Филологический анализ художественного текста (на примере рассказа В. Набокова «Озеро, облако, башня»)

Филологический анализ художественного текста

(на примере рассказа В. Набокова «Озеро, облако, башня»)

Опубликовано: Филологический анализ текста: учеб-метод. Пособие для студентов вузов / . – Благовещенск : изд-во БГПУ, 2011. – 118 с. (С.

1. Комментирование слов и выражений,

затрудняющих понимание текста

1.1. Культурно-исторический комментарий

Эмигранты – люди, находящиеся в эмиграции (вынужденное или добровольное переселение из своего отечества в другую страну по политическим, экономическим или иным причинам).

Нотариус – лицо, специально уполномоченное на совершение нотариальных (юридически значимых) действий, среди которых свидетельствование верности копий документов и выписок из них, свидетельствование подлинности подписи на документах и подобное.

Гербовая бумага – специальная бумага с изображением государственного герба, продаваемая правительством, на которой писались всевозможные договоры и оформлялись сделки между частными лицами и организациями.

Тирольский костюм – традиционная мужская одежда жителей Тироля, часто отождествляется с национальным костюмом Австрии: белая рубаха с отложным воротником, жилет-куртка, шляпа с пером, короткие кожаные штаны, чулки, туфли. Надевают также широкий кожаный расшитый пояс, который можно использовать вместо карманов.

Царицын – город на юго-востоке европейской части России. С 1589 по 1925 годы носил название Царицын, с 1925 по 1961 годы – Сталинград, ныне – Волгоград.

Рижское взморье – курортная местность в 18 км к западу от столицы Латвии – Риги, включающая в свой состав дачные места.

Скат – наиболее популярная карточная игра в Германии.

Лепизма – маленькое насекомое (чешуйница), удлинённое тело, длиной примерно 10 мм., покрытое металлически-блестящими чешуйками.

Эвальд – городок в Германии.

Угольные копи – предприятия для добычи угля.

1.2. Лингвистический комментарий имён собственных.

Василий Иванович: Василий – др.-греч. Βασίλειος «царственный» < βασιλεύς — «царь»; Иван – библейское имя יחנן Iōḥānān, Iěhōḥānān в буквальном переводе «будет помилован».

Щульц – (нем. Schultz, Schulz) – одна из самых распространённых немецких фамилий. Шултейс или Шульц – так назывался в Германии выборный староста сельских общин. Название происходит от того, что на Шульце лежало наблюдение за раскладкой податей.

Шрам – от нем. Schramme «ссадина»; след на теле от раны, рубец.

Грета – это краткая форма некоторых немецких женских имен, например, Маргарита (Маргарета), Гертруда, Генриетта; «мягкосердечная», «добрая».

2. Экстралингвистические параметры, существенные для интерпретации данного текста

а) биография В. Набокова

«Я американский писатель, рожденный в России, получивший образование в Англии, где я изучал французскую литературу перед тем, как на пятнадцать лет переселиться в Германию».

«Моя голова говорит по-английски, сердце – по-русски, а ухо предпочитает французский»[1].

Так говорил о себе сам Владимир Набоков, он же Vladimir Nabokov.

Он всегда был не таким, как все. В эмиграции его книги удивляли своей отдаленностью от литературных традиций, вызывали обвинения в «нерусскости». В Америке он шокировал и покорил всех своей «Лолитой», превратился из безвестного преподавателя провинциального колледжа в живого классика. Теперь же на его родине спорят, что делать с «феноменом Набокова»: относить ли его к русской или к американской литературе.

Он любил подчеркивать, что родился «в один день с Шекспиром и через сто лет после Пушкина», упоминая имена-символы двух великих литератур, которым сам равно принадлежит. В русскую он вошел как Владимиръ Сиринъ, литературное существование которого прекратилось так же через сто лет после Пушкина, в 1937, когда начал публиковаться его последний роман «Дар». В Америке он прославился как Vladimir Nabokov, пишущий на английском и даже внешне сильно отличающийся от Сирина (об этом говорят его современники и фотографии).

Бабочки и шахматы стали символами его творчества. Он любил выискивать узоры судьбы, потаенную симметрию в собственной биографии. И вот, как два крыла бабочки, симметричны друг другу русская и английская половины его творчества. Словно клетки на шахматной доске – восемь по горизонтали, восемь по вертикали – выстраиваются его восемь русских и восемь английских романов. Чтобы не нарушить чистоту симметрии, судьба не дала дописать девятый роман на русском, «Solus rex» (помешала война), и девятый на английском, «Оригинал Лауры» (помешала смерть).

1899 года в аристократической семье известного российского политика Владимира Дмитриевича Набокова. В обиходе семьи Набокова использовалось три языка: русский, английский, и французский, — таким образом, будущий писатель в совершенстве владел тремя языками с раннего детства. По собственным словам, он научился читать по-английски прежде, чем по-русски. Первые годы жизни Набокова прошли в комфорте и достатке в доме Набоковых на Большой Морской в Петербурге и в их загородном имении Рождествено (под Гатчиной).

Образование начал в Тенишевском училище в Петербурге, где незадолго до этого учился Осип Мандельштам. Литература и энтомология становятся двумя основными увлечениями Набокова. Незадолго до революции на собственные деньги Набоков издаёт сборник своих стихов.

Революция 1917 года заставила Набоковых перебраться в Крым, а затем, в 1919 году, эмигрировать из России. Некоторые из семейных драгоценностей удалось вывезти с собой, и на эти деньги семья Набоковых жила в Берлине, в то время как Владимир получал образование в Кембриджском университете (Тринити-колледж), где он продолжает писать русские стихи и переводит на русский язык «Алису в стране чудес» Л. Кэррола. В Кембриджском университете Набоков основал Славянское общество, впоследствии переродившееся в Русское Общество Кембриджского университета.

В марте 1922 года был убит отец Владимира Набоков. Это произошло на лекции «Америка и восстановление России» в здании Берлинской филармонии. попытался нейтрализовать стрелявшего в Милюкова радикала, но был застрелен его напарником.

В 1922 году Набоков переезжает в Берлин; зарабатывает на жизнь уроками английского языка. В берлинских газетах и издательствах, организованных русскими эмигрантами, печатаются рассказы Набокова. В 1922 году заключает помолвку со Светланой Зиверт; помолвка была расторгнута семьей невесты в начале 1923 года, поскольку Набоков не смог найти постоянную работу. В 1925 году Набоков женится на Вере Слоним. Их первый и единственный ребенок, Дмитрий, родился в 1934 году.

Вскоре после женитьбы завершает свой первый роман — «Машенька» (1926). После чего до 1937 года создаёт 8 романов на русском языке, непрерывно усложняя свой авторский стиль и всё более смело экспериментируя с формой. Печатается под псевдонимом В. Сирин. Печатался в журнале «Современные записки» (Париж). Романы Набокова, не печатавшиеся в Советской России, имели успех у западной эмиграции, и ныне считаются шедеврами русской литературы (особ. «Защита Лужина», «Дар», «Приглашение на казнь»).

В 1936 году была уволена с работы в результате усиления антисемитской кампании в стране. В 1937 году Набоковы уезжают во Францию и поселяются в Париже, проводя также много времени в Каннах, Ментоне и других городах. В мае 1940 году Набоковы бегут из Парижа от наступающих немецких войск и переезжают в США последним рейсом пассажирского лайнера Champlain.

В Америке с 1940 до 1958 года Набоков зарабатывает на жизнь чтением лекций по русской и мировой литературе в американских университетах.

Свой первый роман на английском языке («Подлинная жизнь Себастьяна Найта») Набоков пишет ещё в Европе, незадолго до отъезда в США, с 1937 года и до конца своих дней Набоков не написал на русском языке ни одного романа (если не считать автобиографию «Другие берега» и авторский перевод «Лолиты» на русский язык). Его первые англоязычные романы «Подлинная жизнь Себастьяна Найта» и «Под знаком незаконнорождённых» («Bend Sinister»), несмотря на свои художественные достоинства, не имели коммерческого успеха. В этот период Набоков близко сходится с Э. Уилсоном и другими литературоведами, продолжает профессионально заниматься энтомологией. Путешествуя во время отпусков по Соединённым Штатам, Набоков работает над романом «Лолита», тема которого (история взрослого мужчины, страстно увлекшегося двенадцатилетней девочкой) была немыслимой для своего времени, вследствие чего даже на публикацию романа у писателя оставалось мало надежд. Однако роман был опубликован (сначала в Европе, затем в Америке) и быстро принёс его автору мировую славу и финансовое благосостояние.

Набоков возвращается в Европу и с 1960 году живёт в Монтрё, Швейцария, где создаёт свои последние романы, наиболее известные из которых — «Бледное пламя» и «Ада»(1969).

Последний незавершенный роман Набокова «Лаура и её оригинал» (англ. The Original of Laura) вышел на английском языке в ноябре 2009 года. Издательство «Азбука» в этом же году выпустило его русский перевод (пер. Г. Барабтарло, ред. А. Бабиков).

б) «первая волна» эмиграции

Одной из наиболее сложных и трудноразрешимых проблем в русской истории была, есть и остается эмиграция. Революция 1917 г., последовавшие за ней гражданская война и реконструкция системы российского общества не только стимулировали процесс русской эмиграции, но и наложили на него свой неизгладимый отпечаток, придав ему политизированный характер. Так, впервые в истории появилось понятие «белая эмиграция», имевшее четко выраженную идеологическую направленность. При этом игнорировался тот факт, что из 4,5 млн. русских, вольно или невольно оказавшихся за рубежом, лишь около 150 тыс. включились в так называемую антисоветскую деятельность. Но клеймо, поставленное в то время на эмигрантах — «враги народа», еще долгие годы оставалось для всех них общим.

После революции 1917 г. постоянное вмешательство партии в дела искусства, запрет на свободу слова и печати, преследование старой интеллигенции привели к массовой эмиграции представителей, прежде всего, русской эмиграции. Наиболее отчетливо это было заметно на примере культуры, которая разделилась на три лагеря. Первый составили те, кто оказался принять революцию и уехали за границей. Второй состоял из тех, кто принял социализм, прославлял революцию, выступив таким образом «певцами» новой власти. В третий вошли колеблющиеся: они то эмигрировали, то возвращались на родину, убедившись, что подлинный художник в отрыве от своего народа творить не может. Их судьба была различной: одни смогли приспособиться и выжить в условиях Советской власти; другие, как А. Куприн, проживший в эмиграции с 1919 г. по 1937 г., вернулись, чтобы умереть на родине естественной смертью; третьи покончили жизнь самоубийством; наконец, четвертые были репрессированы.

В первом лагере оказались деятели культуры, составившие ядро так называемой «первой волны» эмиграции. «Первая волна» русской эмиграции – самая массовая и значительная по вкладу в мировую культуру XX в. В 1918 – 1922 годы Россию покинули более 2,5 млн. человек ж – выходцы из всех классов и сословий: родовая знать, государственные и другие служилые люди, мелкая и крупная буржуазия, духовенство, интеллигенция, – представители всех художественных школ и направлений (символисты и акмеисты, кубисты и футуристы). Деятелей искусства, эмигрировавших в первую волну эмиграции принято относить к русскому зарубежью. Русское зарубежье – это литературно-художественное, философское и культурное течение в русской культуре 20 – 40-х, развиваемое деятелями эмиграции в европейских странах и направленное против официального советского искусства, идеологии и политики.

В полном расцвете творческих сил встретили пролетарскую революцию многие видные представители русской интеллигенции. Одни из них очень скоро поняли, что в новых условиях русские культурные традиции либо будут растоптаны, либо поставлены под контроль новой власти. Ценя превыше всего свободу творчества, они избрали удел эмигрантов.

В Чехии, Германии, Франции они устраивались шоферами, официантами, мойщиками посуды, музыкантами в маленьких ресторанчиках, продолжая считать себя носителями великой русской культуры. Постепенно выделилась специализация культурных центров русской эмиграции; Берлин был издательским центром, Прага – научным, Париж – литературной.

Русские оказались за границей не потому что они мечтали о богатстве и славе. Они за границей потому что их предки, дедушки и бабушки не могли согласиться с экспериментом который проводился над русским народом, гонением на все русское и уничтожением Церкви. Нужно не забывать, что в первые дни революции слово «Россия» было запрещено и строилось новое «интернациональное» общество.

Так что эмигранты всегда были против властей на их родине, но всегда горячо любили свою родину и отечество и мечтали туда вернуться. Они сохранили русский флаг и правду о России. Истинно русская литература, поэзия, философия и вера продолжала жить в Зарубежной Руси. Основная цель была у всех «донести свечу до родины», сохранить русскую культуру и неиспоганенную русскую православную веру для будущей свободной России.

в) рассказ «Облако, озеро, башня»

Рассказы Набокова часто рассматривали как лаборатории, в которых отрабатываются приемы, используемые затем в романах. Но сам писатель так не считал и утверждал, проводя энтомологическую параллель: «Многие широко распространенные виды бабочек за пределами лесной зоны производят мелкие, но не обязательно хилые разновидности. По отношению к типичному роману рассказ представляет собой такую мелкую альпийскую или арктическую форму. У нее иной внешний вид, но она принадлежит к тому же виду, что и роман, и связана с ним нескольким предыдущими кланами». Набоков создал немало шедевров в этом жанре. Среди лучших его рассказов – «Возвращение Чорба», «Бахман», «Пильграм», «Весна в Фиальте», «Облако, озеро, башня».

Последний написан на русском языке в 1937 году во время проживания В. Набокова в Мариенбаде. 1937 – год, когда укрепляются, набирая силу, две тоталитарные системы: фашизм и сталинизм. В комментарии к произведению читаем: «… рассказ этот достоверно воспроизводит атмосферу фашистских пикников, проводившихся под девизом “Сила через радость”». Автор, конечно, имел ввиду и советский коллективизм, и любое другое тоталитарное государство с его отношением к личности.

Несмотря на то, что В. Набоков в автокомментариях к своим произведениям просил не искать политических аллюзий и негативно относился к литературе «на злобу дня», он человек своего времени и не мог быть равнодушен к проблемам политики. Сикорской он писал: «…как ни хочется спрятаться в свою башенку из слоновой кости, есть вещи, которые язвят слишком глубоко, например, немецкие мерзости, сжигание детей в печах, – детей, столь же упоительно забавных и любимых, как наши дети. Я ухожу в себя, но там нахожу… ненависть к немцу, к концентрационному лагерю, ко всякому тиранству…»[2].

г) связь с другими текстами (интертекстуальность)

·  «Разместились в пустом вагончике сугубо-третьего класса,

и Василий Иванович, сев в сторонке и положив в рот мятку, тотчас раскрыл томик Тютчева, которого давно собирался перечесть ("Мы слизь. Реченная есть ложь", – и дивное о румяном восклицании)…».

Здесь пародируется цитата из стихотворения Ф. Тютчева “Silentium!” («Мысль изреченная есть ложь»), а также даётся намёк на стихотворении Тютчева «Вчера, в мечтах обвороженных…», где рассказывается о том, как луч денницы пробуждает молодую женщину:

Вот тихоструйно, тиховейно,

Как ветерком занесено,

Дымно-легко, мглисто-лелейно

Вдруг что-то порхнуло в окно <…>

Вдруг животрепетным сияньем

Коснувшись персей молодых,

Румяным, громким восклицаньем

Раскрыло шелк ресниц твоих!

·  «– Я буду жаловаться, – завопил Василий Иванович.

Отдайте мне мой мешок. Я вправе остаться, где желаю. Да ведь это какое-то приглашение на казнь, – будто добавил он, когда его подхватили под руки».

Отсылка к роману самого В. Набокова «Приглашение на казнь» (1935 – 1936 г. г.)

·  «Ночная бабочка металась по потолку, чокаясь со своей тенью»

Образ-аллюзия всего творчества В. Набокова – бабочка.

·  Можно найти и невольные текстовые совпадения в элементах

описания, деталях пейзажей, сменах настроения, сходных мотивах с рассказом «Дом с мезонином». В набоковском рассказе предощущение счастья Василия Ивановича неожиданно быстро оправдывается, его мечта становится реальностью. Но также стремительно это счастье исчезает. Нечто похожее и у Чехова. Герои обоих рассказов появляются в незнакомых местах. Как чеховскому художнику, так и набоковскому Василию Ивановичу открывается вид, который давно кем-то обещан, очень знаком, кажется родным с детства. Чеховский персонаж вспоминает: «...я прошел мимо белого дома с террасой и с мезонином, и передо мною неожиданно развернулся вид на барский двор и на широкий пруд с купальней, с толпой зеленых ив, с деревней на том берегу, с высокой узкой колокольней, на которой горел крест, отражая в себе заходившее солнце. На миг на меня повеяло очарованием чего-то родного, очень знакомого, будто я уже видел эту самую панораму когда-то в детстве»113. О набоковском герое мы узнаем: «<...> через час ходьбы вдруг и открылось ему то самое счастье, о котором он как-то вполгрезы подумал. Это было чистое, синее озеро с необыкновенным выражением воды. Посередине отражалось полностью большое облако. На той стороне, на холме, густо облепленном древесной зеленью (которая тем поэтичнее, чем темнее), высилась прямо из дактиля в дактиль старинная черная башня. Таких, разумеется, видов в средней Европе сколько угодно, но именно, именно этот, по невыразимой и неповторимой согласованности его трех главных частей, по улыбке его, по какой-то таинственной невинности <...> был чем-то таким единственным, и родным, и давно обещанным, так понимал созерцателя, что Василий Иванович даже прижал руку к сердцу, словно смотрел, тут ли оно, чтоб его отдать».

Однако важно не пейзажное сходство, а то, что в обоих рассказах герои обретают сокровенное место на земле, где, кажется, только и возможно отдохновение, где счастье внезапно окатывает своей волной.

3. Анализ семантического пространства текста

3.1. Анализ концептуального пространства текста

В набор ключевых слов рассказа входят следующие лексемы: «кроткий», «Василий Иванович», «несколько персон», «увеспоездка», «вожак», «человек», «ужас», «счастье». Ключевые слова помогают определить базовый концепт – Человек (в самом высоком смысле слова), и связанные с ним близкие концепты «Человечность», «Индивидуальность».

Особо актуальными для концептуального пространства рассказа являются слова, парадигматически и синтагматически сопрягаемые с ключевыми словами. Условно базовый концепт можно разделить на два сегмента: «Василий Иванович» и «Несколько персон». Исходя из этого, ядро концепта представим в виде двух компонентов: 1) Василий Иванович – Человек. 2) Несколько персон – Нелюди. Главные лексемы, входящие в эти сегменты, связаны с характеристикой героев – «внешность», «характер». Причём герою Василию Ивановичу присущи «внутренние» характеристики, а «нескольким персонам» – «внешние».

Василий Иванович: «скромный», «кроткий», «прекрасный», «милый», «коротковатый», «аккуратно», «умные», «добрые» (глаза), «застенчиво», «одиночное», «драгоценные», «опытные» (глаза), «тихо». Лексемы имеют исключительно положительную коннотацию. Это приядерная зона концепта. Самые важные синтагмы: «нам с вами больше не по пути», «сил больше нет быть человеком». Также в этот сегмент концепта входят лексемы: «чудное», «дрожащее», «счастье», «лучшие», «произведения», «русская поэзия», «русская речь», «любимый огурец из русской лавки», «безвыходно любил», «настоящая хорошая жизнь», «сердце», «прелестный до слёз», которые составляют периферийный слой концепта.

Совершенно контрастным выступает сегмент «Несколько персон». Лексемы, входящие в приядерную зону концепта, здесь объединены архисемой «животное»: «цвет петушиного гребня», «волосатые колени», «вожак», «устрашающий», «чудовищный», «цокая», «многорукое существо», «щетинисто сизый череп», «задастые», «упрямое и обстоятельное чудовище», «когти», «медвежий мех между толстыми грудями», «каменные глаза». Периферийная зона состоит из лексем, окрашенных негативной коннотацией: «проказы», «пацлуй», «оплеуха наотмашь», «пудовые шутки», «что-то неопределённое, бархатно-гнусное», «вкрадчивый», «резко», «огурец всех рассмешил», «подъюбочное направление пальцев», «угроза», «визг», «мерзкая тьма», «заставили съесть окурок», «заорал», «избивать», «буравить штопором ладонь», «кнут», «железные каблуки», «пробавлялись щипками да пощёчинами». Основные синтагмы: «Опомнись, пьяная свинья!», «Я отвечаю за каждого из вас и каждого из вас доставлю назад живым или мёртвым».

3.2. Анализ денотативного пространства

Глобальной ситуацией в рассказе является «увеспрогулка». Из содержания рассказа можно выделить 14 макроситуаций: 1. Выигранная увеселительная поездка и желание отказаться от неё. 2. Подготовка к поездке (действия и предчувствия). 3. Описание-характеристика «нескольких персон». 4. Впечатления Василия Ивановича в дороге. 5. Коллективное исполнение песни. 6. Делёж провизии. 7. Поведение «нескольких персон» в дороге до первой остановки. 8. Ночь в харчевне. 9. День прогулки. 10. «Славная забава» – игра с лавочками. 11. «Облако, озеро, башня». 12. Объяснение Василия Ивановича с «несколькими персонами». 13. Избиение. 14. Василий Иванович «отпущен» по воли автора.

Первые две макроситуации – экспозиция рассказа, мы знакомимся с местом и временем действия и главным героем. Ключевые средства: качественные прилагательные (скромный, кроткий, милый); метафоры (личико часов, судьба в открытом платье). В третьей макроситуации с появлением «нескольких персон» начинает завязываться конфликт. Ключевые средства: оценочные прилагательные и причастия (лакированный нос, чудовищный рюкзак, устрашающая лёгкость, пудовые шутки, задастые девицы). Четвёртая макроситуация – логическое продолжение первых двух (описание начала поездки и впечатлений от неё). Ключевые средства: абстрактные существительные, обозначающие состояние (чушь, ужас, любовь), метафоры в описании окружающего мира (плохо выглаженная тень вагона; цветы сливались в цветные строки; синяя сырость оврага; солнечный кипяток). Пятая макроситуация конкретизирует четвёртую. Здесь приведена песня, которую все должны исполнять хором. Иронически в ней звучит рефрен «Вместе с добрыми людьми». Ключевые средства: различные лексемы, объединённые семой «песня»: «петь хором», «немецкие слова», «неразборчивый рёв», «слившиеся голоса», «общее пение», «пропел соло», «подхватили все». Подобная лексическая насыщенность подчёркивает важность макроситуации: коллективное пение – первый признак противопоставления героев. 6 – 10 макроситуации – градационное нарастание и обострение конфликта. Ключевые средства: полярные оценочные слова: «любимый», «моя любовь», «розовейшее облако» – «замызганный», «обстоятельное чудовище», «ненавижу», «мерзкий». В девятой макроситуации буквально реализуется фразеологизм «хлеб насущный». Одиннадцатая макроситуация – центральная, кульминационная. Здесь предстаёт тот уголок природы, который для Василия Ивановича станет символом счастья. Ключевые средства: абстрактная лексика (выражение, согласованность, невинность, любовь, счастье, отрада); «природная» лексика (ёлки, обрывы, пенистые реки, озеро, вода, облако, холм, древесная зелень, воздух, трава, пень, берег, земля, ромашки); синтагмы, выражающие настроение, состояние («Открылось ему то самое счастье, о котором он как-то вполгрёзы подумал»; «Василий Иванович даже прижал руку к сердцу, словно смотрел, тут ли оно, чтоб его отдать»; «неподвижное и совершенное сочетание счастья», «прелестный до слёз»; «всё кругом было помощью, обещанием и отрадой»). Здесь герой ощущает гармонию, истинное счастье, так называемый рай на земле найден. Однако рай начинает утрачиваться в двенадцатой макроситуации, которая разворачивается в форме диалога. Ключевые средства: восклицательная интонация («Прощайте!»; «Молчать!»); глаголы, обозначающие манеру говорения («крикнул», «странным голосом проговорил», «пролепетал», «со страшной силой заорал», «сказал спокойно», «ласково сказал», «завопил»). Тринадцатая микроситуация – логическое продолжение, конкретизация предыдущей. Ключевые средства: лексика «избиения» с архисемой «боль» («зажатый», «скрученный», «дробимое», «изощрённо», «буравить», «кнут», «железные каблуки», «щипки», «пощёчины»). Авторский сарказм чувствуется в последнем предложении макроситуации: «Было превесело». Сема «боль» напрямую сталкивается с семой «весело». Несоответствие происходящего (избиение) и отношения к нему. Последняя макроситуация – явное вмешательство автора в происходящее, благотворное спасение героя.

Темпоральное пространство рассказа наполнено одним событием – увеселительная поездка. Однако о ней нам рассказывает сам автор, вспоминает, как всё произошло. Перед нами ретроспекция: изображение того, что было в прошлом («Я сейчас не могу вспомнить», «воспоминание»). На это указывает преобладающая форма глаголов – изъявительное наклонение, прошедшее время (со значением действий, которые происходили в прошлом).

Когда была выиграна увеспоездка, неизвестно: «как-то», но когда она будет предпринята, мы знаем: «лето находилось в полном разливе». Дополнительная временная характеристики: «вторую неделю» (однообразие времени). Об однообразии и повторяемости времени говорит количество лет, которое Василий Иванович «безвыходно» любил её – «восьмой год». В тексте встречаются слова и словосочетания, прямо называющие временные отрезки: «несколько месяцев», «накануне», «семь утра», «после минуты», «сперва – потом», «на другой день», «с раннего утра и до пяти пополудни», «спозаранку», «полдневный», «через час», «в одну солнечную секунду», «мигом», «завтра», «сегодня», «пять часов». Часты временные номинации времени суток: «утром», «ночь», «вечер».

В рассказе представлен многочисленный ряд слов, составляющих лексическую парадигму с пространственным значением: дейктические номинации пространственных координат («никуда», «туда», «со всех сторон», «тут», «здесь», «кругом», «сюда», «назад»); топонимы (Берлин, Россия, Царицын, Рижское взморье, Эвальд); объекты, заполняющие пространство (замкнутое пространство: контора, трамвай, вокзал, поезд, вагончик, кривая харчевня, какой-то сарай, двухэтажный дом, комната; открытое пространство: поле, травянистый скат с цветами, полянка, терраса, шоссе, зелёная дорога, синее озеро). Уютно, спокойно и счастливо чувствует себя главный герой в открытом пространстве, которое представлено природными «объектами».

Также в рассказе можно выявить двухмерность пространства, выраженное противопоставлением «верх – низ»: «забавная» игра с лавочками («женщины ложились на выбранные лавки, а под лавками уже спрятаны были мужчины»); ночёвка в харчевне («Кровати занимали всю комнату. Сверху перина, снизу горшок»). Главным выражением двухмерности пространства является модель «облако, озеро, башня». В чистом озере отражается облако, и невдалеке высится чёрная башня. Зеркальность, перетекание одного в другое (озеро – облако) замыкает это естественное пространство, создавая гармоничный мирок, в котором хочется остаться навсегда. Башня – строение, созданное человеком и предназначенное для связи двух пространств – земного и небесного.

Также значимой является модель «здесь – там»: Берлин – Россия. Первое место – враждебно герою, вызывает отторжение, неприятие. Россия же – тот самый потерянный рай, де прошло детство. С лексемой «Россия» связано самое дорогое и ценное для Василия Ивановича («лучшие произведения русской поэзии», «любимый огурец из русской лавки», «русская речь», «малая русская жизнь»).

Большое место уделено в рассказе пейзажным зарисовкам, данным глазами Василия Ивановича, потому что только он способен видеть красоту природы. Природа одушевлена («Жгучее солнце пробиралось к углу окошка и вдруг обливало жёлтую лавку»; «Деревья появлялись партиями и отдельно, поворачивались равнодушно и плавно, показывая новые моды»), это всегда тайна, которую хочется постигать («страшная для души анонимность всех пейзажей»). Это замечает только русский человек, который может только в «солнечную» секунду разглядеть «прелестный до слёз» вид в окне. А вот на природе немцы: «Поодаль Шрам, тыкая в воздух альпенштоком предводителя, обращал Бог весть на что внимание экскурсантов, расположившихся кругом на траве в любительских позах, а предводитель сидел на пне, задом к озеру, и закусывал». Физическое «закусывал» и «сидел задом» уничтожают красоту вокруг.

Эмотивное пространство текста можно условно разделить на два полюса: со знаком «+» и со знаком «–». В рассказе встречаются прямые номинации той или иной эмоции: «волнение», «совсем приятно», «ужас», «ненавижу», «отрада», «сомнение», «спокойно». Есть также образные номинации, за которыми можно угадать эмоциональное состояние: «повздыхав» (сомнение), «плохо спал накануне» (волнение), «мерзкая тьма» (отвращение к происходящему), «прижал руку к сердцу, словно смотрел, тут ли оно, чтобы его отдать» (радость, восторг), «пролепетал он» (замешательство), «заорал» (злость). В целом же текст рассказа оставляет тяжёлое впечатление: отвращение к животным «нескольким персонам» и бесконечное сочувствие к Василию Ивановичу.

4. Анализ структурной организации текста

В. Набоков широко использует объёмно-прагматическое членение текста, что проявляется в выделении абзацев, которые соответствуют макроситуациям. Абзацы связаны между собой либо последовательно ( конец 1-го абзаца «Василий Иванович» – начало 2-го «он») или параллельно (начало 2-го абзаца «утром надо вставать» – начало 3-го «утро»).

Структурно-смысловое членение связано с выявлением ССЦ, каждая из которых образует микротему. В тексте можно выделить 14 ССЦ (соответствуют 14 макроситуациям). Типы связей ССЦ: 1 – 2 грамматическая связь: Василий Иванович (холостяк, работник – детализация) – он (местоимение). 2 – 3 лексическая связь: накануне отбытия – утро (контекстуальные антонимы). 3 – 4 лексическая связь: вокзал, поезд – вид в окошко паровоза (общее – частное, ассоциативные отношения). 4 – 5 грамматическая связь: впечатления от «даров дороги» – коллективное пение (союз НО). 5 – 6 лексическая связь: Василий Иванович, он – Василий Иванович, он (повтор). 6 – 7 лексическая связь: все («несколько персон») – «тормошили», «расспрашивали», «проверяли» (общее – частное: деятели - действия). 7 – 8 лексическая связь: все – все, почтовый чиновник (повтор + конкретизация). 8 – 9 лексическая связь: «ночевали» – «на другой день» (контекстуальные антонимы). 9 – 10 грамматическая связь: «пылили по шоссе» – «ввалились в вагон» (синтаксический параллелизм). 10 – 11грамматическая связь: части связаны между собой союзом А. 11 – 12 лексическая связь: «должен тут поселиться» – «я дальше не еду» (один и тот же вариант высказывания). 12 – 13 лексическая связь: «подхватили под руки» – «увлекаемый, зажатый, скрюченный» (общее – частное). 13 – 14 грамматическая связь: Василий Иванович – он.

Контексто-вариативное членение текста позволяет выявить авторскую речь и речь персонажей. Авторская речь представлена всеми тремя типами: описание («Сразу выделился долговязый блондин в тирольском костюме, загорелый до цвета петушиного гребня, с огромными, золотисто-оранжевыми, волосатыми коленями и лакированным носом. Это был снаряженный обществом вожак…»); повествование («…женщины ложились на выбранные лавки, а под лавками уже спрятаны были мужчины, и вот, когда из-под той или другой вылезала красная голова с ушами или большая, с подъюбочным направлением пальцев, рука (вызывавшая визг), то и выяснялось, кто с кем попал в пару. ложился в мерзкую тьму, и трижды никого не указывалось на скамейке, когда он из-под нее выползал. Его признали проигравшим и заставили съесть окурок»); рассуждение («Он плохо спал накануне отбытия. Почему? Не только потому, что утром надо вставать непривычно рано и таким образом брать с собой в сон личико часов, тикающих рядом на столике, а потому что в ту ночь ни с того, ни с сего ему начало мниться, что эта поездка, навязанная ему случайной судьбой в открытом платье, поездка, на которую он решился так неохотно, принесет ему вдруг чудное, дрожащее счастье, чем-то схожее и с его детством, и с волнением, возбуждаемым в нем лучшими произведениями русской поэзии, и с каким-то когда-то виденным во сне вечерним горизонтом, и с тою чужою женой, которую он восьмой год безвыходно любил (но еще полнее и значительнее всего этого)»).

Среди языковых способов авторской позиции можно выделить следующие:

·  прямой комментарий: «обидно за всё зеленевшее зря», «нас с

ним всегда поражала странная для души анонимность всех частей пейзажа», «до чего я тебя ненавижу, насущный!», «любовь моя! послушная моя!», «у меня он зарабатывал достаточно на малую русскую жизнь», «я его отпустил»;

·  вводные конструкции: «кажется», «увы», «разумеется»,

«напротив»;

·  оценочные слова и сочетания: «безвыходно любил» (жалость к

герою), «пудовые шутки» (обычно пудовые гири; отвратительные, плоские шуточки), «драгоценные глаза», «каменные глаза»;

·  авторские слова и словосочетания: «увеспоездка» (напоминает

советскую аббревиатуру, особенно с последующим описанием бюрократизма системы), «пацлуй» (немецкая вульгарная пародия на истинные чувства), «розовейшее облако» (суффикс превосходной степени говорит о крайней точки восхищения), «вполгрёзы подумал» (настолько хрупкая мечта, что даже не грёза, а и того меньше), «сугубо-третий класс». Авторская реализация фразеологизма «хлеб насущный»: «Василию Ивановичу, как наименее нагруженному, дали нести под мышкой огромный круглый хлеб. До чего я тебя ненавижу, насущный!» (употребление компонентов в прямом значении);

·  антропонимы: Василий Иванович («царственный», «будет

помилован») – самое обычное русское имя. Но этот человек нравственно выше остальных героев – «нескольких персон». Среди этих персон «вожак» настолько обезличен, что даже не удостоен имени. Эти люди в своем животном стремлении сбиться в стаю превращаются в «сборное многорукое существо» и на восьмерых имеют только три имени: Штольц, Шрам, Грета.

Чужая речь (речь персонажей) представлена в форме монолога и полилога. К несобственно-прямой печи можно отнести следующие фрагменты: «…из окошка было ясно видно озеро с облаком и башней, в неподвижном и совершенном сочетании счастья. Не рассуждая, не вникая ни во что, лишь беспрекословно отдаваясь влечению, правда которого заключалась в его же силе, никогда еще не испытанной, Василий Иванович в одну солнечную секунду понял, что здесь, в этой комнатке с прелестным до слез видом в окне, наконец-то так пойдет жизнь, как он всегда этого желал. Как именно пойдет, что именно здесь случится, он этого не знал, конечно, но все кругом было помощью, обещанием и отрадой, так что не могло быть никакого сомнения в том, что он должен тут поселиться. Мигом он сообразил, как это исполнить, как сделать, чтобы в Берлин не возвращаться более, как выписать сюда свое небольшое имущество – книги, синий костюм, ее фотографию. Все выходило так просто!»; «Рассказывал. Повторял без конца, что принужден отказаться от должности, умолял отпустить, говорил, что больше не может, что сил больше нет быть человеком».

5. Анализ коммуникативной организации текста

Один из моих представителей, скромный, кроткий холостяк, прекрасный работник, как-то на благотворительном балу, устроенном эмигрантами из России, выиграл увеселительную поездку. Хотя берлинское лето находилось в полном разливе (вторую неделю было сыро, холодно, обидно за все зеленевшее зря, и только воробьи не унывали), ехать ему никуда не хотелось, но когда в конторе общества увеспоездок он попробовал билет свой продать, ему ответили, что для этого необходимо особое разрешение от министерства путей сообщения; когда же он и туда сунулся, то оказалось, что сначала нужно составить сложное прошение у нотариуса на гербовой бумаге, да кроме того раздобыть в полиции так называемое "свидетельство о невыезде из города на летнее время", причем выяснилось, что издержки составят треть стоимости билета, т. е. как раз ту сумму, которую, по истечении нескольких месяцев, он мог надеяться получить. Тогда, повздыхав, он решил ехать. Взял у знакомых алюминиевую фляжку, подновил подошвы, купил пояс и фланелевую рубашку вольного фасона,– одну из тех, которые с таким нетерпением ждут стирки, чтобы сесть. Она, впрочем, была велика этому милому, коротковатому человеку, всегда аккуратно подстриженному, с умными и добрыми глазами. Я сейчас не могу вспомнить его имя и отчество. Кажется, Василий Иванович. (коммуникативный регистр: информативный – узнаём информацию о главном герое; рематическая доминанта: комбинированная – динамическая + качественная)

Он плохо спал накануне отбытия. Почему? Не только потому, что утром надо вставать непривычно рано и таким образом брать с собой в сон личико часов, тикающих рядом на столике, а потому что в ту ночь ни с того, ни с сего ему начало мниться, что эта поездка, навязанная ему случайной судьбой в открытом платье, поездка, на которую он решился так неохотно, принесет ему вдруг чудное, дрожащее счастье, чем-то схожее и с его детством, и с волнением, возбуждаемым в нем лучшими произведениями русской поэзии, и с каким-то когда-то виденным во сне вечерним горизонтом, и с тою чужою женой, которую он восьмой год безвыходно любил (но еще полнее и значительнее всего этого). И кроме того он думал о том, что всякая настоящая хорошая жизнь должна быть обращением к чему-то, к кому-то. (коммуникативный регистр: гениритивный – закладывается концепт «счастье»; рематическая доминанта: статальная – состояние Василия Ивановича накануне поездки)

Утро поднялось пасмурное, но теплое, парное, с внутренним солнцем, и было совсем приятно трястись в трамвае на далекий вокзал, где был сборный пункт: в экскурсии, увы, участвовало несколько персон. Кто они будут, эти сонные – как все еще нам незнакомые– спутники? У кассы номер шесть, в семь утра, как было указано в примечании к билету, он и увидел их (его уже ждали: минуты на три он все-таки опоздал). Сразу выделился долговязый блондин в тирольском костюме, загорелый до цвета петушиного гребня, с огромными, золотисто-оранжевыми, волосатыми коленями и лакированным носом. Это был снаряженный обществом вожак, и как только новоприбывший присоединился к группе (состоявшей из четырех женщин и стольких же мужчин), он ее повел к запрятанному за поездами поезду, с устрашающей легкостью неся на спине свой чудовищный рюкзак и крепко цокая подкованными башмаками. Разместились в пустом вагончике сугубо-третьего класса, и Василий Иванович, сев в сторонке и положив в рот мятку, тотчас раскрыл томик Тютчева, которого давно собирался перечесть ("Мы слизь. Реченная есть ложь",– и дивное о румяном восклицании); но его попросили отложить книжку и присоединиться ко всей группе. Пожилой почтовый чиновник в очках, со щетинисто сизыми черепом, подбородком и верхней губой, словно он сбрил ради этой поездки какую-то необыкновенно обильную растительность, тотчас сообщил, что бывал в России и знает немножко по-русски, например, "пацлуй", да так подмигнул, вспоминая проказы в Царицыне, что его толстая жена набросала в воздухе начало оплеухи наотмашь. Вообще становилось шумно. Перекидывались пудовыми шутками четверо, связанные тем, что служили в одной и той же строительной фирме,– мужчина постарше, Шульц, мужчина помоложе, Шульц тоже, и две девицы с огромными ртами, задастые и непоседливые. Рыжая, несколько фарсового типа вдова в спортивной юбке тоже кое-что знала о России (Рижское взморье). Еще был темный, с глазами без блеска, молодой человек, по фамилии Шрам, с чем-то неопределенным, бархатно-гнусным, в облике и манерах, все время переводивший разговор на те или другие выгодные стороны экскурсии и дававший первый знак к восхищению: это был, как узналось впоследствии, специальный подогреватель от общества увеспоездок. (коммуникативный регистр: репродуктивный – воспроизведение внешности «нескольких персон»; рематическая доминанта: качественная – характеристика)

Паровоз, шибко-шибко работая локтями, бежал сосновым лесом, затем – облегченно – полями, и понимая еще только смутно всю чушь и ужас своего положения, и, пожалуй, пытаясь уговорить себя, что все очень мило, Василий Иванович ухитрялся наслаждаться мимолетными дарами дороги. И действительно: как это все увлекательно, какую прелесть приобретает мир, когда заведен и движется каруселью! Какие выясняются вещи! Жгучее солнце пробиралось к углу окошка и вдруг обливало желтую лавку. Безумно быстро неслась плохо выглаженная тень вагона по травяному скату, где цветы сливались в цветные строки. Шлагбаум: ждет велосипедист, опираясь одной ногой на землю. Деревья появлялись партиями и отдельно, поворачивались равнодушно и плавно, показывая новые моды. Синяя сырость оврага. Воспоминание любви, переодетое лугом. Перистые облака, вроде небесных борзых. Нас с ним всегда поражала эта страшная для души анонимность всех частей пейзажа, невозможность никогда узнать, куда ведет вон та тропинка,– а ведь какая соблазнительная глушь! Бывало, на дальнем склоне или в лесном просвете появится и как бы замрет на мгновение, как задержанный в груди воздух, место до того очаровательное,– полянка, терраса,– такое полное выражение нежной, благожелательной красоты,– что, кажется, вот бы остановить поезд и – туда, навсегда, к тебе, моя любовь... но уже бешено заскакали, вертясь в солнечном кипятке, тысячи буковых стволов, и опять прозевал счастье. А на остановках Василий Иванович смотрел иногда на сочетание каких-нибудь совсем ничтожных предметов – пятно на платформе, вишневая косточка, окурок,– и говорил себе, что никогда-никогда не запомнит и не вспомнит более вот этих трех штучек в таком-то их взаимном расположении, этого узора, который однако сейчас он видит до бессмертности ясно; или еще, глядя на кучку детей, ожидающих поезда, он изо всех сил старался высмотреть хоть одну замечательную судьбу – в форме скрипки или короны, пропеллера или лиры,– и досматривался до того, что вся эта компания деревенских школьников являлась ему как на старом снимке, воспроизведенном теперь с белым крестиком над лицом крайнего мальчика: детство героя. (коммуникативный регистр: репродуктивный – описание видов природы, полученных органами чувств; рематическая доминанта: импрессивная – впечатления от увиденных «даров дороги»)

Но глядеть в окно можно было только урывками. Всем были розданы нотные листки со стихами от общества:

Распростись с пустой тревогой,

Палку толстую возьми

И шагай большой дорогой

Вместе с добрыми людьми.

По холмам страны родимой

Вместе с добрыми людьми,

Без тревоги нелюдимой,

Без сомнений, черт возьми.

Километр за километром

Ми-ре-до и до-ре-ми,

Вместе с солнцем, вместе с ветром,

Вместе с добрыми людьми.

Это надо было петь хором. Василий Иванович, который не то что петь, а даже плохо мог произносить немецкие слова, воспользовался неразборчивым ревом слившихся голосов, чтобы только приоткрывать рот и слегка покачиваться, будто в самом деле пел,– но предводитель по знаку вкрадчивого Шрама вдруг резко приостановил общее пение и, подозрительно щурясь в сторону Василия Ивановича, потребовал, чтоб он пропел соло. Василий Иванович прочистил горло, застенчиво начал и после минуты одиночного мучения подхватили все, но он уже не смел выпасть. (коммуникативный регистр: информативный – хоровое пение; рематическая доминанта – динамическая)

У него было с собой: любимый огурец из русской лавки, булка и три яйца. Когда наступил вечер и низкое алое солнце целиком вошло в замызганный, закачанный, собственным грохотом оглушенный вагон, было всем предложено выдать свою провизию, дабы разделить ее поровну,– это тем более было легко, что у всех кроме Василия Ивановича было одно и то же. Огурец всех рассмешил, был признан несъедобным и выброшен в окошко. Ввиду недостаточности пая, Василий Иванович получил меньшую порцию колбасы. (коммуникативный регистр: информативный – фактуальная информация о делёжке провизии; рематический регистр: предметная – описание провизии)

Его заставляли играть в скат, тормошили, расспрашивали, проверяли, может ли он показать на карте маршрут предпринятого путешествия,– словом, все занимались им, сперва добродушно, потом с угрозой, растущей по мере приближения ночи. Обеих девиц звали Гретами, рыжая вдова была чем-то похожа на самого петуха-предводителя; Шрам, Шульц и Другой Шульц, почтовый чиновник и его жена, все они сливались постепенно, срастаясь, образуя одно сборное, мягкое, многорукое существо, от которого некуда было деваться. Оно налезало на него со всех сторон. Но вдруг на какой-то станции все повылезли, и это было уже в темноте, хотя на западе еще стояло длиннейшее, розовейшее облако, и, пронзая душу, подальше на пути, горел дрожащей звездой фонарь сквозь медленный дым паровоза, и во мраке цыкали сверчки, и откуда-то пахло жасмином и сеном, моя любовь. (коммуникативный регистр: информативный; рематическая доминанта: комбинированная – качественно-статальная)

Ночевали в кривой харчевне. Матерой клоп ужасен, но есть известная грация в движении шелковистой лепизмы. Почтового чиновника отделили от жены, помещенной с рыжей, и подарили на ночь Василию Ивановичу. Кровати занимали всю комнату. Сверху перина, снизу горшок. Чиновник сказал, что спать ему что-то не хочется, и стал рассказывать о своих русских впечатлениях, несколько подробнее, чем в поезде. Это было упрямое и обстоятельное чудовище в арестантских подштанниках, с перламутровыми когтями на грязных ногах и медвежьим мехом между толстыми грудями. Ночная бабочка металась по потолку, чокаясь со своей тенью.– В Царицыне,– говорил чиновник,– теперь имеются три школы: немецкая, чешская и китайская. Так, по крайней мере, уверяет мой зять, ездивший туда строить тракторы. (коммуникативный регистр: информативный; рематическая доминанта: качественная – характеристика почтового чиновника)

На другой день с раннего утра и до пяти пополудни пылили по шоссе, лениво переходившему с холма на холм, а затем пошли зеленой дорогой через густой бор. Василию Ивановичу, как наименее нагруженному, дали нести под мышкой огромный круглый хлеб. До чего я тебя ненавижу, насущный! И все-таки его драгоценные, опытные глаза примечали что нужно. На фоне еловой черноты вертикально висит сухая иголка на невидимой паутинке. (коммуникативный регистр: репродуктивный – описание первой прогулки; рематическая доминанта: импрессивная)

Опять ввалились в поезд, и опять было пусто в маленьком, без перегородок, вагоне. Другой Шульц стал учить Василия Ивановича играть на мандолине. Было много смеху. Когда это надоело, затеяли славную забаву, которой руководил Шрам; она состояла вот в чем: женщины ложились на выбранные лавки, а под лавками уже спрятаны были мужчины, и вот, когда из-под той или другой вылезала красная голова с ушами или большая, с подъюбочным направлением пальцев, рука (вызывавшая визг), то и выяснялось, кто с кем попал в пару. ложился в мерзкую тьму, и трижды никого не указывалось на скамейке, когда он из-под нее выползал. Его признали проигравшим и заставили съесть окурок. (коммуникативный регистр: информативный – забава; рематическая доминанта: динамическая)

Ночь провели на соломенных тюфяках в каком-то сарае и спозаранку отправились снова пешком. Елки, обрывы, пенистые речки. От жары, от песен, которые надо было беспрестанно горланить, Василий Иванович так изнемог, что на полдневном привале немедленно уснул и только тогда проснулся, когда на нем стали шлепать мнимых оводов. А еще через час ходьбы вдруг и открылось ему то самое счастье, о котором он как-то вполгрезы подумал.

Это было чистое, синее озеро с необыкновенным выражением воды. Посередине отражалось полностью большое облако. На той стороне, на холме, густо облепленном древесной зеленью (которая тем поэтичнее, чем темнее), высилась прямо из дактиля в дактиль старинная черная башня. Таких, разумеется, видов в средней Европе сколько угодно, но именно, именно этот, по невыразимой и неповторимой согласованности его трех главных частей, по улыбке его, по какой-то таинственной невинности,– любовь моя! послушная моя!– был чем-то таким единственным, и родным и давно обещанным, так понимал созерцателя, что Василий Иванович даже прижал руку к сердцу, словно смотрел, тут ли оно, чтоб его отдать.

Поодаль Шрам, тыкая в воздух альпенштоком предводителя, обращал Бог весть на что внимание экскурсантов, расположившихся кругом на траве в любительских позах, а предводитель сидел на пне, задом к озеру, и закусывал. Потихоньку, прячась за собственную спину, Василий Иванович пошел берегом и вышел к постоялому двору, где, прижимаясь к земле, смеясь, истово бия хвостом, его приветствовала молодая еще собака. Он вошел с нею в дом, пегий, двухэтажный, с прищуренным окном под выпуклым черепичным веком и нашел хозяина, рослого старика, смутно инвалидной внешности, столь плохо и мягко изъяснявшегося по-немецки, что Василий Иванович перешел на русскую речь; но тот понимал как сквозь сон и продолжал на языке своего быта, своей семьи. Наверху была комната для приезжих.– Знаете, я сниму ее на всю жизнь,– будто бы сказал Василий Иванович, как только в нее вошел. В ней ничего не было особенного,– напротив, это была самая дюжинная комнатка, с красным полом, с ромашками, намалеванными на белых стенах, и небольшим зеркалом, наполовину полным ромашкового настоя,– но из окошка было ясно видно озеро с облаком и башней, в неподвижном и совершенном сочетании счастья. Не рассуждая, не вникая ни во что, лишь беспрекословно отдаваясь влечению, правда которого заключалась в его же силе, никогда еще не испытанной, Василий Иванович в одну солнечную секунду понял, что здесь, в этой комнатке с прелестным до слез видом в окне, наконец-то так пойдет жизнь, как он всегда этого желал. Как именно пойдет, что именно здесь случится, он этого не знал, конечно, но все кругом было помощью, обещанием и отрадой, так что не могло быть никакого сомнения в том, что он должен тут поселиться. Мигом он сообразил, как это исполнить, как сделать, чтобы в Берлин не возвращаться более, как выписать сюда свое небольшое имущество– книги, синий костюм, ее фотографию. Все выходило так просто! У меня он зарабатывал достаточно на малую русскую жизнь. (коммуникативный регистр: репродуктивный + генеритивный (концепт «счастье»); рематическая доминанта: комбинированная – импрессивная, стататльная, качественная)

– Друзья мои,– крикнул он, прибежав снова вниз на прибрежную полянку.– Друзья мои, прощайте! Навсегда остаюсь вон в том доме. Нам с вами больше не по пути. Я дальше не еду. Никуда не еду. Прощайте!

– То есть как это? – странным голосом проговорил предводитель, выдержав небольшую паузу, в течение которой медленно линяла улыбка на губах у Василия Ивановича, между тем как сидевшие на траве привстали и каменными глазами смотрели на него.

– А что?– пролепетал он.– Я здесь решил... – Молчать! – вдруг со страшной силой заорал почтовый чиновник.– Опомнись, пьяная свинья!

– Постойте, господа,– сказал предводитель,– одну минуточку,– и, облизнувшись, он обратился к Василию Ивановичу:

– Вы должно быть, действительно, подвыпили,– сказал он спокойно.– Или сошли с ума. Вы совершаете с нами увеселительную поездку. Завтра по указанному маршруту – посмотрите у себя на билете – мы все возвращаемся в Берлин.

Речи не может быть о том, чтобы кто-либо из нас – в данном случае вы – отказался продолжать совместный путь. Мы сегодня пели одну песню,– вспомните, что там было сказано. Теперь довольно! Собирайтесь, дети, мы идем дальше.

– Нас ждет пиво в Эвальде,– ласково сказал Шрам.– Пять часов поездом. Прогулки. Охотничий павильон. Угольные копи. Масса интересного.

– Я буду жаловаться,– завопил Василий Иванович.– Отдайте мне мой мешок. Я вправе остаться где желаю. Да ведь это какое-то приглашение на казнь,– будто добавил он, когда его подхватили под руки.

– Если нужно, мы вас понесем,– сказал предводитель,– но это вряд ли будет вам приятно. Я отвечаю за каждого из вас и каждого из вас доставлю назад живым или мертвым. (коммуникативный регистр: реактивный – реплики персонажей; рематическая доминанта: динамическая)

Увлекаемый, как в дикой сказке по лесной дороге, зажатый, скрученный, Василий Иванович не мог даже обернуться и только чувствовал, как сияние за спиной удаляется, дробимое деревьями, и вот уже нет его, и кругом чернеет бездейственно ропщущая чаша. Как только сели в вагон и поезд двинулся, его начали избивать,– били долго и довольно изощренно. Придумали, между прочим, буравить ему штопором ладонь, потом ступню. Почтовый чиновник, побывавший в России, соорудил из палки и ремня кнут, которым стал действовать, как черт, ловко. Молодчина! Остальные мужчины больше полагались на свои железные каблуки, а женщины пробавлялись щипками да пощечинами. Было превесело. (коммуникативный регистр: репродуктивный; рематическая доминанта: динамическая)

По возвращении в Берлин он побывал у меня. Очень изменился. Тихо сел, положив на колени руки. Рассказывал. Повторял без конца, что принужден отказаться от должности, умолял отпустить, говорил, что больше не может, что сил больше нет быть человеком. Я его отпустил, разумеется. (коммуникативный регистр: информативный; рематическая доминанта: статальная – состояние Василия Ивановича)

Весь рассказ оставляет ощущение жалости и досады, что в этом мире всё так, а не иначе. Становится страшно за героя, который беззащитен перед безликой силой, перед массой, по существу, нечеловеческой.

Набоков ещё в юности, обучаясь в Тенишевском училище, был уличен «в нежелании приобщаться к среде», а зрелым человеком, подводя итоги своей жизни, признавался, что «в течение всей своей сознательной жизни… отказывался «быть частью».

Главное в нашей жизни – личное счастье, индивидуальное для каждого человека. Счастье не только в гармонии с природой, но и в гармонии с людьми. Не дай Бог кому-нибудь ощутить на себе усталость оттого, что он Человек.

Возможно, проведя это мини-исследование, мы приблизились к тому переоценщику, о котором мечтал писатель: «Я верю, что… появится переоценщик, который объявит, что я не был легкомысленной жар-птицей, а наоборот, строгим моралистом, который награждал грех пинками, раздавал оплеухи глупости, высмеивал вульгарных и жестоких и придавал высшее значение НЕЖНОСТИ, ТАЛАНТУ и ГОРДОСТИ» (1973г.).

[1]Режим доступа: http://books. /books? id=4U0EAAAAMBAJ&printsec=frontcover&hl=ru#v=twopage&q&f=true

[2] http://**/nlo/2002/58/brod-pr. html