Философские проблемы социогуманитраных наук (стр. 8 )

Еще древнегреческий философ Протагор как первый, по Попперу, конвенционалист утверждал, что в природе не существует норм, они созданы человеком, человек есть мера всех вещей. Особая сфера существования конвенций - язык. Рассматривая обычай, традиции, нравы как изменчивые понятия из области повседневности и здравого смысла, известный английский лингвист Э. Сепир полагает, что в этом же ряду стоит и понятие «конвенция», также трудно поддающееся научному определению. Сепир исходит также из признания конвенциональной природы языка: звуки, слова, грамматические формы, синтаксические конструкции имеют определенные значения благодаря тому, что общество молчаливо согласилось считать их символами тех или иных объектов. Позиция Сепира - это подтверждение того, что элементы конвенции проникают во всю познавательную деятельность, в том числе научную и повседневную, прежде всего через язык, который обеспечивает коммуникации и одновременно привносит в познание различные формы конвенций.

Проблема соглашения и конвенций исследуется также М. Вебером. В «понимающей социологии» подтверждается постоянное присутствие различных видов соглашения в базовых формах социального действия, в том числе действия в познании. Для различных типов действия весьма значима «смысловая ориентация на ожидание определенного поведения других», «субъективно осмысленного», заранее вероятностно исчисленного, на основе определенных смысловых связей и шансов других людей. Ожидание может быть основано на том, что действующий индивид «приходит к соглашению» с другими лицами, «достигает договоренности» с ними, соблюдения которой он ожидает. Однако ситуация обычно усложняется и реальное поведение может быть одновременно ориентировано на несколько соглашений, которые в смысловом отношении «противоречат» друг другу, однако параллельно сохраняют свою эмпирическую значимость. Возможна ситуация, когда индивид внешне ориентируется на требования закона, но в действительности неявно следует конвенциональным предписаниям.

Рассматривая эпистемологические смыслы конвенций, можно вычленить следующие типы и функции конвенционального когнитивного общения, влияющие на ход научно-познавательной деятельности и ее результат - знание. Это оформление знания в виде определенной объективированной системы, т. е. в виде текстов (формальная коммуникация); применение принятого в данном научном сообществе унифицированного научного языка, стандартов и конвенций, формализации для объективирования знания; передача системы предпосылочного знания (мировоззренческих, методологических и иных нормативов и принципов). Основой научного общения становятся также конвенции, возникающие при пе­редаче способа видения, парадигмы, научной традиции, неявного знания, неэксплицированного в научных текстах и передаваемого только в совместной научно-поисковой деятельности. Конвенции способствуют реализации диалогической формы развития знания и применению таких «коммуникативных форм» познания, как аргументация, обоснование, объяснение, опровержение и т. п. Таким образом, профессиональное общение существенно расширяет средства и формы когнитивной деятельности субъекта научного познания. Уже отмечалось, что важнейшими и очевидными конвенциями в научно-познавательной деятельности являются языки (естественные и искусственные), другие знаковые системы, логические правила, единицы и приемы измерения, когнитивные стандарты в целом. Они не рассматриваются при этом как некие самостоятельные сущности, произвольно «членящие» мир и навязывающие человеку представления о нем, но понимаются как исторически сложившиеся и закрепленные соглашением конструкты, имеющие объективные предпосылки, отражающие социокультурный опыт человека, служащие конструктивно-проективным целям познания и коммуникации в целом.

Философам и методологам науки хорошо известны работы крупнейшего французского математика Л. Пуанкаре, в которых он исследовал проблемы конвенций в науке, что в свою очередь стало предметом дискуссий на многие годы. Пуанкаре полагает, что «замаскированное соглашение» или условные (гипотетические) положения представляют собой продукт свободной деятельности нашего ума. Они налагаются на науку (не на природу!), которая без них была бы невозможна. Однако они не произвольны, подчеркивает ученый, опыт не просто предоставляет нам выбор, но и руководит нами, помогая выбрать путь, наиболее «удобный».

Оценка и обсуждение места и роли конвенций в науке прошло свой «пик» еще в 60-70-х годах XX века и представлено работами К. Поппера, Р. Карнапа, У. Куайна и других, которые не только обсуждали известные работы французских ученых А. Пуанкаре и П. Дюгема («Физическая теория, ее цель и строение», 1904), но и развивали новые идеи о конвенционализме.

Проблема конвенций, как показал К. Поппер в работах по методологии науки, реально возникает в случае постановки общей проблемы выбора теории. Так, если возможно для одного эмпирического базиса построить несколько конкурирующих теорий, то на основе чего осуществляется их выбор? Не является ли он произвольным, конвенциональным? Какую роль при этом играют внеэмпирические - операциональные и содержательные - критерии (например, удобства и простоты или принципы историзма и системности)?

Вместе с конвенционалистом Поппер полагает, что «выбор каждой отдельной теории есть некоторое практическое действие».

Методологические правила Поппер также рассматривал как конвенции - своего рода правила игры эмпирической науки (подобно шахматам), которые отличаются от правил чистой логики, управляющей преобразованиями лингвистических формул. Оправдать методологические конвенции и доказать их ценность может только «метод обнаружения и разрешения противоречий». В то же время, рассматривая некоторые конвенционалистские возражения концепции фальсификации, он приходит к выводу о том, что конвенционалисты полагают простой не природу, а ее законы, которые являются, по их мнению, нашими собственными свободными творениями, произвольными решениями и соглашениями; естественные науки представляют собой не картину природы, но логическую конструкцию, мир понятий, определяемый выбранными нами законами природы. Этот искусственный мир и есть мир науки, где наблюдение и измерение определяются принятыми законами, а не наоборот. Позиция еще более радикальная, чем у Канта, и Поппер не может с ней согласиться, она далеко расходится с его пониманием, и прежде всего потому, что им иначе понимаются задачи и цели науки, не могущей требовать «окончательной достоверности» и опираться на «окончательные основания».

Полагая конвенционализм «совершенно неприемлемым», Поппер тем не менее оценивает данную философию как заслуживающую большого уважения. Она помогла прояснить отношения между теорией и экспериментом; показала роль наших действий и операций, осуществляемых на основе принятых соглашений и дедуктивных рассуждений, в проведении и интерпретации научных экспериментов. Конвенционализм оценен им как последовательная система, которую можно защищать; попытки обнаружить в ней противоречия, по-видимому, не приведут к успеху. Итак, Поппер оценивает конвенции и конвенционалистский подход неоднозначно, поддерживая ряд его положений, выявляющих когнитивную значимость договоренности, но принципиально не соглашаясь с другими, абсолютизирующими конвенциональные моменты в научном познании, что, по-видимому, в принципе является вполне разумной позицией, хотя аргументы за и против могут быть различными.

Проблема конвенционального рассматривалась преимущественно по отношению к естественнонаучному знанию, принимаемому за научное знание в целом, и очевидно, что новые особенности конвенциональных элементов и процедур могут проявиться при исследовании природы социально-гуманитарного познания. Как и в естественных науках, в обществознании широко представлены такие формы конвенций, как языковые, вообще знаковые системы, операциональные, измерительные приемы и единицы, логические правила, когнитивные стандарты в целом. Однако в отличие от естествознания, где, например, соглашение относительно выбора единиц измерения является в большинстве случаев тривиальностью, в социальном познании принятие таких конвенций оборачивается трудноразрешимой проблемой перевода на язык математики качественных свойств и характеристик.

Так, в конкретно-социологических исследованиях качественные характеристики (например, социальная принадлежность, мнения людей и т. п.) не имеют установленных эталонов измерения и конструируются в соответствии с природой изучаемого объекта и согласно гипотезе исследования. Практические возмож­ности измерений существенно зависят от умения исследователя найти или изобрести, обосновать надежную измерительную процедуру, добиться ее принятия научным сообществом. В частности, важнейшая процедура конструирования шкалы измерений включает конвенциональные моменты, требующие качественной классификации объектов (в рамках концепции исследования), выделенных в качественном анализе свойств, выявления эмпирических индикаторов свойств объекта, поддающихся ранжированию, и др. Один из важных методов конкретно-социологического исследования - контент-анализ также нуждается в переводе качественной информации «на язык счета». Конвенциональные мо­менты здесь существенно возрастают еще и в связи с таким важным фактором, как мировоззренческие принципы, лежащие в основе отбора и вычленения объектов анализа.

Таким образом, творческая активность исследователя в эмпирической социологии существенно проявляется через широкое использование метода конвенций. В то же время здесь особенно наглядны как «издержки» плохо обоснованных соглашений, так и соответствующие способы их предупреждения и снятия. В частности, разработаны и совершенствуются способы проверки процедуры измерения на надежность, которая определяется по трем критериям: обоснованности, устойчивости и точности шкалы; для измерительной процедуры сформулированы требования пригодности (система измерения должна соответствовать объекту измерения, эталон и единицы измерения должны точно фиксировать свойства и признаки объекта, определенные программой исследования). Эти способы реализуются в конкретном исследовании на эмпирическом материале, т. е. апробация принятых конвенций здесь возможна и широко применяется. В целом же следует отметить, что неопределенность и неоднозначность вводимых конвен­ций вызвана в значительной степени отсутствием разработанного понятийного аппарата перехода от теоретических конструктов к эмпирическому материалу.

Конвенции в познавательной деятельности, отражая ее коммуникативный характер, могут получить статус научных понятий, гипотез, методов, по существу, только при коллективном их принятии. Как отмечал Ст. Тулмин, индивидуальная инициатива может привести к открытию новых истин, развитие новых понятий - это дело коллективное. Новое предложение станет достойным экспериментирования и скорейшей разработки после того, как будет коллективно признано заслуживающим внимания. Отечественный философ науки обратил внимание на то, что при всех различиях есть нечто общее, связывающее все варианты конвенционализма. «Это - признание того факта, что конвенции заключаются отнюдь не всеобщим согласием всех участников научных познавательных процессов, не каждым членом научного сообщества и не всем сообществом в целом, а теми учеными, которые образуют элитную группу, формируют мнения и принципы деятельности научных сообществ. Именно эти авто­ритеты формулируют те ценности, следование которым полагается целесообразным и потому рациональным. Таким образом, расходясь в определениях этих ценностей, конвенционалисты всех типов и видов согласны в том, что принятые конвенции по сути выступают как определения рациональности, а следование этим конвенциям - как доказательство лояльности ученых по отношению к законам разума». Констатация этих фактов выводит нас на такую проблему, как принятие и функционирование конвенций в условиях профессионального согласия (консенсуса) или несогласия (диссенсуса). Под консенсусом понимают степень консолидации, согласованности в научном сообществе относительно когнитивных стандартов, онтологических предпосылок, системы ценностных ориентации в целом. Согласие (несогласие, рассогласование) исследуется как своеобразный коммуникационный механизм в самых различных функциях, одна из которых - быть логическим основанием развития научного знания, что имеет значение и для понимания природы обществознания. В частности, методологический консенсус представляет собой принятие конвенций в отношении когнитивных стандартов для выбора центральной, первоочередной проблемы, предпосылок ее исследования, приемлемых теоретических подходов, методов и приемов, полезных методик.

К проблеме консенсуса и диссенсуса обращался американский философ и методолог Л. Лаудан в монографии «Наука и ценности» (1984); его идеи представляются не устаревшими, но до сих пор не оцененными в отечественной литературе, несмотря на то, что их актуальность, несомненно, возрастает в связи с признанием объективной значимости плюрализма целей, ценностей, многообразия их интерпретаций. Лаудан полагает, что проблема должна рассматриваться на «пересечении между работами философов и социологов», поскольку согласие, в частности при выборе теории, складывается не только в отношении фактического, но и в отношении методологического и аксиологического моментов. Кроме того, необходимо учесть, что классическое стремление рассматривать консенсус условием рациональности, а диссенсус - иррациональности подрывается целым рядом реально действующих в науке факторов.

2.4.7. Особенности научных революций в социально-гуманитарном познании

Научная революция – целостная динамичная система, изменяющая фундаментальные основания и принципы науки.

Проблема научной революции в отечественной философии науки исследуется в единстве культурологического, философско-методологического и социологического подходов. Научная революция предстает как период интенсивного роста знаний, коренной перестройки философских и методологических оснований наук, формирования новых стратегий познавательной деятельности. Анализ научной революции либо осуществляется на историко-научном материале конкретной дисциплины (физики, биологии, астрономии и др.), либо предлагается некоторая теоретическая модель, воспроизводящая сущность этого явления, т. е. выдвигается та или иная концепция научной революции. Соответственно, научная революция понимается, во-первых, как качественное изменение в системе знания и мышления, требующее изменения стратегии научного поиска; во-вторых, как коренная перестройка системы познавательной деятельности, качественный скачок в способах производства знания.

Рассматривая один из типов революции как перестройку оснований научного поиска, B. C. Степин выделяет два пути: за счет внутридисциплинарного развития знаний и за счет междисциплинарных связей, своего рода «прививки» парадигмальных установок одной науки на другую. Оба этих пути имеют место в истории науки.

При анализе процессов развития и роста науки остается не проясненным вопрос: универсально ли понятие «научная революция» или оно применимо лишь к отдельным ситуациям в истории естествознания, имеющим достаточно уникальный характер. Обоснованию применимости этого понятия в естественных науках посвящено много исследований, как отечественных, так и зарубежных. Вопрос же о применимости этого понятия в методологии общественных и гуманитарных дисциплин пока достаточно не исследован.

Общая постановка этого вопроса должна быть описана прежде всего через классификацию научных дисциплин, охватываемых синтетическим термином «обществознание». Входящие в него такие социальные дисциплины, как социология, политическая экономия, имеющие дело с объективными закономерностями развития и функционирования общества, во многом близки к естественным наукам, тогда как гуманитарные дисциплины, имеющие дело с описанием духовной жизни человека, представляют другой тип знания. Можно предположить, что соответственно и применение понятия научной революции в этих науках существенно меняется. Вместе с тем сегодня в гуманитарных науках, особенно в связи с внедрением компьютеров, происходят изменения, меняющие сам статус этих наук, в определенном смысле приближая их к наукам естественным и даже техническим.

Необходимо учесть и другую особенность обществознания: многие науки начали оформляться достаточно поздно, после оформления дисциплинарного подхода в естествознании. Соответственно, перенос парадигм, принятых и апробированных в естественных науках, в различные области социально-гуманитарного знания стал одной из главных форм революционного преобразования в обществознании.

Так, на науки о человеке и обществе повлияла парадигма механицизма, например в трудах французского ученого Ж. Ламетри, в частности «Человек - машина» (1747), однако «парадигмальные прививки» из биологии, особенно с развитием идей эволюции, существенно изменили механистический подход. У О. Конта - создателя социологии, разрабатываются представления об историческом развитии общества как организма (а не машины), Г. Спенсер понимает общество как особую форму эволюции мира и стремится выделить специфические принципы такой эволюции. Становление картин социальной реальности, происходило во второй половине XIX - начале XX века. В этот исторический период Марксом, Дильтеем, Дюркгеймом, Зиммелем, Вебером были предло­жены варианты дисциплинарных онтологий социально-гуманитарных наук. Каждый из них развивал свои представления об обществе. Все это свидетельствовало о завершающем этапе научной революции, которая началась переносом естественнонаучных парадигм на область социальных процессов, а закончилась их перестройкой и формированием социально-гуманитарных дисциплин.

Такие революционные изменения осуществляются путем глобальных изменений предпосылок и оснований научного знания, стиля мышления, идеалов и норм исследования, а также философско-мировоззренческих принципов и понятий. Это в полной мере относится и к революционным изменениям в социально-гуманитарном знании. Чтобы пояснить рассмотрение этой предельно широкой проблемы, обратимся к опыту двух конкретных дисциплин: политической экономии, имеющей дело с объективными закономерностями развития и функционирования общества, и лингвистике, которая существенно модифицирует свое содержание и статус в результате внедрения компьютерных методов, в частности, в такой области, как инженерная лингвистика.

К революционным преобразованиям в истории политэкономических учений относятся фундаментальные исследования К. Маркса, разработанный им в XIX веке вариант политической экономии. Он создал теорию, включающую новый понятийный аппарат, осуществил перестройку оснований и предпосылок политэкономии; на основе диалектико-материалистической методологии разработал новые методы и способы познавательной деятельности, в частности метод восхождения от абстрактного к конкретному.

Тот факт, что революционным преобразованиям в политической экономии предшествовал «революционный переворот в философии», т. е. коренное изменение самих философских предпосылок, из которых исходил Маркс при анализе буржуазной политэкономии в «Капитале» является важным моментом в его концепции революции в социальных науках. Здесь в субъектно-объектные отношения обязательно вводится «социально-классовое измере­ние», мировоззренческие оценки, что находит выход в философских предпосылках и основаниях знания. Как это влияет на содержание и характер философско-методологического анализа предпосылок и оснований социальной науки, можно проследить, обратившись к работам крупнейшего немецкого социолога, философа и историка конца XIX - начала XX века М. Вебера. Он стоял на иных социальных позициях и претендовал на революционное преобразование общественных наук, в том числе и политэкономии, на других, нежели у Маркса, философских основаниях.

Современными зарубежными исследователями труды Вебера оцениваются как «единственно достойный ответ на Марксов анализ социально-экономических отношений». Следует отметить, что Вебер, обращаясь непосредственно к анализу самой науки, не делает специально предметом своего внимания философские предпосылки и основания научного исследования. Он пишет о науке как социолог, выявляя особенности ее социального функционирования и содержание революционных преобразований. В то же время известны его интерес и особое отношение к ценностным суждениям, ориентациям и мотивациям в науке. Вебер предложил единый принцип понимания природы социально-экономических отношений и их структуры - принцип формальной рациональности

Именно формальная рациональность составляет суть «духа капитализма», поскольку, как считал Вебер, создателями капитализма были рациональное предприятие, рациональная бухгалтерия, рациональная техника, рациональное право, а также рациональный образ жизни, рациональная хозяйственная этика. Следуя концепции рациональности, Вебер пришел к необходимости выявить конкретные проявления рациональности в истории становления «духа капитализма». Один из конструктивных компонентов этого процесса - рациональное жизненное поведение на основе идеи профессионального признания.

Итак, вводя понятия «рациональность», «идеальный тип», «дух капитализма», «профессиональная этика», Вебер стремился принципиально пересмотреть существовавшие до него учения об обществе в исторических, экономических, социологических аспектах, осуществить собственную «методологическую революцию» в этих науках (см. 2.1.).

Осуществленный сравнительный анализ позволяет сделать вывод, что понятие научной революции играет важную роль при рассмотрении истории социально-экономических дисциплин. Важным исходным моментом при этом становится анализ предпосылок и основания этих наук, их существенная перестройка.

Иные, специфические проблемы встают при рассмотрении изменения способов и средств познавательной деятельности в гуманитарном знании. С этой точки зрения, безусловно, интересны и значимы процессы, происходящие, в частности, в лингвистике в связи с применением математических методов и использованием компьютеров. Ответ на вопрос: можно ли рассматривать создание инженерной лингвистики как начало революционных изменений - должны дать, разумеется, сами лингвисты. Но есть в этой проблеме и общие аспекты для гуманитарных наук, использующих компьютерные программы и подверженных «парадигмальным прививкам» из других наук, в частности кибернетики, теории информации и семиотики. Одновременно меняются методы и способы деятельности, что в целом может стать основой революционных преобразований.

Новые средства исследования знаковых систем, основанные на применении методов формального лингвистического анализа, непосредственно связаны с математической лингвистикой, которая использует алгебраические, теоретико-множественные и логико-математические методы. Были разработаны специальные линг­вистические модели, т. е. искусственно созданные формальные системы, не только имитирующие микроструктуру или функционирование лингвистического объекта, но и позволяющие в какой-то мере воспроизводить этот объект.

Изменения, происшедшие в результате применения этих принципиально новых средств, отличных от имеющихся приемов и методов, весьма существенны. Состоят они в следующем. Расширилось понимание объекта лингвистики, поскольку исследуется не только сам язык, но также речевые, мыслительные и коммуникативные действия человека. Ранее объект фиксировался только на уровне прямого наблюдения, т. е. воспроизведения и восприятия речи самим человеком. С введением новых средств исследования, требующих предельной детализации, выяснилось, что существуют также трудно наблюдаемые или вообще ненаблюдаемые лингвистические объекты, такие, как механизмы порождения, передачи и восприятия речевого сообщения и сопровождающие их семиотические процессы актуализации языковых значений и текстовые смыслы, изучение которых позволило выявить скрытый от прямого наблюдения так называемый парадокс коммуникации - присутствие в сообщении как минимум трех смыслов: общего, авторского и извлекаемого получателем сообщения.

Таким образом, языковеды-исследователи, овладевая компьютером как средством моделирования, автоматической переработки текстов, осваивая парадигмы других наук, вышли на принципиально новый уровень. Они с необходимостью рефлексируют над своими действиями, соотносят лингвистику с другими науками, делая ее предметом собственного анализа, переосмысливая его формы и методы, предпосылки и основания. Соответственно, меняются и способы мыслительной деятельности, опирающиеся, в частности, на специальные моделирующие и вы­числительные устройства. Все это свидетельствует о серьезных изменениях, происходящих в языковедческой науке.

Итак, понятие научной революции с выявленным «набором» составляющих ее признаков применимо также и для анализа процессов, происходящих в социально-гуманитарном знании, что дает основание ставить вопрос о научной революции в данной сфере знания и об универсальности этого понятия.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

История науки свидетельствует о неравнозначном соотношении естественных и социально-гуманитарных знаний. Современность подтверждает положение о формировании новой традиции, которая исходит, во-первых, из значимости гуманитарного познания, во-вторых, подчеркивает возможность объективного познания культурно-исторических и социальных процессов. Социально-гуманитарное познание является частным видом научного познания вообще и подчиняются его общим критериям и закономерностям. Но не вызывает сомнений и то положение, что достижение объективной истины в познании социальной реальности и мира человека является сложным и специфическим процессом. Отсюда – существование целого ряда особых требований, условий и, естественно, методологических принципов исследования. В представленном учебном пособии рассматривается специфика социально-гуманитарного познания. – Это одна сторона исследовательской установки.

Но в той мере, в какой социальная реальность представляет собой объективные процессы и закономерности, она может быть изучена научными методами, близкими методам и формам естественных наук. На этой плоскости выявляется общность, и даже единство, естествознания и обществознания. Это определяет вторую сторону исследовательской установки автора, находящую отражение в данном учебном пособии.

Введение в эпистемологию новой проблематики, формирование нового проблемного поля, и в значительной степени, - новой парадигмы научного знания, исходящих из специфики социально-гуманитарного исследования, свидетельствует о значительных возможностях и перспективах последнего.

ПРИЛОЖЕНИЕ

(4 (16) ноября 1895, Орел – 7 марта 1973, Москва) – русский философ, филолог, эстетик, историк культуры. Учился на историко-филологическом и философском факультетах в Новороссийском и Петербургском университетах. После 1917 года жил в Невеле и Витебске. Вернулся в Ленинград в 1924 году. В начале двадцатых годов были написаны ранние философские сочинения Бахтина, существенно отличающиеся от его более поздних работ – «К философии поступка», «Автор и герой эстетической деятельности», а так же статья «Проблема содержания, материала и формы в словесном художественном творчестве» (опубликованы посмертно). В книге «Проблемы творчества Достоевского» (1923 г.) изложена теория словесного творчества, закрепленная в понятии «полифония».

В декабре 1928 г. в связи с делом о нелегальной религиозно-философской организации «Воскресение» Б. был арестован, приговор – концлагерь сроком на 5 лет – заменен по состоянию здоровья ссылкой в Казахстан. После ссылки, в связи с запретом проживания в крупных городах страны, переезжал с места на место. С осени 1945 года поселился в Саранске, где до 1961 года работал в Мордовском пединституте.

В е годы Бахтин пишет большое исследование о Рабле, в котором излагает концепцию «народно-смеховой карнавальной культуры» (в переработанном виде это исследование было защищено в 1946 в Московском институте мировой литературы в качестве кандидатской дис­сертации). Тогда же был написан (и тоже не опубликован) цикл работ о становлении и специфике романного жанра, в которых разработаны в т. ч. концепция «двуголосого сло­ва» и теория «хронотопа». В конце 1960-х гг. Бахтин пере­езжает сначала в Подмосковье, затем в Москву. Благодаря серии публикаций имя Бахтина возвращается в науку - выходят существенно переработанное и дополненное из­дание книги «Проблемы поэтики Достоевского» (1963; название изменено) и монография «Творчество Франсуа Рабле и народная культура средневековья и Ренессанса» (1965), сборники работ по эстетике (1975, подготовлен са­мим автором, и 1979).

В центре философской концепции Бахтина - диалогичес­кий принцип. В соответствии с пониманием этого при­нципа как общей философской основы гуманитарных наук Бахтин разработал диалогические версии этики, эстетики, философии языка, антропологии и герменевтики, а так­же ряд частных инновационных концепций (полифонии, карнавальной народно-смеховой культуры, двуголосого слова, хронотопа и др.).

В ранних собственно философских работах Бахтин использовал интеллектуальную технику неокантианства, феноменологию Гуссерля, герменевтику дильтеевского типа. Диалогизм и персонализм дальнейших работ складывались в смысловом соприкосновении с концепциями С. Кьеркегора, Г. Риккерта, М. Бубера, М. Шелера, Г. Марселя и др.; бахтинская философия языка содержит многочисленные обращения к германской и французской филологии, карнавальная концепция Бахтина перекликается, не сливаясь, с идеями как западного (К. Леви-Стросс, Р. Барт), так и отечественного () структурализма.

В последний период творчества Бахтин разрабатывал те­орию речевых жанров, концепцию «металингвистики», проблему чужого слова как «первофеномена гуманитар­ного мышления», идею «далеких» и «близких» контекстов, «большого времени» культуры и др.

Основные труды Бахтина переведены на многие европейс­кие и восточные языки. В центре дискуссий западных и отечественных исследователей творчества Бахтина - соотношение бахтинской теории смеха с христианским его пониманием, западноевропейские и русские источники бахтинских идей, реальная осуществимость в художественной практи­ке полифонической формы романа, конкретная лингвис­тическая верификация идеи двуголосого слова как единой конструкции, концепция романа и истории развития ли­тературы в целом, концептуальная совместимость поли­фонической и карнавальной теорий, религиозная позиция самого Бахтина и т. п.

Бергсон Анри Луи (18 октября 1859 – 4 января 1941 – Париж). Получил классическое образование в Париже. В 1889 защитил две диссерта­ции - «Опыт о непосредственных данных сознания» (где высказана ключевая идея о длительности как конкретном психологическом времени) и «Идея места у Аристотеля» (на лат. языке). В 1896 вышла в свет работа «Материя и па­мять», в которой Бергсон дал философское обоснование концепции непосредственного знания и сформулировал идею о познании как синтезе восприятия и памяти. Мировую известность Б. принесла работа «Творческая эволюция» (1907), где в наиболее глубоком и последовательном виде изложена концепция реальности и познания. Написанные им в разное время статьи, тексты выступлений на фило­софских дискуссиях и речей составили сборники «Ду­ховная энергия» (1919) и «Мысль и движущееся» (1934); в 1922 вышла работа «Длительность и одновременность», посвященная полемике с идеями теории относительности А. Эйнштейна. В 1917-18 Бергсон осуществлял диплома­тические миссии в Испании и США. В 1922 стал первым президентом Международного комитета по интеллекту­альному сотрудничеству (в рамках Лиги Наций). В 1932 вышла в свет последняя книга Бергсона «Два источника морали и религии», где изложена этико-религиозная кон­цепция.

В работе «Материя и память» Бергсон продолжил иссле­дование проблем гносеологии и психологии в плане отно­шения сознания к внешней реальности. Здесь изложена концепция опыта, теория чистого восприятия, на кото­рой базируется разработанный Бергсоном интуитивизм. Он описывает реальность как неделимую движущуюся непрерывность, постигаемую непосредственным опы­том, первичной интуицией. Исходный пункт познания образует «чистое восприятие», над которым надстраива­ется интеллект с его практически и социально обуслов­ленными операциями. Сам процесс познания предстает как постоянное взаимодействие восприятия и памяти, воспоминаний. Бергсон исследует роль тела (в частности, мозга) в познании и делает вывод о том, что мозг не по­рождает представлений, а является орудием действия, как и само тело, всегда тесно связанное с настоящим и ориен­тирующее сознание на практическую деятельность. Дальнейшее развитие идеи ранних работ получили в концепции эволюционного процесса. Целью Бергсона было обоснование его теории отношения интеллекта и интуиции, философии и науки, исходя из эволюционных представлений. В про­тивовес механистическим и телеологическим взглядам на эволюцию он выдвигает собственную концепцию эволю­ции как «потока жизни», первичным импульсом которого явился «жизненный порыв».

Возможность прогресса человеческого общества стала центральной темой поздней работы Бергсона - «Двух источников морали и религии», где изложена его филосо­фия культуры и этико-религиозная концепция. Теорети­ческую базу этой концепции составили идеи, сформули­рованные в «Творческой эволюции», но разработана она была под сильным влиянием христианского мистицизма, с чем и связано переплетение в ней разных, порой взаи­моисключающих тенденций. Бергсон рассматривает две основные модели социальности - закрытые и открытые общества - и соответствующие им формы морали и ре­лигии: статическую и динамическую. Представление о тупиках эволюции распространяется здесь на закрытые общества (имевшие вполне реальный прототип в виде современных тоталитарных режимов), где господству­ют авторитаризм, стремление к жесткой субординации и координации элементов, а главным, цементирующим общность принципом является национализм.

Хотя Бергсон не создал своей философской школы, его концепция глубоко повлияла на культурную и интеллектуальную атмосферу во Франции и других странах; воздействие его идей (многие из которых не утратили актуальности в кон. 20 в.) испытали П. Тейяр де Шарден, Э. Леруа, А. Тойнби, Дж. Сантаяна, А. Уайтхед и многие другие мыслители и писатели.

Вико Джамбаттиста (23 июня 1668 – 23 января 1744, Неаполь) – итальянский философ, филолог, историк, правовед. В 1708 он издает книгу «О современном методе исследования», где противопоставляет аналитический метод Декарта методу естественных наук (роль наблюде­ния, фантазии, правдоподобных рассуждений и др.). В 1725 выходит книга «Основания новой науки об общей природе наций, благодаря которым обнаруживаются такие новые основания естест­венного права народов».

Вико - основоположник философии истории и этни­ческой психологии. Он испытал влияние античных фи­лософов, в частности неоплатонизма, а также Ф. Бэкона и мыслителей Возрождения. Своим противником он счи­тает картезианство с его культом дедуктивного метода и с антиисторизмом в понимании мира. Вико анализирует первые этапы древней истории и видит ключ в их пони­мании в интерпретации мифов и языка. Для того, чтобы осмыслить мифы, необходимо обратиться к изучению языка. Из догосударственного состояния возникают семейная и гражданская монархии. Вико ис­следует генезис общин, роль языка, религии, права в сме­не социальных сообществ, в возникновении неравенства и государства. Основная линия исторического развития заключается в переходе от страха к религии, от чувства стыда к мифам, от семьи к господству и государству. Ход истории цикличен, все нации развиваются по циклам, состоящим из трех эпох – детства. Юности и зрелости. Каждый цикл завершается распадом общества. Исходный пункт философии истории Вико – убеждение в свободе людей, создавших и создающих собственный гражданский мир.