Лестница, возводящая на небо (стр. 10 )

Участие Бога в делах мира наиболее полно проявляется в русском Православии. Между тем Гоголь понимает русское Православие шире, чем деятельность официальной Церкви. В ветхозаветные времена Бог также действовал через Свою Церковь, но посылал к народу и пророков, видя, что Церковь плохо справляется со своими святыми обязанностями. На древней земле Израильской решалась судьба Богоизбранного народа. В России, – убеждён Гоголь, – решается судьба мира. Налицо принципиально иная ситуация, требующая новых решений. Пророк посылается к народу, объединённому общей верой. Сейчас же, в связи с угрозой гибели человечества, требуется обращение ко всему миру. Поэтому нужны «новые пророки», к которым прислушивается мир. Эти новые пророки обращаются к человечеству от имени Бога. К ним Гоголь причислял и себя. Не случайно он говорил, что «Мёртвые души» должны разрешить загадку исторического предназначения России и жизни самого Гоголя. Недостаточно сказать, что Гоголь является пророком русской православной культуры. Гоголь – пророк, несущий не только России, но и всему миру, Слово Божие, ибо в те жестокие времена, когда в мире возобладали антихристианские начала, необходима уже не только церковная, но и «светская проповедь», способствующая возвращению к Богу заблудшего и гибнущего человечества. Свою задачу Гоголь видел и в том, чтобы разоблачать лжепророков, или «пророков новой культуры», будь то культура буржуазная, пролетарская, демократическая или «массовая», а на самом деле – разновидность языческой культуры, взятой на вооружение сатаной. Тем самым Гоголь принял эстафету от ветхозаветных пророков, разоблачающих лжепророков языческого культа.

Очень серьёзно относился Гоголь к стихотворению Пушкина «Пророк», особенно к словам: «И, обходя моря и земли, Глаголом жги сердца людей», поскольку считал, что Пушкин пишет о себе именно как о Божьем пророке, а также о Гоголе и всех тех, кто пойдёт за ними, т. е. о русской православной литературе, обращённой не только к соотечественникам, но и ко всем народам мира. Гоголь напоминает, что поэты-пророки рождаются только на русской земле, и на это есть несколько причин. Бог выбирает Себе верных помощников, посланников к человечеству, из лучших русских литераторов, которые не пренебрегают полученным талантом, но посвящают его делу Христову. Все они порождены своим народом и лишены иноземного влияния. «Много светлого и нового сказал здесь Гоголь о русских поэтах... Но замечательно, что все гениальные свойства наших поэтов объяснил он не из отдельных личностей, а из той великой единицы, в которой все они дроби, из единицы русского народа. «Все эти свойства, – говорит он, – обнаруженные нашими поэтами, суть наши народные свойства, в них только виднее развившиеся; поэты берутся не откуда же нибудь из-за моря, но исходят из своего народа. Это огни, из него же излетевшие, передовые вестники сил его». [26:457] Отсюда, между прочим, следует, что, поскольку православные русские литераторы – избранники Божии, то и народ, их породивший, т. е. русский православный народ является Богоизбранным. Важно также то обстоятельство, что русские литераторы, прежде всего Пушкин и Гоголь, вобрали в себя исторически накапливающуюся духовную энергию всех слоев российского общества, всех предыдущих поколений, подводя итог длительного этапа духовных поисков и намечая дальнейшие их перспективы. Вслед за Пушкиным Гоголь сумел проникнуть в самые недра народного духа, отметив три основные источника, из которых черпают русские поэты, призванные на служение Богу и России: народные песни, тоскующие по иной, неведомой жизни, пословицы, в которых проявляется полнота народного ума, и слово церковных пастырей, зовущих взойти на лестницу духовного просветления, приближающую к Царству Небесному. Обращаясь от имени русского православного народа к народам мира, Гоголь не может не использовать и народные сказания, в которых выражена непосредственная вера народа. Гоголь показывает, что многие верования сохранились в народной душе ещё из языческого прошлого, но им народ придаёт второстепенное значение и часто использует их как художественное воплощение православного духа, а также как память о прежнем, детском состоянии народной души. Многие сказания о святых, одерживающих победы над дьявольскими кознями и бесовскими силами, сохранились в народных верованиях как память о борьбе православия с дохристианским язычеством.

Православная Россия постоянно ощущает присутствие Бога, воздействующего на русскую душу не только через Своих избранников, но и через бескрайние просторы Российского континента, дарованного русскому народу. «В тебе ли не быть богатырю, если есть где развернуться ему?», «в тебе ли не родиться беспредельной мысли, когда ты сама без конца?» Это созвучно высказыванию : «И будет собственных Платонов и быстрых разумом Невтонов российская земля рождать». Платон – предтеча христианства. Ньютон – не только великий физик, но и выдающийся религиозный мыслитель. Тем самым речь идёт о богатырях разума, богатырях духа. Откуда такая уверенность у Ломоносова, а затем и у Гоголя? От необъятных российских просторов. Неухоженность и необжитость дарованных Богом просторов немым укором стоят перед глазами россиян и обязательно вынудят освоить и обустроить их. Поэтому тот же Ломоносов говорит: «Могущество России прирастать будет Сибирью». Дело это – богатырское, требующее колоссальных затрат, не только материальных и физических, но и духовных. Обустроить бескрайние просторы Сибири можно будет только после того, как обустроена будет та старая часть России, которую называют европейской. Речь идёт не только о географическом, но и о духовном пространстве, которое постоянно разрушается разлагающим влиянием Запада. Гоголь уверен, что Россия, «переболев Западом», обязательно выздоровеет и совершит мощный рывок в будущее, предназначенное для торжества русского духа, духа Православия.

«Помилуй меня, грешного, прости Господи! – гласит текст одной из предсмертных записок Гоголя. – Свяжи вновь сатану таинственною силою неисповедимого Креста!» Последняя фраза, по словам , «ясно свидетельствует, что Гоголь считал сатану «развязанным», то есть полагал, что мы уже живём в апокалипсические времена». [9,VI:418] Давайте всё-таки верить не Андрееву, а самому Гоголю, не искажая смысл его соображений. Гоголь считал, что для того, чтобы обустроить Россию, как это и должно быть в православном государстве, необходимо прежде всего изгнать сатану, который навязан России в придачу к сладким, но отравленным плодам европейской цивилизации. Поэтому Гоголь просит Бога связать сатану, не дав ему укорениться на русской земле. Это – молитва о спасении России и одновременно о спасении души самого Гоголя, поскольку Гоголь возлагает на себя частичную ответственность за увлечение России Европой. Он не снимает с себя вину за то, что многие его произведения были поняты превратно и что западники использовали его имя как знамя борьбы за «вхождение России в Европу».

2.5. Трагическая разорванность возможности и действительности

в российской истории

Анализируя противоречия, веками копившиеся в российской действительности, Гоголь видит их причину прежде всего в том, что время России ещё не пришло, пока европейская цивилизация не исчерпала свои возможности влиять на реальную жизнь человечества, подменяя духовные ценности материальными и распространяя свой влияние на Россию. Гоголь верит, что Россия с честью выдержит выпавшие на её долю испытания, которые необходимы для подготовки её к предстоящей великой миссии. Он верит в Россию не из ложного патриотизма, но потому, что знает: в Россию верит Бог. «Теперь в моде слова: народность и национальность, но это покуда ещё одни крики, которые кружат головы и ослепляют глаза. Что такое сделаться русским на самом деле? В чём состоит привлекательность нашей русской породы, которую мы теперь стремимся развивать наперерыв, сбрасывая всё ей чуждое, неприличное и несвойственное? В чём она состоит? Это нужно рассмотреть внимательно. Высокое достоинство русской породы состоит в том, что она способна глубже, чем другие, принять в себя высокое слово Евангельское, возводящее к совершенству человека. Семена Небесного Сеятеля с равной щедростью были разбросаны повсюду. Но одни попали на проезжую дорогу при пути и были расхищены налетевшими птицами; другие попали на камень, взошли, но усохли; третьи – в терние, взошли, но скоро были заглушены дурными травами; четвёртые только, попавши на добрую почву, принесли плод. Эта добрая почва – русская восприимчивая природа. Хорошо возлелеенные в сердце семена Христовы дали всё лучшее, что ни есть в русском характере. Итак, для того, чтобы сделаться русским, нужно обратиться к источнику, прибегнуть к средству, без которого русский не станет русским в значенье высшем этого слова. Может быть, одному русскому суждено почувствовать ближе значение жизни. Правду слов этих может засвидетельствовать только тот, кто проникнет глубоко в нашу историю и её уразумеет вполне, отбросивши наперёд всякие мудрствования, предположения, идеи, самоуверенность, гордость и убежденье, будто бы уже постигнул, в чём дело, тогда как едва только приступил к нему. Да. В истории нашего народа примечается чудное явленье. Разврат, беспорядки, смуты, тёмные порожденья невежества, равно как раздоры и всякие несогласия, были у нас ещё, быть может, в большем размере, чем где-либо. Они ярко выказываются на всех страницах наших летописей. Но зато в то же самое время светится свет в избранных сильней, чем где-либо. Слышатся также повсюду в летописях следы сокровенной внутренней жизни, о которой подробной повести они нам не передали. Слышна возможность основания гражданского на чистейших законах христианских. В последнее время стали отыскиваться беспрестанно из пыли и хлама старины документы и рукописи вроде Сильвестрова «Домостроя», где, как по развалинам Помпеи древний мир, обнаруживается с подробнейшей подробностью вся древняя жизнь России. Является уже не политическое устройство России, но частный семейный быт и в нём жизнь, освещённая тем светом, которым она должна освещаться. В наставлениях и начертаниях, как вести дом свой, как быть с людьми, как соблюсти хозяйство земное и небесное... поражают глубокая опытность жизни и полнота обнимания всех обязанностей, как сохранить домоправителю образ благости Божией в обращении со всеми... Эти книги больше всего знакомят с тем, что есть лучшего в русском человеке. Они гораздо полезнее всех тех, которые пишутся теперь о славянах и славянстве людьми, находящимися в броженьях, в переходных состояниях духа, возрастах, подвластных воображенью, обольщеньям самолюбивого ума и всяким пристрастьям». [9,VI:447-448]

Гоголь не случайно пересказывает почти дословно новозаветную «притчу о Сеятеле». «И когда он сеял, иное упало при дороге, и налетели птицы и склевали то; Иное упало на места каменистые, где не много было земли, и скоро взошло, потому что земля была неглубока; Когда же взошло солнце, увяло и, как не имело корня, засохло; Иное упало в терние, и выросло терние и заглушило его; Иное упало на добрую землю и принесло плод…». [31:гл.13,ст.4-8] Добрая почва – русская восприимчивая природа, а камень – католичество, сформировавшее Европу. Это замечательное суждение нельзя оставить без внимания, поскольку из него следуют вполне очевидные выводы, которые сам Гоголь не сделал, предоставив это проницательному читателю. Опасаясь быть непонятым и вызвать на себя шквал необоснованных обвинений, Гоголь очень часто недоговаривает, в чём сам и сознаётся. С его точки зрения, в притче о Сеятеле говорится не только об отдельных людях, в души которых сеются семена веры Христовой, но и о народах. И не только говорится, но и предсказывается. Прежде всего здесь предсказана русская восприимчивая природа как добрая почва, на которой из семени, посеянного Христом, вызрел замечательный плод – Русская Православная Церковь, которой и принадлежит право именоваться Истинным Христианством. Европейское христианство таковым не является, поскольку, кое-как взращённое на каменистой почве, не имеет возможности от этой почвы питаться и потому само превратилось в камень, в «археологический памятник». Католичество даже не в чем упрекнуть, потому что оно не могло быть иным. Иисус поручил строительство Церкви Нового Завета Симону, назвав его Петром, что значит камень, ибо строительство новой Церкви можно было осуществить на камне веры, а не на песке неверия. «Итак всякого, кто слушает слова Мои и исполняет их, уподоблю мужу благоразумному, который построил дом свой на камне; И пошёл дождь, и разлились реки, и подули ветры, и устремились на дом тот; и он не упал, потому что основан был на камне. А всякий, кто слушает сии слова Мои и не исполняет их, уподобится человеку безрассудному, который построил дом свой на песке; И пошёл дождь, и разлились реки, и подули ветры, и налегли на дом тот; и он упал, и было падение его велико». [31:гл.7,ст.24-27]

Камень необходим для фундамента, пригоден для возведения стен Храма Божия, но не годится в качестве почвы, способной принять семя, посеянное Христом. Поэтому Петру поручено строительство именно здания новой Церкви, с её внешним обликом, внутренними структурами, службами, обрядами и т. д. Но это ещё не сама Церковь, а её прочный фундамент, на котором будет построена Церковь Христова в сердцах людей. «Он говорит им: а вы за кого почитаете Меня? Симон же Пётр отвечая сказал: Ты – Христос, Сын Бога Живого. И тогда Иисус сказал ему в ответ: блажен ты, Симон, сын Ионин, потому что не плоть и кровь открыли тебе это, но Отец Мой, сущий на небесах; и Я говорю тебе: ты – Пётр, и на сём камне Я создам Церковь Мою, и врата ада не одолеют её». [32:гл.16,ст.15-18] Принято считать, что Церковь Нового Завета и Церковь Христова – синонимы. Но это по крайней мере неточность. Церковь Нового Завета – лишь фундамент, на котором возводится Полная Церковь Христова – Церковь Вечного Завета. И возводится она не в «окаменевшей Европе», а на благодатной российской почве, ибо она не столько возводится, сколько произрастает. Эти идеи у Гоголя ещё не продуманы, не облеклись в соответствующую форму, но уже прослеживаются, особенно если читать его сочинения со Священным Писанием в руках, которым Гоголь руководствовался и в жизни, и в творчестве, и которое объясняет многое из того, что не захотел или не успел объяснить Гоголь.

Отсюда проистекают различия, которые Гоголь видит между Европейской и Русской цивилизациями. Европейская цивилизация, несмотря на многочисленные внутренние противоречия, является хорошо отлаженным механизмом, в рамках которого возможность и действительность непосредственно совпадают, позволяя удовлетворять не только материальные потребности, но и малейшие прихоти человека. Однако этот «механический монстр» никуда не движется, веками ходя по кругу, так что весь его сомнительный прогресс остаётся в сфере материального и направлен, при кажущемся освобождении личности, на порабощение человеческой души, погружённой в болото бездуховности. Духовная опустошённость характеризует не только личность, но и всю общественную жизнь. Даже сама христианская церковь в европейском мире подверглась идейному разброду и запуталась в клубке многочисленных противоречий, хотя и не имеет никаких материальных затруднений.

Такова точка зрения Гоголя и московских славянофилов во главе с . Противоположной оказалась точка зрения , стоящего на прозападной позиции. Чаадаев утверждает, что католицизм – религия общая и независимая. А православие – религия местная, ограниченная политическими рамками. Поэтому католицизм выглядит несостоятельным только с точки зрения славянофилов, провозгласивших великое предназначение славянских народов, «ибо единственно в них заключается одновременно высокое вдохновение, совершенное милосердие и истинный рассудок». [44,II:547] Однако Чаадаев напрасно иронизирует. Гоголь тоже критикует славянофилов за их чрезмерное восхваление российской истории и русского народа, но одобряет их опору на Священное Писание и святоотеческую литературу.

К сожалению, произведения Гоголя на протяжении многих десятилетий воспринимались как противоречащие подлинным христианским убеждениям. «Напомним... что Гоголевский внешний реализм именно тем и нравился читателям, что он вскрывал неприглядную действительность, хотя сам Гоголь настойчиво указывал, что он был не понят, что убожество жизни, им рисуемой, он вовсе не связывал ни с какими общественными и моральными категориями... Нисколько не ослабляя всей подлинности и серьёзности религиозных переживаний Гоголя, мы должны всё же сказать, что в его художественном творчестве не светились лучи христианского восприятия жизни. Вот уже никак не подошло бы к художественному творчеству Гоголя название известного произведения св. Тихона Задонского: «Сокровище духовное, от мира собираемое». Взгляд св. Тихона изнутри определялся исканием света в мире, – взгляд же Гоголя обострённо ищет именно убожества, ничтожества жизни». [16:62-63]

На самом деле художественный реализм Гоголя, в самом наличии которого высказал сомнение протоиерей Зеньковский, является реализмом не просто христианским, но именно православным, отображающим две действительности: такую, какая есть, и такую, какой она должна быть и ростки которой Гоголь прозревает в убожестве и пошлости обыденной жизни. Убогая пошлость жизни – не просто любимая тема Гоголя, что воспринимается как странность, как навязчивая идея. Гоголь любит своих убогих пошляков, как Христос любит грешников, которых он пришёл спасти. Убогий – значит немощный, увечный, а также тот, кто у Бога, ибо Бог проявляет особую заботу именно по отношению к увечным и немощным. И Гоголь заботится о том, чтобы вернуть им духовное здоровье, о чём и Христос заботился. Пошлый – это не только человек, низкий в нравственном отношении, но это – гражданин сатанинского царства тьмы, которое, к сожалению, повсюду. Пошлый – тот, кто платит дань, пошлину сатане за право проживать в этом бесчеловечном царстве, ибо «Богу богово, а кесарю кесарево». Сатана и есть кесарь в своём царстве. Гоголь считает своей целью не разоблачение пошлости жизни, а спасение каждого убогого пошляка, уподобляясь врачу, ставящему безошибочный диагноз, утешающему больного, внушая ему, что Бог его не оставит, и назначающему эффективное лечение, которое заключается в обращении к Богу.

Для Гоголя разорванность религиозной мечты и жестокой действительности – не мотив эстетической романтики, в которой его упрекают, и не литературный приём контраста ради усиления художественной выразительности произведения, а объективная реальность, с которой приходится считаться. Однако Гоголь не только выявляет эмпирическую сторону этой драматической разорванности, но проникает в духовную и метафизическую глубину этого явления. Придерживаясь диалектической концепции Платона, он призывает видеть вещи не такими, какие они есть, а точнее – какими они нам кажутся, пока нам неведома их подлинная метафизическая глубина, а такими, какими они должны быть, какими их задумал Создатель. Но такое внутреннее видение даётся с превеликим трудом. Поэтому и велико наше незнание России, созданной Богом по особому плану, в чём Гоголь не сомневается.

«Русь! Русь! Вижу тебя, из моего чудного, прекрасного далёка тебя вижу: бедно, разбросанно и неприютно в тебе; не развеселят, не испугают взоров дерзкие дива природы, венчанные дерзкими дивами искусства, города с многооконными высокими дворцами, вросшими в утёсы, картинные дерева и плющи, вросшие в домы, в шуме и в вечной пыли водопадов; не опрокинется назад голова посмотреть на громоздящиеся без конца над нею и в вышине каменные глыбы; не блеснут сквозь наброшенные одна на другую тёмные арки, опутанные виноградными сучьями, плющами и несметными миллионами диких роз, не блеснут сквозь них вдали вечные линии сияющих гор, несущихся в серебряные ясные небеса. Открыто-пустынно и ровно всё в тебе; как точки, как значки, неприметно торчат среди равнин невысокие твои города; ничто не обольстит и не очарует взора. Но какая же непостижимая, тайная сила влечёт к тебе? Почему слышится и раздаётся немолчно в ушах твоя тоскливая, несущаяся по всей длине и ширине твоей, от моря до моря, песня? Что в ней, в этой песне? Что зовёт, и рыдает, и хватает за сердце? Какие звуки болезненно лобзают, и стремятся в душу, и вьются около моего сердца? Русь! Чего ты хочешь от меня? Какая непостижимая связь таится между нами? Что глядишь ты так, и зачем всё, что ни есть в тебе, обратило на меня полные ожидания очи?.. И ещё, полный недоумения, неподвижно стою я, а уже главу осенило грозное облако, тяжёлое грядущими дождями, и онемела мысль пред твоим пространством. Что пророчит сей необъятный простор? Здесь ли, в тебе ли не родиться беспредельной мысли, когда ты сама без конца? Здесь ли не быть богатырю, когда есть место, где развернуться и пройтись ему? И грозно объемлет меня могучее пространство, страшною силою отразясь во глубине моей; неестественной властью осветились очи мои: у! Какая сверкающая, чудная, незнакомая земле даль! Русь!..». [9,V:201-202]

Здесь два мира: Европа и Россия. Европейский мир для россиянина – прекрасное далёко. Пустынная Россия, казалось бы, ничем не примечательна. Однако «прекрасная Европа» ничего не говорит русскому сердцу, а Россия непостижимой тайной силой влечёт к себе. Прекрасная, но тесная Европа тоскует по свободе русских просторов и потому своим идеалом провозгласила «свободу личности», которую русское сердце воспринимает как равнодушие общества к человеку. Поскольку человек объявляется свободным, общество ничего от него не требует и ничего ему не должно. Россия же требует от россиянина духовного подвига, и это находит отклик в его душе. Что за песня, хватающая за сердце, звучит от моря до моря? Это – тоска русского сердца по Царству Небесному, ожидаемому, ибо оно в назначенное время спустится с Неба на землю. Обратимся за разъяснением к Священному Писанию. «Возвеселись, неплодная, нерождающая; воскликни и возгласи, немучившаяся родами; потому что у оставленной гораздо более детей, нежели у имеющей мужа, говорит Господь. Распространи место шатра твоего, расширь покровы жилищ твоих; не стесняйся, пусти длиннее верви твои, и утверди колья твои. Ибо ты распространишься направо и налево, и потомство твоё завладеет народами и населит опустевшие города. Не бойся, ибо не будешь постыжена; не смущайся, ибо не будешь в поругании; ты забудешь посрамление юности твоей, и не будешь более вспоминать о бесславии вдовства твоего. Ибо твой Творец есть супруг твой; Господь Саваоф – имя Его... Богом всей земли назовётся Он. Ибо как жену, оставленную и скорбящую духом, призывает тебя Господь и как жену юности, которая была отвержена, говорит Бог твой. На малое время Я оставил тебя, но с великою милостию восприму тебя. В жару гнева Я сокрыл от тебя лице Моё на время, но вечною милостию помилую тебя, говорит Искупитель твой Господь. Ибо это для меня, как воды Ноя: как Я поклялся, что воды Ноя не придут более на землю, так поклялся не гневаться на тебя и не укорять тебя. Горы сдвинутся, и холмы поколеблются; а милость Моя не отступит от тебя, говорит милующий тебя Господь. Бедная, бросаемая бурею, безутешная! Вот, Я положу камни твои на рубине, и сделаю основание твоё из сапфиров; И сделаю окна твои из рубинов и ворота твои – из жемчужин, и всю ограду твою – из драгоценных камней. И все сыновья твои будут научены Господом, и великий мир будет у сыновей твоих. Ты утвердишься правдою, будешь далека от угнетения, ибо тебе бояться нечего, и от ужаса, ибо он не приблизится к тебе. Вот, будут вооружаться против тебя, но не от Меня; кто бы ни вооружался против тебя, падёт... Ни одно орудие, сделанное против тебя, не будет успешно; и всякий язык, который будет состязаться с тобою на суде, ты обвинишь. Это есть наследие рабов Господа, оправдание их от Меня, говорит Господь». [20:гл.54,ст.1-17]

В этом фрагменте – ключ к пониманию российской действительности в её мистическом выражении. Тайна этого обращения Бога заключается в том, что здесь предсказан будущий Богоизбранный русский народ, который пострадает не меньше, чем первый Богоизбранный народ, поскольку утратит доверие Бога, но вовремя вернёт это доверие. Это к России обращается Бог со словами: «неплодная, нерождающая, немучившаяся родами». Россия неплодна до тех пор, пока русская добрая почва не произрастит бесценный плод, ожидаемый всем миром. Этот будущий плод – Вечнозаветная Церковь Христова, которая родится в муках, и эти муки ещё впереди. Да, Россия пока оставлена Богом за её великие грехи и потому пустынна и бесприютна. Гоголь, однако, предсказывает, что уже близко время, когда Бог её простит за беспримерную тоску по Царству Небесному, и тогда Россия вступит в права избранницы Божией. Поэтому Гоголь считает, что подлинная действительность России, задуманная Богом, ещё не осуществилась, являясь пока прекрасной возможностью, а то, что предстало перед нашими глазами, всего лишь карикатура на неё, но нельзя судить о вещи по карикатуре. В нашей жизни всё ещё много карикатурного. Поэтому хвастаться нужно не тем, что мы есть, а тем, чем мы можем и должны быть. Гоголь пишет: «Вывести несколько прекрасных характеров, обнаруживающих высокое благородство нашей породы, ни к чему не поведёт. Оно возбудит только одну пустую гордость и хвастовство. Многие у нас уже и теперь, особенно между молодёжью, стали хвастаться не в меру русскими доблестями и думают вовсе не о том, чтобы их углубить и воспитать в себе, но чтобы выставить их напоказ и сказать Европе: «Смотрите, немцы: мы лучше вас!». Это хвастовство – губитель всего. Оно раздражает других и наносит вред самому хвастуну. Наилучшее дело можно превратить в грязь, если только им похвалишься и похвастаешь. А у нас, ещё не сделавши дела, им хвастаются! Хвастаются будущим! Нет, по мне, уже лучше временное уныние и тоска от самого себя, чем самонадеянность в себе». [9,VI:82]

Россия, ставшая карикатурой на саму себя, – это Россия европейская, прежде всего Петербург, воспринимаемый Гоголем как «европейско-американская колония». В своё время Пётр I хотел сделать российскому обществу «прививку против обезьянничества», познакомив Россию с европейским образом жизни, чтобы взять у Европы всё лучшее и противостоять европейской экспансии её же оружием. Война с Наполеоном подтвердила, что Пётр был прав. Однако задуманная Петром I прививка не совсем удалась. Европа всё-таки заразила петербургское общество «чёрной оспой» неверия и скептицизма, в результате чего и получилось нечто несусветное, являющееся карикатурой и на Европу, и на Россию. Гоголь показывает всю неестественность европейского образования, распространившегося в России. «Надо иметь в виду великую истину, что образование черпается из самого же народа, что просвещение наносное должно быть в такой степени заимствовано, сколько может оно помогать собственному развитию, но что развиваться народ должен из своих же национальных стихий». [26:363] Гоголь подчёркивает, что неестественность европейского образования, вытесняющего национальное просвещение, привела к забвению русской истории, презрению к отечественной старине, неуважению к правам русских, возведению национальной безличности в принцип «культурного развития», а также к преклонению перед всем европейским и даже к оценке русских интересов сквозь призму европейских либеральных доктрин. Дело дошло до того, что дворяне и крестьяне перестали составлять единый народ, поскольку не только жизнь дворян приняла антинародные формы, но и между дворянами и крестьянами встали немецкие управляющие, которые представление о крестьянах принесли с собой из Европы. Когда же дворяне были «отчуждены от народа», в них перестало нуждаться и государство, нашедшее новую опору в разрастающемся чиновничьем аппарате. В результате само государство из живого организма превратилось в бездушную бюрократическую машину.

Гоголя нередко называют противником просвещения, который зовет общество назад, к мрачному малопросвещённому средневековью. Но Гоголь очень серьёзно относится к проблеме просвещения. С его точки зрения, образование – это то, что образует душу человека и образует нацию. Европейское образование, перенесённое на русскую почву, не образует, т. е. не созидает, а разрушает то, что Россия созидала веками: русское православие, русскую культуру и саму душу русского человека, превращая его в полуевропейца, находящегося в вечной оппозиции к собственному народу. Не случайно , которого иногда называют самым европейским из русских религиозных философов, в статье «Духи русской революции» подверг позицию Гоголя чудовищному искажению. Это неправда, будто Гоголь открыл тёмные, отрицательные стороны русского народа. Бердяев приписал Гоголю утверждение, что тьмы и зло заложены не в социальных оболочках народа, а в его духовном ядре. Гоголь показывает, что те «духи революции», о которых говорит Бердяев, произошли не от народа, а от дурного европейского просвещения. Большевики, захватившие власть в России, взяли на вооружение европейское просвещение в его худшем, безбожном варианте, и стремились воспитать «нового человека» по образу и подобию грешника, вкусившего запретный плод с древа познания добра и зла.

Большевики сделали всё, чтобы оторвать русский народ от Православия. Но это оказалось невозможно, потому что Православие – душа русского народа. Сатане удалось скупить души многих людей и даже дать этим мёртвым душам власть в России, сделав их своими марионетками. Но душа русского народа оказалась недосягаемой для сатаны, который уже потерпел в России жестокое поражение, что и предвидел Гоголь. Освободившись от власти сатаны, Россия пока не обрела себя, потому что продолжает ориентироваться на ложные ценности европейской цивилизации и всё ещё пытается строить жизнь по европейским рецептам. И в этих условиях переходного времени Гоголь продолжает стучаться в наши сердца, убеждая, что истина в Православии и в нём же спасение.

2.6. Псевдохристианская Европа против православной России

Европа, уже в силу тесноты своего пространства, имеет к России «географические претензии». Не территориальные, а именно географические, пытаясь превратить Россию в сырьевой придаток Европы. Но имеет она и претензии духовные, не желая простить России, что та приняла христианство не в католическом, а в православном варианте и от Византии, отвергнутой Европой и брошенной на растерзание иноземных и иноверных захватчиков. Европа не только не пыталась защитить Византию, но и злорадствовала по поводу её порабощения, как будто здесь жил народ нехристианский. Поэтому и за Россией Европа не признавала права именоваться христианским государством, что давало повод развязать против России всестороннюю войну: от вооружённой агрессии до экономических и идеологических диверсий.

Россия приняла Православие от Византии не потому, что та оказалась ближе географически, но потому, что она была ближе духовно. Чаадаев усматривал единство христианства в католицизме. Гоголь согласен с Пушкиным, отметившим, что в католицизме идея христианства была монархической, в протестантизме стала республиканской, и только в Православии она лишена политики и потому сохраняет веру Христову в первозданной чистоте. Поэтому именно в Православии истоки подлинного христианского единства. Гоголь напоминает, что русский народ принял крещение не через кнут и не через страх, а неистово и безоглядно, потому что перерос детское состояние народной души, живущей не столько в реальном мире, сколько в мире поэтических фантазий и неясных предчувствий. Не князь Владимир загонял людей в Днепр, как это изображают противники русского Православия, а сам народ, уверовавший в Господа по слову Владимира, бросился в воду как в омут, свергая прежних богов и сжигая деревянных идолов, которым ранее поклонялся. Об это хорошо сказал . «Отчего это, отчего разом такое исступление? Неужто не знаете? Оттого, что он отечество нашёл... и обрадовался; берег, землю нашёл и бросился её целовать». [13:524] Таково свойства русской души, готовой принять в себя Бога. Крестившись днепровской водой во имя Христа, русский народ нашёл своё Небесное Отечество здесь, на земле. Гоголь, разделяя чаяния своего народа, был уверен также в том, что в мире образовались две ветви христианства: европейская, расколовшаяся на множество осколков, разлетевшихся по всему миру, – Церковь вчерашнего дня, и Русская Православная Церковь – Церковь будущего, Церковь Воскресения. Гоголь отмечает, что только в православной России праздник Воскресения Христова отмечается так, как и подобает христианину. «В русском человеке есть особенное участие к празднику Светлого Воскресенья... Только в одной России празднуется этот день так, как ему следует праздноваться!.. Отчего же одному русскому ещё кажется, что праздник этот празднуется, как следует, и празднуется так в одной его земле? Мечта ли это? Но зачем же эта мечта не приходит ни к кому другому, кроме русского? Что значит в самом деле, что самый праздник исчез, а видимые признаки его так ясно носятся по лицу земли нашей: раздаются слова: «Христос Воскрес!» – и поцелуй, и всякий раз так же торжественно выступает святая полночь, и гулы всезвонных колоколов гулят и гудут по всей земле, точно как бы будят нас? Где носятся так очевидно призраки, там недаром носятся; где будят, там разбудят. Не умирают те обычаи, которым определено быть вечными. Умирают в букве, но оживают в духе. Померкают временно, умирают в пустых и выветрившихся толпах, но воскресают с новой силой в избранных, затем, чтобы в сильнейшем свете от них разлиться по всему миру. Не умрёт из нашей старины ни зерно того, что есть в ней истинно русского и что освящено Самим Христом. Разнесётся звонкими струнами поэтов, развозвестится благоухающими устами святителей, вспыхнет померкнувшее – и праздник Светлого Воскресенья воспразднуется, как следует, прежде у нас, чем у других народов! На чём же основываясь, на каких данных, заключённых в сердцах наших, опираясь, можем сказать это? Лучше ли мы других народов? Ближе ли жизнью ко Христу, чем они? Никого мы не лучше, а жизнь наша ещё неустроенней и беспорядочней всех их. «Хуже мы всех прочих» – вот что мы должны говорить о себе. Но есть в нашей природе то, что нам пророчит это. Уже самое неустройство наше нам это пророчит. Мы ещё растопленный металл, не отлившийся в свою национальную форму; ещё нам возможно выбросить, оттолкнуть от себя нам неприличное и внести в себя всё, что уже невозможно другим народам, получившим форму и закалившимся в ней. Что есть много в коренной природе нашей, нами позабытой, близкого закону Христа, – доказательством тому уже то, что без меча пришёл к нам Христос, и приготовленная земля сердец наших призывала сама собой Его слово, что есть уже начала братства Христова в самой нашей славянской природе, и побратанье людей было у нас родней даже и кровного братства, что ещё нет у нас непримиримой ненависти сословья противу сословья и тех озлобленных партий, какие водятся в Европе и которые составляют препятствие непреоборимое к соединению людей и братской любви между ними, что есть, наконец, у нас отвага, никому не сродная, и если предстанет нам всем какое-нибудь дело, решительно невозможное ни для какого другого народа, хотя бы даже, наконец, сбросить с себя вдруг и разом все недостатки наши, всё позорящее высокую природу человека, то с болью собственного тела, не пожалев самих себя, как в двенадцатом году, не пожалев имуществ, жгли домы свои и земные достатки, так рванётся у нас всё сбрасывать с себя позорящее и пятнающее нас. Ни одна душа не отстанет от другой, и в такие минуты всякие ссоры, ненависти, вражды – всё бывает позабыто, брат повиснет на груди у брата, и вся Россия – один человек. Вот на чём основываясь, можно сказать, что праздник Воскресенья Христова воспразднуется прежде у нас, чем у других. И твёрдо говорит мне это душа моя». [9,VI:185,191-192]

Праздник Воскресения Христова – праздник прежде всего русского народа, а потом уже остального христианского мира. Не потому, что русский человек лучше всех, но потому, что он готов отдать всё, отдать свою жизнь за Христа. Когда Гоголь говорит, что богатырски задремал нынешний век, он имеет в виду прежде всего Европу, которая, с одной стороны, упивается торжеством своего холодного прогресса, а с другой стороны – пассивно ожидает скорое пришествие не Христа, а антихриста, поскольку предчувствует неизбежное наказание за развратную роскошь XIX века. Разрешить это губительное противоречие самостоятельно Европа не может, поскольку ей недоступен духовный опыт России. Западная Церковь не в состоянии остановить общий разрушительный процесс, кощунственно называемый прогрессом, по причине мелочной занятости обыденными делами мира. И только Россия является основным оплотом здоровых сил человечества в противостоянии «цивилизованному разврату», навязанному сатаной.