О возможностях «маленького человека» в пространстве русской культуры
, кандидат культурологии, доцент,
Московский государственный лингвистический университет,
доцент кафедры мировой культуры.
Последние будут первыми
Евангелие от Луки (13, 30)
Мы все призваны к активности в добре
Архиепископ Иоанн Сан-Францисский
Жизнь сталкивала, сталкивала человека, но столкнуть не смогла. И даже если один огонек добра все-таки зальют водой пошлости, грязи, корысти и предательства, то непременно зажжется другой огонек. Мал и одинок этот огонек, но он еще теплится в человечестве.
Для изучения личностного начало в культуре дает повод образ «маленького человека», который становится одним из ведущих в отечественной словесности, начиная с XIX столетия. Каждая эпоха предлагала свои черты этого образа, в соответствии с веяниями времени, раскрывая его не только в художественной, но и в мемуарной литературе. Несмотря на многочисленные трактовки, «маленький человек» никогда не воспринимается отрицательным героем в русской культуре.
Образ «маленького человека» фиксировался через эпитеты и наблюдения, на страницах книг и в повседневной жизни, на протяжении истории в художественных и сакральных текстах культуры. В связи с ним мы имеем возможность разделить смысловые характеристики, уточняя очертания «доброго» и «злого» начала в культуре, замечая устойчивые традиции национального мировосприятия.
Говоря о русской культуре и литературе можно утверждать, что так или иначе внимание художника всегда было обращено к «проблемам» «маленького человека». Это связано с «ментальностью» народа, черты которой складывались на протяжении долгой и многострадальной истории, связаны и с природными особенностями территории страны, и были емко определены в речи Достоевского при открытии памятника .
«Всемирная отзывчивость», сострадание к «униженным и оскорбленным» могла родиться только в сердце народа, история которого сопряжена с многочисленными испытаниями. Страдание очищает душу, если оно воспринимается в контексте христианского мировоззрения (о простоте, искренности, открытости и незлобии как свойственных русскому народу чертах пишут исследователи в области этнической психологии). Тогда оно дарит смирение и сострадание к ближним (которым оказывается любой человек или народ, часто и «враг», недоброжелатель, который испытывает трудности). Сердце человека, видящее скорбь другого и направленное к состраданию и любви, – это расширяющееся пространство человеческих возможностей в постижении мира. Такую открытость дарило религиозное мировосприятие в русской культуре.
Тема «маленького человека» нашла определенное отражение в искусстве и науке, но есть возможность продолжить ее изучение в новых контекстах, исторических и мировоззренческих. Возможности и черты «маленького человека» интересно рассмотреть, сопоставляя светский и религиозный взгляд на мир, обратиться к христианской антропологии, изучающей человека как подобие Творца.
«Маленький человек» – один из основных объектов внимания христианской культуры. В Новом Завете повторяются слова о том, что ни род, ни дела человека не делают его наследником обетования, что одинаково для всех падшая природа была искуплена, и многократно подчеркиваются слова Христа о цели Пришествия – спасти грешного. Широкий круг толкования «малых сих», – это и униженные, и смирившиеся от сознания своей греховности, и нуждающиеся, и несправедливо осужденные… С темой «маленького человека» связаны самые известные евангельские фрагменты, читаемые в течение церковного года. Каждая неделя, начинаемая с воскресного дня, благословляет и назидает: «Неделя о блудном сыне», о мытаре и фарисее, о лепте вдовы, о богаче и Лазаре, о милосердном самарянине, о званых на вечерю… Образы «маленького человека» в этих притчах и повествованиях затрагивают и социальные, и исторические аспекты, но главное – отражение в них нового сознания (преображенного и парадоксального) – «кто возвышает себя, тот унижен будет; а кто унижает себя, тот возвысится» (Мф. 23, 12). Евангелист Лука пишет о споре, который был между учениками, кто из них должен почитаться большим, «Он же сказал им: цари господствуют над народами, и владеющие ими благодетелями называются. А вы не так: но кто из вас больше, будь как меньший, и начальствующий – как служащий (Лк. 22, 24-27). Евангельские слова о том, что «последние будут первыми» (Лк. 13, 30) напоминают о возможности расширения взгляда на мир каждому человеку, который по какой-либо причине мнит себя быть «первым».
Отечественная словесность дарит многочисленные образы «маленького человека», по мере вглядывания в его судьбу и внутренний мир, он становится героем, близким и дорогим читателю. Эта традиция началась с зарождения древнерусской литературы и сохраняется на протяжении столетий, в ХIХ веке «маленький человек» становится главным персонажем в произведениях , , и других. Она продолжается и в наши дни. Человек из народа, служивший прототипом создания этого образа, любимый автором, не оставался безответным. Так, например, собиратели свидетельств о жизни , замечают, что « во все народные легенды о Пушкина почти всегда вплетена сказочная нить, усиливающая близость Пушкина к простым людям, доверчивость и любовь к нему народа» [3, с. 144].
По мере постижения образа «маленького человека» обнаруживалось новое понимание человеческой души, утверждаемое христианскими началами. Так, , изучая путь Гоголя как мыслителя, художника и человека, пишет о переходе от «эстетической антропологии» (когда на первом плане – эстетическая отзывчивость в человеке) к «христианской антропологии», моральной сфере. Нравственное начало рождает чуткость «ко всякой неправде и в себе, и в других людях» [6, с. 211]. Идея братства всех людей, включая и ничтожных и забытых, начинает звучать не отвлеченно, а в связи с религиозным началом. в своем труде о Гоголе выделяет мысль писателя из переписки 40-х годов о том, что познание человека в его сущности (в его «святыне») невозможно, если мы «не загоримся всецело любовью к человеку» [6, с. 216]. В это же время в отечественной философии обосновывает утверждение, что святость – основа христианской антропологии.
Ценности и идеалы христианской культуры были отражены в литературе и литературоведении советского периода, прежде всего, через обращение к образу «маленького человека», который во времена гонения на Церковь отчасти принимает на себя черты русской святости. Сквозь облик героя просвечивался образ иного мира, «лик», раскрывающий сущность личностного начала в человеке. «Безымянные герои, затерянные во многоэтажном мире, – это вы образуете человечество…», – писал [4, с. 46].
В отечественной истории немало примеров того, как человек состоятельный по меркам светского общества, высокопоставленный, по-иному взглянув на мир, вменял все это «высокое» в «уметы», ни во что. Среди святых, поправших мнимую красоту видимого мира и обличавшие своей жизнью пороки общества, «безумием мнимым» «безумие мира сего» (акафист блаженной Ксении Петербургской), большая часть «преподобных». Того типа святости, которые наиболее приблизились к Богу. Они оставляли все ценимое миром, осваивая духовное пространство грядущих времен. Так, многие монастыри Северной Фиваиды устроены были на местах «пустынных» подвигов иноков, расширявшим сознание людей образом своей жизни и «иным» отношением к миру. Среди тех, кто оставил богатство и славу, умалил себя, ступив на «узкий путь», приближающий к Царствию Небесному, были и царствующие особы. В наше время собраны и изданы архивные документы о святом праведном Феодоре Кузьмиче – Александре Благословенном, которые являются материалами к составлению жития. «Сильные мира сего» не только примеряли на себя одежды «маленького человека», но и оставались в них, обнаруживая в этом счастье (как «часть с Богом»).
В философии , связанной с идеей опрощения, по-своему делалась попытка прийти «деланием внешним» к «иному» мировосприятию. Тому новому взгляду на мир, который был дарован в начале первого тысячелетия и не был принят многими, потому что «мехи старые» не вмещали этого нового «делания», образа и опыта жизни «не от мира сего». «Новое», и не принималось, но и не оставляло равнодушным человека. По мысли К. Ясперса, вся последующая история развивалась вокруг этого стержня, «осевого времени». И «маленький человек» несет в себе черты этого нового сознания. Поэтому в связи с ним можно говорить и о христианской антропологии.
Образ «маленького человека» в русской культуре связан с процессом углубления психологического наблюдения и обращенностью к «периферии» социума, в том числе к так называемой «провинциальной культуре». Кажется, что «маленький человек» отстал от жизни, его внутренний взор точно не обращен в то будущее, которое связывается с «прогрессом», «эволюцией», то есть с развитием мира материального... Он как раз отстал от мира материальных ценностей и не приспособлен к нему. Однако, не находясь в своей тарелке в действительности (но без тени недовольства, с благодарным сердцем), он обращен отчасти к прошлому, отчасти к тому будущему, которое как бы опережает видимое.
Другими словами, его пространство – это «вечное настоящее». использует понятия «большого» и «малого» времени. Каждый образ в произведении можно понять и оценить на уровне «большого времени», подлинное «сущностное» ядро литературы лежит по ту сторону узких рамок «малого времени». «Взаимопонимание столетий и тысячелетий, народов, наций и культур обеспечивает сложное единство всего человечества, всех человеческих культур, сложное единство человеческой литературы. – Всё это раскрывается только на уровне “большого времени”» [2, с. 211-212]. Время, в котором живет «маленький человек» – близкое к сакральному, связанному с процессом «вертикального становления», восхождения, прослеживаемого в художественном произведении.
Мнимая глубина – в суетной и тщетной действительности, не преображенной правдой иного мира. В образе «маленького человека» напротив, часто отсутствуют подробности внешней жизни (они бедны, и в этом смысле он «маленький»). Подлинная ценность и «развитие характера» героя – в его внутреннем становлении. Этим подчеркивается векторность развития и некая конечная цель, удаленная от более близких и конкретных, но определяющая их.
«Маленький человек» несет живое начало в душе, он спрашивающий, вернее, прислушивающийся, а не отвечающий на вопросы, тем более, не поучающий, потому что не приходит ему в голову, что может «знать все на сто лет вперед» [4, с. 33]. Всегда неуверенный, не «окопавшийся», «недостаточно вписанный в эту жизнь», не сытый во всех смыслах, не самодовольный [4, с. 34, 36].
Мыслители разных эпох видели именно в провинции живое начало, в котором сохраняется душа человека. О. Шпенглер рассуждает о значении провинции, которая питает мировые города человеческим материалом. В период цивилизации (этап умирания культуры, по О. Шпенглеру) вначале приходят в запустение провинциальные города, а в конце развития жизненного цикла культуры пустеют и огромные города. «Теперь город-гигант жадно высасывает сельский край, требуя и поглощая все новые людские потоки, пока, наконец, не обессилевает и не умирает посреди едва обитаемой пустыни» [13, с. 104].
Важно отметить, что образ «маленького человека» близок миру провинции, «сумрачной и беспомощной» [4, с. 469]. В «поступи века», в «грохоте этой поступи «шум», производимый одним человеком, не слышен» [4, с. 85]. Когда говорят об образе «маленького человека», речь идет, так или иначе, и о провинции, ее значении не только в жизни отдельного человека, но и в пространстве культуры, особенно русской.
Да «маленький человек» часто и понимается как житель провинции, он и в суете столицы живет как на острове. Собственно, в своем мире, который ближе измерению вечного.
«Маленький человек» станет со временем в отечественной литературе и советского времени главным персонажем в так называемом жанре «деревенской прозы».
Вообще образ «маленького человека» становится заметен только благодаря внимательно-сочувствующему взгляду (писателя / читателя / человека в повседневной жизни). Его чувства не напоказ и сам он не видит за ними значения и величины. Часто даже сетуют на присущие им благородные черты. За такими «творцы истории» ничего не видят, «народ они исчисляют семизначными и восьмизначными цифрами: столько-то миллионов погибло в Первую мировую войну, столько-то – во Вторую…» [4, с. 54].
И поскольку мир воспринимает все-таки благодарным сердцем, несмотря ни на какие испытания, «маленький человек» естественно и неисправимо скромен, часто не умеет защищаться, боясь этим обидеть другого. Нарушая тем и привычные стереотипы этикета. Так, например, пишет: «Наклоняйте суповую тарелку к себе, а не к другому: суп едят к себе, а не от себя, чтобы, в случае беды, пролить суп не на скатерть и не на vis-à-vis, а себе на колени» [12, с. 546]. Все, что рождается в искреннем сердце, которое не ограждается от мира и не успокаивается в собственной уверенности, правоте и достатке, служит напоминанием о «человеческом» в человеке и обращено к современнику любой эпохи.
в очерке «Пушкин» выделяет в качестве отличительной черты русской культуры (явленной в ее гениальном представителе) «способность к всемирной отзывчивости», которая невозможна без опыта страдания и, следовательно, способности к сострадательности [5, с. 544]. «Всеотзывчивость» русской культуры рождается из добровольной жертвенности и воле к страданию.
«Маленький человек» – страдающий, а значит, не безразличный… Человек, сострадающий миру обиженных и угнетенных (к ним особенное внимание было обращено в традиции русской литературы), и не столько в контексте политической ситуации или социальной иерархии, а по-человечески жалея и стараясь разделить тяжесть их жизни, сам был им близок. Сострадательность русского человека дала повод говорить о «всеотзывчивости» русской души. Заметить «униженных и оскорбленных» и не пройти мимо может тот, кто сам испытал «тяготы жизни». «Нравственности в высшей степени свойственно чувство сострадания, – пишет . – В сострадании есть сознание своего единства с человечеством и миром… В сострадании есть сознание своего единства с другими людьми, с нацией, народом, страной, вселенной. Именно поэтому забытое понятие сострадания требует своего полного возрождения и развития» [7, с. 32].
О «бесконечном самодовольстве и самолюбовании» человека нашего времени писали еще в середине ХХ столетия [см. 10, с. 499]. Такое состояние человеческого сердца лишает свободы мыслить, не защищает от усвоения стереотипов и аксиом массового культуры; ум и сердце человека обедняются вниманием лишь к собственному индивидуальному началу. «Маленький человек» во все исторические эпохи находящийся рядом, спасает человечество от такого духовного омертвения и ущербности, изменяет взгляд на мир, рождая желание помочь ближнему, богатея делясь. «Мое только то, что я отдал» (святой Максим Исповедник) – эта мудрость изменяет и расширяет сознание. Так, в различных культурах на протяжении столетий «малые мира сего» одаривали богатых, нищие щедро предлагали возможность разбогатеть духовно и сделаться «естеством новым». Обрести радость, творя милость. «Счастье – это якорь, брошенный в глубину и зацепившийся там за что-то непоколебимо-милостивое», – пишет архиепископ Сан-Францисский Иоанн (Шаховской); и рядом комментирует евангельские слова, – «человек лучше птиц» (Мф., 12). Культура – понимание этого» [1, с. 565]. Христос, будучи «мал» в глазах многих, часто обращался к людям, слишком самоуверенных в своих человеческих планах, напоминая, что «всякое тщеславие есть зло» (см. Иак. 4, 13-16). Парадоксальность присутствует и в том, что обнаружение человеком в себе самом слабости и малости, служит внутреннему росту и духовному обогащению. Вообще образ «маленького человека» соотносится с парадоксальностью религиозного сознания, упраздняющего стереотипное мышление, стандартные схемы и привычные рассуждения.
Образ «маленького человека» живой, необходимый и потому, что заставляет и читателя, забывчивого в суете и тщетности жизни о главном, вспоминать о том, что и он может и призван быть живым в этом смысле: откликающимся… «Литература говорит о жизни…, если вернуть этому слову истинное значение. Литература устраняет несправедливость, заключенную в равнодушии к большинству, не как к социальной группе, а как к индивидуальным судьбам в их множественности» [4, с. 108].
Образ «маленького человека» необходим и для того, чтобы воспроизвести живой облик любой эпохи, причем для этого недостаточно будет обобщающей картины жизни народа в целом. Потребуется внимательное отношение к этому «маленькому» человеку в качестве героя произведения. Образ человека из народа отображает ту или иную характеристику «маленького человека», который наряду с видимой убогостью, обладает многими дарами и талантами. Кротость и смирение, которые они и сами не замечают, привлекают сердце читателя.
Образ «маленького человека» служит поводом к самопознанию, немного изменив слова , можно сказать, что этот образ «раскрывает нам нас самих» (слова Тургенева о Гоголе) [11, с. 104]. Глубина восприятия и художественного текста и окружающей жизни заключается в самопознании. замечает: «Искусство есть орган самопознания» [9, с. 35]. Многие философы и исследователи литературы отмечали, что всякое произведение, раскрывающее нам тайники души человеческой непременно ведет к самоанализу и самопознанию. Читатель оглядывается на себя, узнает свои собственные душевные состояния [см. 8, с. 147]. В каждом произведении присутствует особая реальность – реальность выраженного внутреннего опыта, особенно переживаемая. Обстоятельства жизни обездоленного человека способствуют уходу в себя, в свой внутренний мир, который становится более значимым пространством, чем окружающее, внешнее. Если говорить о двух началах, обыкновенно дифференцируемых, – материальном и духовном, то у «маленького человека», вследствие отсутствия первого, акцентируется второе. Исследуя этот образ, наблюдая в этом отношении за окружающей жизнью в данных исторических обстоятельствах, мы невольно направляем внимание к духовному началу.
Русская литература всегда оставалась поводом к самопознанию, узнаванию себя и других, исповедью, отражая в своем назначении раннехристианское мироощущение, когда исповедь была публичной. Тема «маленького человека» и потому оставалась на протяжении столетий одной из ведущих в русской литературе, что давала возможность читателю постижения не только героя, но и себя через него, отражая этим обращенность национального сознания к религиозным основаниям культуры.
Образ «маленького человека» раскрывается и через мир природы, красота которой может быть сокрыта и в том, что на первый взгляд неприглядно; внимание часто бывает обращено к незаметному «герою». Святой Франциск Ассизский называл растения братьями и сестрами, они остаются на страницах книг и полотнах художников во все времена и во всех культурах, напоминая о необходимости внимательного и бережного отношения к «малым мира сего», не только людей, но и растений. У К. Чапека в книге «Год садовода» есть фрагмент, повествующий о комнатных растениях, который начинается словами: «Домашняя флора бывает богатая и бедная. Которая у бедных, та лучше, потому что богаче». Вообще в художественной литературе любовь к растениям часто связывается с бедностью, с образом «маленького человека». А один из самых распространенных мотивов – мотив любви к цветам человека в беде. Можно вспоминать сказки , романы Ч. Диккенса (который использует прием характеристики персонажа посредством отношения его к растениям) и других авторов. Однако в ХХ веке мировоззрение меняется, человек (герой произведения), убегая от суеты и пороков общества на лоно природы, часто не находит в ней умиротворения. Напротив, в глаза ему бросаются образы зла, порождаемые элементами мира природы; ядовитые растения становятся предметом внимания. А комнатные растения выходят из моды, и лучше всего себя чувствуют в сырых домах бедных людей.
Семиотические контексты сближают «маленького человека» и ребенка, в некоем несовершенстве (возраста и социального статуса и т. д.). Архиепископ Сан-Францисский Иоанн замечает, что человек призван увидеть, как ребенок, всем своим цельным мировосприятием, в себе и в других душу, – именно этой огромной нравственной возможности, а не приниженности человека учит религия, открывая перед людьми «высочайшую перспективу – быть «детьми Божиими» [10, с. 426]. Вместе с этим, «маленький человек», сам не ведая того, одаривает окружающий мир эпохи эгоцентризма возможностью избавиться и от «агонии одиночества». «Современный бег человечества, его интересов, его воображения, все ускоряющееся коловращение людей в пространстве и времени вырастает не только из социальной и культурной связи людей, но и из страшного одиночества человека в мире, от одиночества, которое человек хочет скрыть от себя и от других» [10, с. 429].
«Маленький человек», неприметный в жизни, продолжает напоминать о главном, заставляет остановиться в суете жизни, оглянуться, задуматься. Можно сказать, что этот образ сохраняет преемственность в культуре, даже в определенной степени является ее ядром, приближая к религиозным основаниям культуры, напоминая о вечном. И в наши дни жизнь выдвигает на первый план этого человека. Который всегда был нужен, чтобы становиться человечней, добрее и внимательнее, который, если присмотреться, может быть и украшением жизни. В искусстве этот образ всегда был призван пробудить от духовного сна, напоминая, что «каждый человек для нас святыня» (), что люди должны стремиться увидеть друг друга в свете высшей правды.
В наше время, на фоне эгоцентризма ХХI столетия, когда речь заходит об «антропологической катастрофе», эта тема предлагает задуматься об истинности ценностных ориентиров, примериться к «иному» мировосприятию, расширить пределы самопознания и узнавания мира. Поэтому философский, нравственный потенциал этого образа возрастает и дает возможность многоаспектно изучать большое значение «маленького человека» в пространстве современной культуры.
Список литературы
1. Архиепископ Иоанн Сан-Францисский. Избранное / Сост., авт. вступ. статьи Ю. Линник. – Петрозаводск: Святой остров» (Фонд культуры Карелии), 1992. – 575 с.
2. Бахтин словесного творчества. – М.: Искусство, 1979. – 445 с.
3. У Лукоморья. Пушкин. Михайловское / . – СПб., 2013. – 472 с.
4. Дневник. 1953–1994. – М.: Прогресс-Плеяда, 2005. – 792 с.
5. Достоевский сочинения / Редкол.: Г. Беленький, П. Николаев; Сост., вступ. статья, примеч. Н. Якушина. – М.: Худож. лит., 1990. – 606 с.
6. Зеньковский мыслители и Европа / Сост. . – М.: Республика, 1997. – 368 с.
7. Лихачев о долбром и прекрасном/Сост. и общая ред. .- Изд. 3-е. – М.: Дет. лит., 1989. – 238 с.
8. Овсянико-Куликовский . соч. Т. 2. – Кишинев, 1912.
9. Потебня поэтика. – М.: Высшая школа, 1990. – 344 с.
10. Тайна человека. – М.: Православное братство святого апостола Иоанна Богослова, 2008. – 509 с.
11. Тургенев сочинений. В 12 т. – М., 1953-58. – Т. 12.
12. Неизданное. Сводные тетради. Подгот. текста, предисл. и примеч. и – М.: Эллис Лак, 1997. – 640 с.
13. Закат Европы. Всемирно-исторические перспективы. – Т. 2. – М.: Мысль, 1998. – 608 с.
