороги.
Угощает по-царски нечаянной встречей венценосный марал. В окружении молчаливой свиты сарлыков. Влажными мудрыми глазами говоря на языке понимания.
И синий дрозд Алтая запоет песню таянья снегов душе. И она, услышав, вырвется к нему в ночной рубашке новорожденной мечты.
Пороги Катуни волшебством взлетают снежным грохочущим облаком водопадов. А горный хрусталь рассыпается кипящей живой водой. Кристаллы ледника синими венами растекаются по арыкам, пульсируя жизнью вершин. Отсюда берут губами ее сытую чистоту необузданные снежным человеком мустанги, превращаясь в кентавров и прыгая с ледяного обрыва в небо.
Он поднимался над долиной Маашей черной точкой птицы. Тропа пересекала крутой лог. Ноги уже навзлет брали его глазами. Миновал перевал Шитык Гол. Озеро выливало зеркальную высоту неба. И снова тропа оторвала глаз, увлекая за собой.
Кзылташ — красная гора, открывала ледники Aктpy. Прозрачно-сахарное, голубое, скользящее сияние льдов, в ореоле бледно-меловых облаков, ослепило сердце. Серая дымка колдовала в ее мутной глубине, обволакивая горы снежной пылью. Он вышел на гребень, совершая подъем по белому хрустящему склону. Ледоруб уверенно вгрызался в обледеневшую рыхлость. А ветер уже собирал в легкие стаи стеклянные песчинки, бросая их в лицо.
Под ним проскользила грузным телом медведица, подталкивая медвежонка. Начинался буран.
В ледяной расщелине он укрывался от хищного снежного ветра. Ночь засыпала метелью небо…
Горы одинаково прекрасны и по-разному не ласковы. Посейдон в каменном веке, поругавшись с кистеперыми русалками, превратил штормящий ледовитый океан в застывшую гранитно - мраморную стихию — нагромождение гнева божьего. Не подчиняющуюся законам земли и неба. Прорывается ее кипящая вулканическая память. И горное цунами сотрясает снежную волну лавин. Закручивая в пучины камнепады и обвалы.
Сбрасывают с себя человека горы. Но скалолаз пристегнул душу карабином к вершине на всю жизнь.
Уже несколько дней удерживал ледяную оборону холод. И льды сдавливали стеклянную скорлупу, выжимая из нее замороженную жизнь. Каплю тепла бережно расходовал организм, как пресную воду, во время бесконечного одинокого скитания по соленой пустыне. В костяные суставы еще протискивалась по хрупким венозным жилам кровь. Тормошила каждую цепенеющую клетку сквозь мутно-белую оболочку. Конечности медленно отмирали. Безболезненно уходя в ледниковое царство снежных духов, затягивая за собою в зыбучий холод засыпающую плоть. Она медленно остывала, впитывая в себя ледяную сырость загробной жизни. Пальцы ног уже омывали строгие херувимы студеными ладонями из горного ручья неба. Спокойно ожидая, когда сольются в стекло глаза.
На четвертые сутки, наевшись снега, буран утихал. Забросив в пасть расщелины последних замерзших снежинок. Переваривая ледяное тепло.
На ладонь соскользнула холодная льдинка …
Человек прикоснулся слабым дыханием к снежной крошке. Кристаллы зашевелились мерцающими ребрышками под паром, выпустив из хрусталиков поломанную солнечную душу. Горный воздух уже протирал небо. Сияние дня вползло в глазницы.
На следующий день слюдяное небо расправило поломанные крылья. Заиграла лучами сияющая музыка свежего льда. Просыпались замерзшие капли, выходя их ледяного обморока забвения, ворочаясь в прозрачном саркофаге. И каждая звенела счастливым сиянием, стекая и умывая друг друга жидким блеском внутри застывшей глыбы хрустального дождя.
А потом пришло видение, как осмысленная душой ясность. Из океана льда выплыла к нему скалолазка Стелла. Прорываясь лицом, как бабочка сквозь стекло, билась ладонями крыльев. Протягивала к нему чистые глаза.
И он выжигал пальцами лед, кинувшись переносицей навстречу. Так они говорили глазами в оттаявшей интимной тишине. Общаясь через непробиваемую прозрачную близость ледяного бетона...
Затем она ушла обратно, как растаяла... Духи льда забрали ее.
Ночью звезды всхлипывали мерцанием — небесной грустью погибших снежинок. Накалывая холодными иголками душу. Когда спокойное снежное солнце начало отогревать живыми лучами мысли, он очнулся. Еще горячее сердце лакало дымящуюся кровь. И скрюченные хребты суставов начали подчиняться воле.
Он достал нож и стал вырезать мертвые пальцы на ноге. Синие фаланги не слышали лезвия. Они уже были чужими. Надавливая на металл, он с хрустом удалял их, как ненужные зубы. Надломил последний коренной палец и стянул капроновым жгутиком. Прижигая льдом боль. Колючим снегом вытер кровь. И начал спуск.
Великолепие снегов вылизывало душу стерильной свежестью. Ухватившись за небо глазами, подался вниз, окунаясь в солнечное эхо.
Под ногами уже ворочался камень.
На тропе бурундучок ему хвостом поклонился — Курмет тактасы. На земле лучше, чем на небе.
И закатил веткой облепихи в губы. Брызнул янтарный сок.
Напивалось снежной силы из вершин белое солнце, расплескивая живое сияние дня. Припадала к ноге трава. Отдавая целебную малахитовую влагу.
Горы, как ребенка, отпускали вниз человека. Уходил он на баркасе по Идыну. А крылатое сердце еще летало над Алтаем.
— Через год я снова вернулся в горы.
Аркаша цедил черный отвар из табака и чая. Хлебая кипящую смолу, как бульон, чтобы ошарашить чертей в пекле своей души.
Кожаная душа штопала перепончатое крыло, отправляясь снова в кругосветные воспоминания.
— Она погибла в горах Тянь-Шаня. В ледяной расщелине ее накрыло снежной лавиной. Заморозив во льдах.
Случаются землетрясения в Нарыне. Они извергают снежную лаву с вершин.
Прокатилась с горы ледяная королева. И умчалась... Морозная, веселая, звонкая... Надломила человеческую снежинку и не заметила.
Стелла Николаевна из Кипарисного, мастер спорта, как пик Адыгенэ из легенды, осталась под снежным курганом. Замурованная в стеклянном склепе. Мертвая царевна души. На вершине Мраморной стены гуляет с ветрами свободный ее дух.
Я выстроил в сердце хрустальный дворец. И в нем ты жила, моя Госпожа. И я, твой слуга, был глупо влюблен. Но дерзкий свой взор не смел обронить.
Я кубок вина, моя Госпожа, тебе предложил. И ты приняла с улыбкой мой яд. И ты пролила на скатерть печаль. И яд забродил в зеленых глазах. И ты умерла... И взор их потух...
И сердце в свечу свое превратив, поставил тогда к иконе твоей. И в склепе души осталась лежать царевна моя. Я долго бродил с пустою душой. Гудела в ней боль, как ветер в трубе. Скакал Елисей на белом коне. И капала грусть, стекая с небес.
Бессмертны небесные горы Тянь-Шаня. Они поили голубой водой Иссык-Куля синие очи неба. Клубили белыми косами красавицы Адыгенэ облака. Пьет и не может напиться сердце из аржанов. Ледяная студеность родниковой жилки пробивается через хрусталик зеницы к душе.
Насытившись, око поправилось крыльями и снова за горизонт. А оттуда, как на ладони у бога. Оглянулся в прошлое. Выпил прозрачного воздуха, закусил соленой слезой. Ветер бросил дорогу под ноги. И ты в пути — дома.
Зияют свежие провалы. Притаился сползающий ледник горным ящером. Хищно стережет змейку реки внизу. Не замечает муравья-человека. А там, вдоль берега пестрят своей девичьей беззаботностью примулы и горчеватки, любезничая лепестком с разбойными ветрами. Сомнет венчик желтой купальницы быстрокрылый кочевник-ветер в зарослях чилика. И покатил, разгуляться пылью в степь.
Плешь солончаков полощет пустотой глаза. Полынь выжимает горечь. Жидкие кусты саксаула земляными жилистыми пальцами гладят послушные седые травы, где ворочаются корни — нервы земли.
В прозрачной тени чинар зависает, выбравшись из чайханы, пьяный воздух. Медленно растекается день. Преподнесет уйгуриец свою звонкую пиалушку.
— Ищешь еще?
Примет душа. Выплюнет печаль сквозь зубы.
— Еще ищу.
И казацкое сердце нагайкой подстегнет.
— Был барсоловом. В Хан-Тенгри загонял снежного хищника Кан-Тоо. В ущельях Джетьюгуз отлавливал манулов и белок. Все рыскал по следам ее экспедиции. Сам, как барс, терзал свою душу и лакал горячие воспоминания. Счастливые мгновения так и не остыли в сердце. Лишь изморозью его покоробило. На что надеялся — не знаю. Горноспасатели не нашли ее. Не хотелось верить и мне. И еще четыре года носило тело душу по горам, как архар черта. Молотил беспалым копытом каменную зыбь селевого потока, чуть не захлебнувшись. Да опять вынесла счастливая волна. Может быть, всю жизнь искал бы я призрак скалолазки. Бродя, как голодный волк, с запахом окровавленной памяти в пустой башке, сырую любовь переваривая. Но ушла из жизни бабушка дочурки ее Иришки. Я наведывался туда, по случаю. Забрал я девочку к себе. Она уже пробивалась из подростка маленькой женщинкой крохой-Стеллой. И лицо ее проявлялось из моей памяти глазами-черешнями. А в них — два моих отражения, как в зеркале души. И сердце снова пустило корни. Вытягивая из льда прозрачное тепло.
Ночь — пушистое крыло. Звездам голову вскружила, и далекое тепло разливается по жилам. А она одна молчит, не промолвит ни полслова. И под кофточкой стучит сердце, вырваться готово. Разогреет крепкий чай или просто поцелует. Скажет: милый, не скучай — в тяжкую минуту злую. Я не верю в чудеса, но в свое земное чудо верю и смогу сказать, что скучать, конечно, буду.
Будет множество причин для размолвки и тревоги, что ж, так бывает у мужчин, чтобы жизнь была в дороге. И не каждый может ждать, понимаю, время тает. И в окошко смотрит мать. Обо мне она скучает. Будет радость — знаю. Верь. Только сердце огорчится. И в мою палатку-дверь снова кто-то постучится. Будет слушать чудеса. В дальних странах нет покою. И в мои глядеть глаза с обаятельной тоскою
А я уеду, я умчусь, — мне покой не по карману. Я в дороге подлечусь удивительным обманом. Я гуляю столько лет. О, моя святая тайна. И беспроигрышный билет мне вдруг выпадет случайно.
Я смогу долги раздать всем врагам и всем любимым. Только где же снова взять дней моих, ушедших мимо? ...
Ночью, звезды соберу для любимой на сережки. А случится, что умру, — подари дочурке- крошке.
Липкий угарный дым прилипал к глазам. Аркаша приоткрыл дверь. И в узкую щель, как горностай, юркнул ветер с белым хвостом метели. И пробежался... Растоптав липкие, замурзанные сны. Поежилось скукоженное алкогольное существо животами и глотками. Опрокинув последний жмотистый шкалик.
Завтра их душевное нутро будет погибать в муках. Алкаш - раб похмельного синдрома.
Аркаша плеснул остаток в кружку. Вытягивая ядовитое удовольствие зубами.
— Какое-то время я не пил. А потом снова захлебнулся в тоске. Проживали мы с Иришкой в Семипалатинске. Уютный городок в спокойном раздолье Иртыша. Сезонный заработок кормил год хлебом с икрой. Тогда организм превращается в руки. И они прорастают отовсюду. Как у паука, у которого родилась куколка бабочки и он полюбил овдовевших зеленых мух. И каждая жилка готова оторвать от себя душу, чтобы накормить. Наслаждение труда приходит, как аппетит.
— Мой стебелек превращался в барышню со сладкой загадкой в веселых траурных ресницах. Годы и расстояния преодолевали мы с ней, колеся по нашей необъятной. Из Крыма на мотоцикле нас несла дорога. Легкая августовская осень летела навстречу на попутных крыльях. Растворяясь в первом невидимом солнце, стекало ласковое молочное утро. Убаюканная нудной колыбелью дороги, Иришка спала в коляске, как младенец в гнездышке. Паутинку волос, нечаянно вынырнувшую из-под косынки, пытался ухватить пушистый ветер, проказничая легким баловством. Пробираясь в ее сны...
Волнистый край прозрачно-серого горизонта поплыл неземными зеркальными красками. Завязываясь сочными свежими ароматами цвета из медленно струящегося свечения, которое набухало волшебной мелодией рождающегося калейдоскопа света. Где замешивают музыкальную душу солнечного хрусталя пурпурно-алые зори в разносветно-пестрое сияние чистоты. Подбирая бережно колер небесной невесомости из малинового сгустка предрассветного медового тумана лучей…
И, провалившийся влажно-трепетный лучик уже соскользнул с зыбкой высоты сладкой солнечной каплей, растекаясь звонкой воздушной водой. Быстротечно поглощая живой нежностью бесконечно видимое пространство перевернутого океана. И небо раскрылось ослепительной голубизной. Вывернув наизнанку остаток ночи. Сползающее лавиной облако встряхнулось белоснежностью, разрываясь клубящимся пухом.
И вдруг, миражем поползли горы с бликующими ледяными вершинами. Красно-голубые скалы отливались полированными выступами камней, надвигались в лоб из несущегося шоссе стремительной смертью. А оттуда — дорога к ангелам. И взлетел мотоцикл на железных крыльях, поднимаясь по горным облакам. Закручивая воздушную пыль и швыряя ее в лицо ветру. Галлюцинация выхватила организм из реальности. Дьявол бросал металл по обочине, как слепого кузнечика. Бронзовый ствол случайной одинокой сосны остановил его, как голос божий.
... Колесо безжалостно наматывало на стальные спицы трепещущую веточку. Сдирая с нее добела кожу. Заживо. И дерево глядело всеми глазами, как она умирая плакала, выпуская из цепких иголочек жизнь изумрудными каплями боли...
— Там осталась и жизнь Иришки. Она так и не проснулась. Умчавшись в бесконечный тоннель спокойного сна...И осколок моего черепа где-то там догрызает мышь, — он снова задымил. Выедая легкими табачный огарок.
— Видения то повторялись снова, то надолго отпускали. Возвращая нормальное зрение, чтобы я мог видеть свой судный день. Потом белая горячка поглотила все, как эти горы. И они рухнули под пеплом. И выползла оттуда закопченная скользкая душонка.
Он проскрипел ледяным смехом. И похромал задабривать угольной крошкой синий желудок остывающей печи. А перед глазами еще всхлипывал раненный мотоцикл, с вывороченными металлическими внутренностями.
... И вытекала кровь. Густая, рубиновая, замешенная на бензине с высоким октановым числом. И голубые глаза сквозь вертящееся колесо собирали кровавые ягоды.
Уходит все в уходящую пустоту неба.
Джульетта умерла и нету смысла боле. И губы стиснуты до боли. Нет ничего. Джульетта умерла.
Секундой светлою почтим любимых память...
...И снова двинулись годы. Кажется, остановившиеся на мгновенье...
Русь моя - Родина. Колыбель отечества моего. Под красно-кровавым полотнищем небес. Под созвездием свастики серпа и молота...
Но держава уже проворонила час истины, разлетелись призраки коммунизма. И остановившиеся стрелки курантов сдвинулись с места. Ударил колокол, разбудив великана русского. Огромен великан, не разглядеть ему копошащихся под ногами муравьев-лилипутов.
Да только скоро сказка сказывается. А выстроишь сказку эту руками своими, глядишь, а жить уже нечего. Вытекла она. Капля осталась.
Через десять лет я снова оказался в Бурятии. И вспомнил про легенду-любовь.
Велика стихия Любовь. Чем и как запечатлеть ее? Морем, где точкой два парусника касаются друг друга лебединым крылом? Флибустьерским фрегатом, наползающим бортом на полногрудую каравеллу? Снежной равниной, где под белой простыней тискает холод горячее тело земли? Космосом с обнимающимися созвездиями? Пальцами, заползающими в пальцы? Или этим великим таинством, влекущим один атом к другому?
Аркашу я не нашёл. Да и кто мог помнить этого странного странника, бредущего по жизни? Здесь я познакомился с бурятом Сережей, промысловиком-охотником… Бурят Сережа, похоже, был завсегдатаем кочегарной кельи бомжа-философа Фимы.
Угольная ночь жарко горела звездами. В этот час кочегарные кунаки трапезничали. Тайная вечеря только начиналась.
Я объяснил, что приехал прощупать базальтовый грунт Байкала, взять пробы осадочных пород со дна легендарного озера, а по просту – писать этюды на пленэре для иллюстраций бурятского эпоса, и что мне нужен толковый провожатый. Братья сидели торжественные, в новых фуфайках, внимая…
Легкомыслие молодости, в жадном шлеме Кортеса в поиске незримого пути к Эльдорадо отсеивало золотые крупицы познания в старую истину.
Двух дорог не было. Переждав наспех весеннюю распутицу-распутницу, покорители дикого востока забросили за плечи рюкзаки.
Молодым кошачьим глазом щурилось солнце, царапая ноздри. Лопнувшие почки липкими зелеными языками слизывали тепло. Свежевымытая земля парила. Стебелек травинки лез обниматься, подминая за талию незрелую былинку. Уводил на изобилие помойки мурлычущую Мурку избранник. И там нахально соблазнял. Цепной Бобик затягивал песнь венчанья, призывая в свидетели луну. И дома приосанились. И небо вздыбило грудастое облако. И женщины выползли из колгот. А охотник Сережа, хоть и получил клятву вольной верности от хитрой супруги, шел хмурый. Как мусульманин-шиит в поминальный день Ашура.
.
Знакомая тропа звенела голосистой жизнью, наступал следующий день.
………………………………………………………………………………………………..
Утро ослепительно воссияло бриллиантом Байкала. И было везде хрустально-прозрачное зеркало. Серебряная амальгама отливала небесным свечением. По полированной воде струился мираж неба. И солнечные лучи купали свои лазурные ноги, окуная в ледяную чистоту. А с неба смотрели боги на свое отражение. И заскользили глаза вместе с дикими солнечными зайчиками, выкручивая хаотический пируэт и обалдевая от светового простора. Пока не уморились.
. Тайга встретила их неожиданным спокойствием, еще не учуяв. Бархатная земля лисьим хвостом заметала след, сохраняя первозданность. Набухала синь неба над головой. Жизнь стремительно расплескивалась вокруг зелеными брызгами.
Смолянистый запах корья заклубил, выползая из проснувшегося дерева. Медные сосны гудели колоколами древности. И лапали лапами ветвей стройные взбудораженные весной тела деревьев. Выгибая гибкий хребет стволов, волновались кошачьей страстью березы. Девственные ветви шиповника брызнули раздавленной кровью прошлогодних ягод.
Над головою клекотало птичье эхо.
Черный ворон, обалдевший от переполненных чувств, заплетаясь крылом опустился низко на горб корявой осины. Всю зиму он канючил сыру у бедного сельпо. И чуть сам не загнулся с голоду. В кустах уже пританцовывала лисица в сексуально-хищной нетерпеливости. Он заметил коварство хищницы. И прочищая горло ругательством, подался от греха.
А богу было не до него. Суетящуюся жизнь нужно было направлять на путь истинный. А она шебутно шевелилась, торопилась и ерзала, расправляла хрустящее занемевшее тело. Лопалась, зачиналась, проклевывалась новорожденным существом.
В дремучих джунглях, прорастая, закипал май. Громокипящая Геба не скупилась. И тайга, встав на четвереньки, лакала небесную щедрость. Каждая иголочка, раздевшись, любовалась изумрудным тельцем в зеркальце-дождинке. И лес набухал, напиваясь силы. Бродили ошалелые запахи. Копошилась и шевелилась жизнь. Сновала, вынюхивала, подняв уши торчком. Кедры раздвинулись, открывая путь общения с Богом.
— Бог, как зеркало, через него смотришь в свою душу. Чудотворная икона имеет такую же силу, как шедевр Леонардо — Мона Лиза Джоконда.
Сережа не видел творения мастера. Но лицезрел Богородицу и читал Библию.
……………………………………………………………………………………………..
Бархатно-живой, зеленой скатертью поползло под ноги липкое болото. Я ступил на него. Оно зашевелилось дряблым телом. Задрожали испуганные лютики. Искусница чаруса соткала его. На стеблях осоки, глупели стрекозы, покачивались в паучьих гамаках мухи. Малютки-незабудки играли в догонялки с солнечными кроликами. В хрустальном целомудрии застыла белая лилия, излучая нравственность монашки.
— Обойдем змеиную лужайку? — сказал Сережа.
Из-под ног выскочил заяц. Погнал жирным телом торговать. Вспорхнул рябчик, давая по мордасам кустарнику.
У большого ручья присели в прозрачную тень. На красных камнях принимала солнечную ванну медянка. Солнце поливало на ее спину. Из расщелины выставила изумрудную спину ящерица. Хлопая крылом и разгоняя базарных кедровок, на верхушку присел дятел. С протокольной навязчивостью начал выбивать показания из ствола. А к нему уже бурундучок в телогреечке полосатой: - Начальник, может орешков? - Февральские свадьбы отгуляли волки. Лихой молодец приударил за подругой в серых пимах. Бежит, языки свесив, жаркая звериная любовь. На Бесшумных крыльях опустилась ночь. Жёлтый глаз луны оком филина озирал землю.
Вздыхая, ворочалась тишина больным шорохом.
Зевнул красными языками костер, освещая белой пастью поляну. Полетели искры божьи... о лесном зверстве докладывать.
В молчании индейца сидел Сережа. краснокожие тени плясали по его лицу. Стеклянный глаз вытаскивал из огня бьющуюся в конвульсии саламандру. Вспорхнула душа...
Сквозь бесшумное мерцание белого огня проскальзывали живые шорохи тайги. Сползаясь отовсюду. А ночь, как огромная черная бабочка, летела на жидкое стеклянное свечение дрожащего тепла. Одергивая рваной тенью опаленное крыло. И опускаясь с высоты все ниже, чтобы накрыть слепой пустотой живого шевелящегося детеныша ночного солнца. Выжимая из воспаленных угольев костра красные тельца маленького демона огня.
И добрая прозрачная травинка под рукой устрашающе раскачивалась серой змейкой.
Духи ночи не пугали Сережу. Спокойное сердце слушало шепот ворочавшейся тишины, в которую превратилась тайга. Ухо охотника различало силуэты крошечных лесных шагов, высовывающихся украдкой и носившихся по лесу. И душа его слышала надломившуюся хныкающую иголочку, разбуженную нечаянной искрой. И приглушенный язык древнего кедра, ласково успокаивающий зеленую капельку жизни дремучей доброй сказкой из своей долгой жизни.
Застывшая улыбка глаз растекалась по бронзовому лицу. К белому шраму на суровой шкуре щеки присосалась красная тень костра. Язык вырвавшегося пламени облизал ее светом.
— Что за история изуродовала твою скулу? — я уклонился от огня, вытягивая из молчания своего лесного брата.
— Выло как-то — выдавил он из себя губами. Снова окунув ледяное зрение в огонь, где плавился прозрачный мираж воспоминаний.
Я не стал тревожить подраненную память. Перевернувшись на спину, выпустил глаза в открытую пустоту.
И они потерялись в густом черном воздухе, принимая медленный сон.
— Это было почти десять-лет назад, — услышал я голос таежного пилигрима. — Лицо мне прострелил товарищ. Можно сказать родной друг. Случайно-преднамеренно. Как все, что мы получаем от близких. Он замолчал.
Я не мешал ему вспоминать ясность прошлого. Любая история в двух словах. Перешагнул, как ручей. А за ней — океан для того, кто его переплыл.
Он подбросил в костер ненужную ветку. Сжимая пальцами сердце.
— С этим суровым и ласковым парнем мы сдружились в диспансере для алкоголиков, заочная школа трезвости. Где преподают культурные правила обезьяньего поведения в гостях, умеренно дрессируя. Отличившихся в работе честно поощряют любимым лакомством. Словом, все, как положено в природе. Хотя я считаю, проще добиться чего не хочешь — один на один с собой. Вот чего хочет душа — никто не даст. Изливали мы там поначалу друг другу свои нетрезвые души, когда закусывали рукавом. А как вылили полностью, то и пить перестали. И выплыла цель, как мираж из-за горизонта. У каждого своя и единая — общая.
И повела она, как дичь, звериным неведомым маршрутом в час охотника, когда молодое ветвистое солнце закаляется в чистом небе волей.
Мы собирали в горах целебное лекарство — мумие. Горы отпускают его по капле тому, кто нуждается. По рецептам нехоженых дорог. И хилый организм просит у них помощи.
Все происходит постепенно. И даже внезапную смерть тайно готовит случай.
Лекарство необходимо было больному племяннику. У него был рак крови. Своих детей у меня нет.
Уродливость жизни ты замечаешь в больных детях. Когда она снимает с себя блеск везучего милосердия, ты видишь ту старуху, которая придет за тобой. Все мы делали, как надо. И приятель себя не щадил. А ребенок медленно умирал.
На том свете денег не берут. Там бесплатное лечение от всех болезней. Хотя уходил он туда безболезненно, спокойно вытекала глазами душа. Пока не осталось там ни одной капли.
С приятелем мы снова встретились в том же месте. Так же дружно повторили процедуру строгого санаторного режима. А по выходу, пошли по его горной тропе. Искать мираж его погибшей невесты. Так он этого хотел.
Это было в горах Северного Тянь-Шаня. В ущелье Мертвой женщины. Там мы и нашли ее.
— Не может быть. Скалолазка Стелла — как пик Адыгенэ из легенды? ! Он таки нашел глаза - черешни. Я повернулся к нему.
Ночь отхлынула от костра. Чтобы возвратиться с белым духом тумана. И связать глаза, как пленникам.
Сережа успокоил клубящиеся сумерки глубокой тишиной молчания.
Уже было заметно, как проявляются из прозрачного серого воздуха земли обрывки знакомых очертаний безобидной чащи. И глаз уже трогал корявые детские ветви напыженного кустарника, куда нырнул комаром, спрятавшись под лист, ночной страх. Сочинять пищащую грозную народную музыку ночного леса.
Стриженый еж совсем рядом протопал солдатскими ботинками. Будоража шуршащую возню травы. Лес еще спал.
— А как же Аркадий отыскал ее?
— Фима вложил это ему в башку. Так было.
— Да...
— Кратчайшее расстояние через долгие годы от лагеря мы преодолели в несколько суток. Шли медленно. Он знал, что найдет. И знал, что не вернется.
Беззубая душа пела глазами не ликующую песню страдания, а отдавала свою уставшую музыку продолжающемуся сиянию жизни. Это была, должно быть, последняя симфония скрипача души. И горы прекратили органную мессу медленно стекающую в песчинки. И одинокий эдельвейс преклонил хрупкую гордость. Остановил флейту горного воздуха ветер....
— Так было — повторил Сережа.
Из глубины воспоминания вырастали медленно, поднимались светящимися вершинами башни синих хребтов. Сдвигая траурно-холодные льды. Где плавало свободное отражение солнце. Разглядывая сквозь хрустальный аквариум вечную пленницу неба — живую душу. Как маленькую серебряную рыбку, пугливую, готовую затаиться. И свободную — с крыльями ангела-спасителя.
Все было так, как говорил Сережа. Видение горного ущелья под крышей неба. И снежная расщелина, замурованная колючей стеклянной взвесью. Тоннель изо льда в каменном желудке скалы. Где ослепшей пещерной ночи выкололи глаза звезды, и она заблудилась навсегда.
Узкий коридор, который прощупывает скользкая спина. Полступени в сторону над пропастью. Куда ушло когда-то подземное царство, погрузившись в бездну. Все это видел я. Прозрачное сияние живого, существующего луча выводило глаза на свет божий.
... И ослепительная горная долина раскинулась внизу земли. Мерцая теплым талым снегом. Сюда приводили горные духи мертвого ущелья и бросали тех, кто пробирался к их тайне. Узкая тропа была заморожена вечным льдом. Застывшее в белой глыбе голубое сияние сотни лет вытекало по холодному скользящему лучу ледяным струящимся светом.
Осколок ледника защемили горные выступы. Он медленно выедал скалу, кроша ее на хрустящих зубах. Питаясь живой водой неба. Навсегда преградив путь в долину.
Здесь, у надгробия ледяной скалы, душа мытаря наконец встретилась с телом своей горной женщины. И Аркадий увидел скалолазку.
Мне не довелось, подобно печальному Орфею, опускаться в застывший загробный мир холодных отражений. Где покоится ледяная музыка жизни. Чтобы оживить мертвое эхо Эвридики, вытягивая из сердца серебряные нервы. Но это было нечто подобное. Встретились на одной тропе, где не разойтись, горная любовь и смерть.
И Андрей увидел спящую царевну души. Замороженную красоту в ледовитом сердце горного айсберга.
По голубому сиянию спрессованного снега стекало время. А в его глубине оно умерло, сдавленное в безвоздушном пространстве стеклянного льда. Оттаивая и наращивая жидко - ледянистую скорлупу.
И сквозь нее глядело молодое лицо Стеллы. Это не была учительница Стелла Николаевна, а просто повзрослевшая школьница в белом снежном платье.
Аркадий пытался разглядеть ее глаза. Вытягивая зрением из-подо льда. Но они потеряли свой цвет, покрыв белой пленкой зрачки.
... Глаза теряют цвет, когда стекают в лед...
И вся жизнь вылилась, будто и не жил. А нес ее бережно к этой последней встрече. Теперь он был намного старше ее. Урод в шершавой шкуре старика. Одна лишь душа дышала молодыми глазами. Набираясь в полные легкие исцеления зрением.
Мертвая красота и живое уродство. Душа и Тело. Красавица и Чудовище. Могут ли они найти друг друга, хотя всегда рядом? Близость их еще недоступна для смертного. Об этом думает вечность.
Он медленно сходил с ума от своего холодного счастья. Разглядывал в зеркале льда внутреннее отражение, как пещерный человек, повстречавший богиню. А она остекленела, увидев его каменное изваяние.
Горный бог заморозил ледяную легенду любви. Но она не вымерла. Продолжается ее ледниковый период. И живет он, оттаивая и набирая силы и чистоты в горных ручьях неба. Придет время и солнце растопит тайну.
— Аркадий так и остался там?
— Да. Только это был уже не Аркаша, а снежный демон. Я пытался увести его силой, но он выстрелил в меня. Ему было уже все равно, в кого стрелять. И сам он был уже мертвец. Выпила его скалолазка шальной ледяной любовью.
— Не нам судить.
— Оно и так, и не так.
Утро уже дымило легким рассветом.
Он углубился в молчание. И глаза сплюнули навернувшуюся прозрачную печаль. Сердце снова закрыло за собой железную грудную клетку. Где медленно вымирал его духовный сплав пещерного медведя с лепестком горного эдельвейса. Роса гасила тлеющий костер, подкатываясь к нему тысячами свежих, спелых росинок - бусинок, которых наплодили земля и небо за ночь.
День начинался новой звонкой песней леса. То, о чем ему нашептала в лунной колыбели тайга.
На влажный лист гордо выбрался муравей. Важно справил свое дело с высоты. Потрусил усиками. Подумал. И поспешил обратно. Нырнуть на секундочку в теплую постель к августейшей хозяюшке муравейника. Сухожилистые члены любовью побаловать. Но опоздал. Его уже поперла оттуда братва, обхаживая царицу.
Обиженный фаворит ухватил падшую гусеницу, и поволок под травинку, где солнечный луч позировал росе.
Разбежалась жизнь по тропинкам и чащам. Снова продолжалась дремучая дорога. Со снующей глупой суетой. Хищным рысканьем и коварством с дерева. Утомляющей погоней. Стремительным взлетом и парением над холодными лесными озерами.
И падением — последней точкой прожитого мгновения. После которого поднимаются в облака те, кто с крыльями.
Куда движемся мы столетиями под брендом Христа? За горизонт разве... Так его покинула крылатая раса ангелов. Давно. В ледниковый период Земли.
………………………………………………………………………………….
Тогда помянем достойно ушедших и примем за светлое будущее.
-Да.
..........................................................................................................................
ВИДЕО-СИНОПСИС и ИЛЛЮСТРАЦИИ НА САЙТЕ /раздел ЛИТЕРАТУРНАЯ/
