Изучение хасидизма (стр. 2 )

В течение первого периода зарождения и распространения хассидут, т. е. при жизни рабби Шнеур-Залмана, вторая группа себя не проявляла, первая же группа бурно активничала. После одержанных хасидизмом побед в 1798 и 1801 г. г.[29] первая группа потеряла свое значение и образовалась вторая группа. В течение следующих десяти лет (до 1812 г.) она вела диспуты и дебаты с хассидим.

Нельзя отрицать, что во многих случаях митнагдим второй группы отрицательно влияли на распространение учения хассидут, особенно среди деловых людей, занятых в основном своими делами и не имеющих достаточного времени, чтобы распределять его между Талмудом и т. п. и хассидутом. Во многих центрах хасидизма митнагдим использовали разосланные циркулярные письма[30] самого Ребе ("Начиная благословением" и "Десять человек, совместно изучающие Тору") и другие цитаты из его трудов, подчеркивающие важность изучения Талмуда. Они указывали на то, что Ребе считает также, что следует всячески предпочитать изучение Талмуда и кодексов иудаизма всему другому.

В течение тех критических для хасидизма лет пришлось ученикам "хадарим",[31] созданным Ребе, прилагать огромные усилия по всей стране, чтобы противостоять своим противниками — митнагдим. Были образованы местные и районные комитеты, чтобы внимательно следить за всем происходящим у митнагдим. Эти митнагдим, в свою очередь, рассылали тайных эмиссаров в лагерь хассидим. Это была скрытая, внутренняя борьба; никто из этих двух воюющих сторон не стремился к публичности. Затем наступила франко-русская война 1812 года, бросившая весь мир в хаос. Ребе бежал из своего дома (в Лядах), после чего прошел год, пока его сын рабби Дов-Бер осел в Любавиче.

V

По окончании войны митнагдим возобновили свою активность, рассылая своих людей, чтобы агитировать в среде хассидим за то, чтобы не вступать в связь с рабби Дов-Бером как новым главой хассидим. И хотя вскоре стало очевидным, что их усилия безуспешны, они все же, учитывая мягкосердечность и миролюбие рабби Дов-Бера в Любавиче не теряли надежды так или иначе осуществить свои планы.

Второе поколение руководства Хабада начало свою деятельность в обстановке общей послевоенной разрухи. Провинции Белоруссии и Литвы находилилсь под сильным влиянием осевшего в Любавиче рабби Дов-Бера. Было широко известно, что рабби Шнеур-Залман проявил большую активность в только что закончившейся войне, в результате чего русское правительство и дворянство симпатизировали хасидизму. Весьма важной для повышения морали хассидям была деятельность нового ребе, вступившего в руководство хассидим в 1814 году, рабби Дов-Бера. Новый ребе дал категорические указания хассидим Белоруссии строить свои собственные синагоги и не общаться с митнагдим. Нарушители этих указаний подлежали строгому наказанию вплоть до исключения из общества хассидим. Этим было до минимума снижено влияние митнагдим.

Были случаи, когда рабби Дов-Бер давал указания проживающим в городах отдельным хассидим, лишенным возможности молиться в своем хассидском миньяне, молиться в одиночку, а чтение Торы[32] слушать снаружи митнагидской синагоги, не заходя внутрь. Я хорошо помню одного хассида из Витебска, который жил тогда в Лиде. Он рассказал мне, что все пять лет, которые он прожил в Лиде, он не молился в синагоге, за исключением тех двух месяцев в году, которые он проводил в Любавиче.[33] Ребе приказал всем хассидим абсолютно воздерживаться от каких-либо дискуссий с митнагдим; хассидская молодежь получала на этот счет самые строгие указания. Эти решительные меры резко и окончательно разделили оба противоположные лагеря. Умеренные митнагдим убедились теперь, что их планы добиться прекращения изучения хассидут провалились.

Однако один проблеск надежды остался все же у митнагдим. Они надеялись вбить клин между хассидим при помощи учеников рабби Шнеур-Залмана, рабби Аарона Страшелера и рабби Шмуеля Фрейдес.[34] Но даже эта отчаянная попытка была вскоре пресечена. Как только рабби Дов-Бер поселился в Любавиче, он собрал вокруг себя сотни одаренных молодых учеников, которые посвящали себя усердному изучению хассидут, в частности — устному освоению лекций по хассидут, которые ребе читал регулярно по субботам.

Было введено правило, согласно которому никто из этих молодых людей не должен оставаться в Любавиче больше двух, в исключительных случаях трех месяцев подряд. Возвращаясь домой, каждый молодой хассид обязан был проводить день-другой в каждом городе или местечке, которые встречались ему на пути, и там публично читать заученную им в Любавиче лекцию хассидут. Хассидим каждого белорусского города, местечка или деревни охотно предоставляли всем хассидим, проезжающим мимо них по пути в Любавич и обратно, питание и ночлег.

Это значительно укрепило дружбу хассидим между собой и содействовало большому влиянию хассидут.

Когда рабби Шнеур-Залман вернулся после второго ареста в Санкт-Петербурге (в 1801 г.) и поселился в Лядах, он создал новую систему распространения хассидут. До этого лекции его были, как правило, очень сжатыми и их "биурим" (пояснения) также крайне краткими. Теперь же он начал читать более длинные лекции с объяснениями и дополнительными пояснениями. Он часто повторял одни и те же лекции с тремя или четырьмя "биурим" исключительно глубокого содержания.

Освобождение рабби Шнеур-Залмана после ареста 1801 года оказало более значительное благотворное влияние на хассидут по сравнению с последствиями первоначального освобождения в 1798 году. Хотя первый арест повлек за собою заточение в крепость, а второй был не столь строгим, обвинения против ребе были все же на этот раз более тяжкими. Обвинения в 1798 году касались в основном самого ребе лично — он обвинялся в стремлении якобы стать царем израильским, в мобилизации людей и средств для этой цели, в бунтарских намерениях против царских властей и т. п.29 Обвинения же 1801 года касались в основном идеологии хасидизма.

В 1798 году ребе распорядился, чтобы в Санкт-Петербург прибыли только ходатаи и их помощники. В 1801 году он разрешил всем хассидим посещать его, и делегации от многих общин прибывали, чтобы приветствовать ребе. За три недели до освобождения ребе из Тайного Совета[35] в 1801 году хассидим знали уже, что они одержали решительную победу и что освобождение ребе обеспечено, оно задерживается только по формальным соображениям со стороны царского правительства и Сената.

Содержание в Тайном Совете было комфортабельным по сравнению с заключением в Петропавловской крепости в 1798 году. Арестный дом Тайного Совета был более удобным, чем обычная тюрьма и значительно менее тяжким, чем Петропавловская крепость. Особенно после того, как царское правительство признало ребе из ряда вон выходящей личностью, ему начали оказывать особый почет и ему разрешили иметь при себе нужные ему книги и доставлять ему соответствующую пищу.

Наконец, комендант тюрьмы объявил ребе, что вынесен приговор в пользу хассидут, что он реабилитирован и ему разрешено продолжать обучать хассидут без вмешательства со стороны властей. Однако до тех пор, пока царь и Сенат не подтвердят официально этот приговор, ребе должен оставаться еще в Тайном Совете. Поскольку же ребе фактически освобожден из-под ареста, охрана снимается и посетители получают беспрепятственный доступ к нему. Ему выделили помещение из четырех больших комнат во Внешнем Дворе, а когда прибудут нужные документы, он вернется домой.

Ребе тут же перешел в выделенные ему апартаменты и через несколько часов об этом стало известно его хассидим. Были посланы нарочные в Лиозну, где проживал ребе, и во все хассидские общины. Одна из комнат была выделена под молельню, принесли туда Свиток Торы и начали проводить там регулярные моления. До окончательного освобождения ребе жил там, как у себя в Лиозне.

Сохранились многие удивительные рассказы об этом последнем периоде пребывания ребе в Тайном Совете, но здесь не место приводить их, за исключением замечания о том, что радость ребе была безграничной. Он проводил каждый день некоторое время в большом зале, который мог вместить 300 человек, и беседовал с хассидим, которых очень удивил такой порядок. Некоторые хассидим знали ребе уже 25 лет и за все это время не было случая, чтобы он выделил столько времени на ежедневные беседы с хассидим. Помимо этого, содержание его бесед и рассказы его были поразительными.

Пребывание ребе в эти последние дни в Тайном Совете, его беседы и рассказы были проникнуты невероятным чувством счастья. Его радость не поддавалась описанию, ее можно было только прочувствовать. Имеется нечто, что бесстрастный разум не в состоянии охватить; что может быть только ощутимо чувствительным теплым сердцем. Рабби Менахем-Мендель, обсуждая этот период со своим сыном рабби Шемуелем, сказал, что поведение ребе тогда было похоже на баал-токеа после издания им звука шофара. По указаниям каббалы, баал-токеа после пользования шофаром возвращается на свое место и усаживается лицом к молящимся. Это обоюдное любовное рассматривание друг друга — баал-токеа и молящихся — символизирует любовь и единство, которое расстраивало козни противников милости Б-жьей, возбужденной шофаром.35*

"Мой дед, — сказал рабби Менахем-Мендель своему сыну, — будучи в Тайном Совете испрашивал милость Б-жью для хассидим и хассидут. Он один знал о большой опасности, нависшей над учениями Баал-Шем-Това и хассидут Хабад. Я хорошо помню оба раза, когда уводили моего деда в Санкт-Петербург. В первый раз его увели в черной кибитке, предназначенной для уголовных преступников, в сопровождении вооруженной стражи. Во второй раз явились два офицера высокого ранга со своей свитой и сказали ребе, что они хотят поговорить с ним. Если он сейчас занят, сказали они, они могут подождать.

Перед встречей с этими офицерами ребе послал рабби Хаима Залманова, одного видного жителя Лиозны, свободно изъяснявшегося по-русски, чтобы сопровождать офицеров к месту предстоящей встречи. Офицеры провели около трех часов с ребе, а затем уехали. Через неделю рабби Шнеур-Залман отправился в Санк-Петербург, как он обещал офицерам.

Рабби Шнеур-Залман многократно рассказывал мне об опасности, грозившей хассидут. "Первый арест был направлен — говорил мне дед — против меня лично, я не боялся, поскольку за 30 лет моей деятельности мне удалось обучить значительное число учеников, получивших большие знания в области хассидут. Хотя мой сын, твой тесть (рабби Дов-Дер), был тогда еще весьма молод, я был уверен, что мои ученики поддержат его. Второе же обвинение было направлено в основном против самого учения хассидут. Хотя изучение хассидут не было запрещено во все время процесса и хотя твой тесть был тогда уже весьма энергичным и способным воспитателем молодежи, я все же сильно переживал, ибо оппозиция была очень сильной".

Понятно поэтому, что оправдательный вердикт и реабилитация хассидут доставили ребе большую радость. Хассидим могли теперь уже свободно посещать его в Тайном Совете, как они это делали в Лиозне. Рабби Шемуель заметил однажды своему сыну рабби Шолом-Дов-Беру, что он читал записи рассказов ребе и его бесед с хассидим в Тайном Совете. К сожалению, все эти записи сгорели в 1856 г. в Любавиче, но он пересказал многое из этих записей своему сыну рабби Шолом-Дов-Беру.

Когда нужные документы прибыли наконец, было ребе разрешено оставить Тайный Совет, но в течение около трех месяцев он должен был оставаться еще в столице. Это огорчало ребе. Он знал, что имеется предложение властей заставить его остаться здесь на постоянное жительство. Было предложено оказывать ему финансовую помощь из государственной казны, чтобы он мог свободно продолжать свою общественную деятельность, но проживать он должен был в Санкт-Петербурге.

С тех пор, как ребе были предоставлены в личное пользование апартаменты в Тайном Совете, в столицу прибыли многие хассидим. Когда он переезжал оттуда на свою частную квартиру в городе, его провожали сотни хассидим. Этот кортеж произвел в городе большое впечатление.

Один из высокопоставленных сановников, приближенный царя, князь Любомирский находился в это время в городе. Случилось так, что он сидел на балконе своего дома в то время как ребе проезжал в карете в сопровождении все увеличивающейся толпы. Князь заметил лицо ребе и оно его заинтриговало. Как сановник он был в курсе обвинения и всего судебного дела, но оно его мало интересовало. Теперь, когда он увидел почитание, оказанное руководителю хассидим, он пожелал встретиться с ним лично. Через несколько дней он попросил у ребе аудиенцию. Ребе назначил время для встречи.

Среди хассидим находились тогда в городе некоторые арендаторы земель Любомирского в Могилеве. Одним из них был Авраам Крулер, крупный арендатор и уважаемый друг князя. Авраам посетил князя и описал ему величие ребе и почет, который десятки тысяч хассидим оказывают ему. Он напомнил ему, что хассидим огорчены тем, что проживание ребе в Санкт-Петербурге не даст им возможности часто посещать его, как они это делали, когда он жил в Лиозне. Попутно он заметил князю, что выбор местожительства ребе связан с экономическими выгодами для общины, среди которой он проживает. Помимо чести, которую проживание ребе в данной местности доставляет местным властям, жители этого городка (или местечка) экономически лучше обеспечены и способны без особых трудностей платить более высокие налоги. Авраам отозвался с большой похвалой о самом князе и заявил, что если он, князь, пожелает, то сможет убедить высшую власть разрешить ребе проживать в одном из городков или местечек самого князя.

Когда Любомирский посетил ребе, он ему сказал, что если он, ребе, согласится жить в Дубровне или в Лядах, (два городка, принадлежащие Любомирскому), то он получит разрешение оставить столицу навсегда. Рабби Шнеур-Залман выбрал Ляды. Любомирский приказал управляющему его имениями в Лядах построить дома для ребе и членов его семьи. Всем новым поселенцам в Лядах были предоставлены бесплатно строительные материалы для постройки домов и служебных помещений, и на Авраама Крулера была возложена обязанность следить за постройкой этих домов для ребе и его семьи.

Еще будучи в Санкт-Петербурге, ребе разослал своих представителей во все хассидские общины, возложив на них обязанность усилить там изучение хассидут и внедрять пути хасидизма, что и было энергично выполнено. Когда ребе отправился в путь из Санкт-Петербурга в Ляды, в путь, который должен был занять две недели, его провожали тысячи его хассидим. Имеются сведения, что в Ляды вступило вместе с ним пять тысяч человек.

Рабби Менахем-Мендель описывает годы проживания рабби Шнеур-Залмана в Лядах как непрерывную цепь радостей. Многие его ученики рассеялись по стране, чтобы распространять хассидут и побуждать к проведению в жизнь путей хасидизма. Часто противостояли им представители митнагдим, всемерно пытавшиеся свести на нет влияние людей ребе. В Лядах ребе разрешил отдельным наиболее выдающимся ученикам делать интерпретации вопросов хасидизма по собственному своему разумению, что произвело на хассидим большое впечатление и возвысило их роль. Рабби Шнеур-Залман поручил своему сыну рабби Дов-Беру записывать его еженедельные лекции или беседы. Будучи изумительно искусным писцом, сын ребе успевал, как правило, закончить эту запись уже к вечеру в воскресенье, после чего сразу же снимались с этой записи копии в десятках экземпляров и рассылались во все хассидские общины. Все это служило подъему духа хассидим.

VII

Понятно, что во время Наполеоновской войны установленные порядки изучения хассидут были нарушены. Но с прибытием рабби Дов-Бера в Любавич изучение хассидут было вновь восстановлено, как упомянуто выше (гл. V).

Под руководством рабби Дов-Бера удвоилось и утроилось число хассидим. Многие молодые ученики его обладали хорошими педагогическими способностями; были среди них и отличные ораторы, а сами лекции ребе были популярными, облегчающими большинству слушателей их понимание. Все это очень способствовало распространению учения хассидут. Пожилые хассидим рассказывали, что в течение первого года руководства рабби Дов-Бера в одной только Белоруссии прибавилось 15 тысяч хассидим, а еще через год (в 1815 году) вся Черниговская губерния стала сплошной областью Хабад.

Рабби Дов-Бер стремился всегда избегать стычек между хассидим и митнагдим. Он наказывал своим ученикам вести себя мирно. Если где-либо возникали стычки или споры с митнагдим, ребе строго порицал своих хассидим и наказывал их, запрещая навещать его в Любавиче в течение определенного времени. В результате этого, такие споры редко случались. Митнагдим продолжали поносить хассидим, но на них не обращали внимания, — хассидим было запрещено отвечать на обвинения митнагдим и оправдываться.

По всем общественным делам, правительственным и общинным, ребе общался с митнагдим, но только по делам, касающимся улучшения материального положения евреев. В вопросах же Торы и хассидут обмена мнениями среди хассидим и митнагдим не было.

VIII

При третьем поколении руководителей Хабада, а именно — под руководством рабби Менахем-Менделя, первые 15 лет (1828—1843 г. г.) не было повода для конфликта между хассидим и митнагдим. Рабби Менахем-Мендель посвятил себя в эти годы исключительно обучению своих учеников и не занимался общественной работой. В 1842 году, когда он был приглашен для участия в Раввинском съезде в Санкт-Петербурге,[36] он впервые встретился с митнагдим, чтобы подготовиться вместе с ними к предстоящему съезду.

Он часто посещал (в 1832—1833 и 1838—1841 г. г.) хассидские общины Белоруссии, бывал в Минске и Вильне. Куда бы он ни приезжал, митнагдим единодушно оказывали ему большой почет и присутствовали на его лекциях по хассидуту. Он давал им аудиенции по их просьбе по вопросам законов Торы. Все же не было еще тогда единства мнений между ребе и митнагдим; обмен мнениями был случайным, как бы между прочим, и ограничивался чисто теоретическими вопросами в области Торы. И только на собрании по вопросам предстоящего Раввинского съезда наметилась тесная совместная работа обоих течений для общего блага.

Это вновь образовавшееся единство и согласованность действий между соответствующими руководителями хассидим и митнагдим приветствовалось обеими лагерями, поскольку репутация рабби Менахем-Менделя как выдающегося ученого и цадика давно уже (примерно с 1829 года) утвердилась среди митнагдим и с тех пор продолжала возрастать. Для ведения дел предстоящего съезда был избран в Витебске специальный комитет, состоявший из выдающихся общественных деятелей и филантропов из обеих лагерей. Первая встреча рабби Менахем-Менделя с рабби Ицхаком из Воложина, руководителем митнагдим, произвела на обоих очень хорошее впечатление. Высокочтимый Ицхак Рубашов, который находился тогда в Санкт-Петербурге в качестве одного из наиболее приближенных обслуживавших тогда рабби Менахем-Менделя людей, рассказал мне, что по мнению наблюдателей эта встреча показала митнагдим, что хассидим являются людьми учеными, а хассидим убедились, что митнагдим — Б-гобоязнены.

Это сближение и тесное сотрудничество выдающихся руководителей двух течений положительно сказалось на оздоровлении общей атмосферы во взаимопонимании между хассидим и митнагдим. Во многих местах хассидим и митнагдим сблизились также на семейной почве — переженились между собою.

IX

К тому времени почти полностью исчез тип воинствующего митнагида; во всяком случае враждебность таких митнагдим ограничивалась только скрытой неприязнью. Вторая же группа митнагдим (см. выше гл. IV) стала более активной. Митнагдим этой группы задавали беспристрастные вопросы по принципам хасидизма с искренним, казалось, намерением, без преднамеренного злого умысла. Однако вопросы эти, задаваемые спокойным тоном и, казалось, логично, имели все же целью в какой-то степени опорочить учение хассидут и пути этого учения, отрицательно влиять на их распространение. Все их вопросы и замечания сводились к двум основным моментам: 1) возражения против занятия "тайной" наукой и 2) недоступность этой науки для человеческого разума, трудность ясно понимать вопросы хассидут, что ведет, по их мнению, к неверным представлениям и, следовательно, к вредным результатам.

Слава Б-гу, ни одно из этих возражений не произвело желательного для них впечатления, ибо всегда находились большие знатоки хассидут, которые умело рассеивали всякие сомнения и возражения на этот счет.

Все эти дебаты имели место более полвека тому назад. Тогда задавались вопросы[37] относительно того, необходимо ли изучение хассидут и каковы достоинства жизненного пути по принципам хасидизма. Последние пятьдесят лет показали всем с несомненностью, что без хассидут не обойтись в еврейской жизни. Аналогично этому современные гаоним решительно сопротивлялись изучению мусар в ешиботах. В начале зимы 1895 года мне пришлось присутствовать на собрании ведущих ученых нашего времени, включая многих деканов литовских ешиботов. Был поднят вопрос о преподавании мусара. Из уважения к слову Б-жьему воздерживаюсь приводить здесь имена противников включения мусара в программу занятий ешиботов и их резкие мотивировки.

Опыт показал важность изучения мусара. Это неоспоримый факт, что ешиботы с программой изучения мусара, особенно возглавляемые духовным воспитателем (менаел рухани), выпускают более набожных и Б-гобоязненных воспитанников, чем ешиботы без таковых.

Доказательство упрямая вещь. В предшествовавшем поколении была признана необходимость изучения и проведения на практике принципов мусара; этим добились с Б-жьей помощью воспитания набожных ешиботников. В наши дни мы видим, что изучение хассидут крайне необходимо для большинства ешиботников. С Его помощью близок светлый день, когда все истинно религиозные ешиботы введут у себя изучение и практику хассидут.

X

Касаясь двух вопросов, поставленных в начале приведенного выше письма, мне очень не хотелось бы подробно останавливаться на том, что много раз уже повторено в соответствующих беседах и опубликованных дебатах. Нужно строго порицать тех, которые упорствуют в своих сомнениях и опасениях. Если бы я не был уверен в искренности и набожности того, который поставил передо мною приведенные выше вопросы, я употребил бы здесь более резкие слова осуждения и порицания в адрес корреспондента за его защиту таких вредных делу служения Б-гу идей, о которых горестно сожалеют сейчас в Мире Истинном многие их защитники в прошлом — действительные гаоним и цадиким. Но мне известна искренность задавшего мне эти вопросы и не является для меня тайной, что здесь сказалось влияние его окружения. Его взгляды на хассидут берут свое начало и коренятся во второй группе митнагдим; они ошибочно разделяются набожными и учеными митнагдам вплоть до наших дней, поэтому считаю себя обязанным ответить на эти вопросы хотя бы вкратце.

Первое замечание о том, что публичное обсуждение щепетильных вопросов хассидут может вызвать обвинение в том, что мы — Б-же упаси! — непочтительны к Нему, можно подразделить по сделанным выводам на следующие предложения: 1) не заниматься "тайным", 2) остерегаться общественного мнения, 3) не вызывать противодействия митнагдим и 4) не обсуждать эти вопросы публично.

Надлежащий разбор любого интеллектуального вопроса предусматривает подготовку предложения общего характера, а затем его детализацию.

Первая мицва,[38] данная нам на горе Синай, —- это завет Анохи, "Я есть..." (Шемот, 20:2), мицва о вере. Маймонид пишет: "Основой основ и столпом мудрости (начальные буквы этих слов в оригинале намекают на четырехбуквенное имя Б-жье. Верить должно в Того, Кто выше Природы, а Его управление Израилем сверх-натурально)[39] — это сознавать, что имеется Первопричина, Основа всего сущего, а все, что существует на небесах и на земле и между ними, существует только в силу Его истинного существования."[40]

Я писал уже как-то,[41] что к этой вере необходимо добавить и логическое мышление и понимание; Маймонид говорит сознавать, а не верить. Это выражение указывает, таким образом, что это можно понять и что тот, кто поймет это по мере своих возможностей, будет обладать усиленной верой в Того, Кто выше его понимания. В этом истинный смысл веры.

Завет Анохи был дан всему Израилю в одинаковой для всех степени. Каждый еврей обязан выполнить эту позитивную мицва,2 всякий из нас по мере своих интеллектуальных способностей. Отсюда следует, что тот, кто в состоянии выполнить эту обязанность, но не делает этого, нарушает позитивную мицва. Тот человек, голова которого неспособна понять это, может выполнять свою обязанность в части веры по традиции. Но тот, кто обладает живым умом, не может отделаться одним только пассивным принятием традиционной веры, поскольку это персональная обязанность каждого еврея (сознательная вера, которую требует Маймонид), обязанность, которая не может быть перепоручена кому-либо другому. Тот, кто легкомысленно пренебрегает этой обязанностью, оказывается в положении того, о котором сказано в стихе (Бамидбар, 15:31): "Слово Б-жье презрел он".

Тот, кто отказывается выполнять эту мицва под тем предлогом, что не желает иметь дело с "таинственным", опирается на ломаную трость. Помимо явной ошибочности в корне такого возражения (почему именно он не желает иметь дело с "таинственным"? Кто освободил его от этого?),[42] хассидут не "таинственное", не такое учение, которое выше человеческого ума. Хассидут — понятное, упорядоченное учение подобно другим разработанным наукам. Хассидут объясняет многие "таинственные" вопросы каббалы.

Подробно объяснялось уже неоднократно, что хассидут освещает многое в Писанном и Устном Законе[43] и воодушевляет на выполнение "обязанности сердца",2 которые так же точно определены, как и практические мицвот.[44] Помимо этого, хассидут указывает пути поведения еврея в личной и общественной жизни и отношения между людьми в такой совершенной форме, которая немыслима вне этого учения.

Поверхностное знакомство с хассидут может убедить в том, что разбираемые этим учением вопросы вполне поддаются человеческому понятию и в то же время весьма эффективны в части воздействия на моральные стороны человека. Те же, которые неспособны разбираться в интеллектуальных аспектах хассидут, в состоянии все же понять ту часть этого учения, которая порицает человеческие недостатки и проповедует улучшение моральных качеств адептов хассидут, оказывая глубокое влияние на их религиозное и повседневное поведение в общежитии. Наличие десятков тысяч глубоко набожных людей в каждом поколении является достижением хассидут, — учения, вдохнувшего жизнь в души и сердца их самих и членов их семей.

Эти достижения хассидут общеизвестны. Это учение оказало огромное влияние на многих ученых, развило их врожденные способности и расширило круг их знаний. Менее одаренные адепты почувствовали на себе влияние хассидут в части лучшего понимания Торы и в части воодушевления их при выполнении своих религиозных обязанностей. Даже на совсем простых людей, неспособных постигать великую мудрость Торы, накладывает хассидут свою неизгладимую печать, выражающуюся в проявлении ими любви к Торе, в образе жизни по Торе, в их любви к Израилю и в глубоко укоренившейся непоколебимой вере.

Таким образом, никто не в праве освобождать себя даже от изучения каббалы под предлогом, что "нам дела нет до таинственного", ибо, как может кто-либо возражать против изучения одной из важнейших областей Торы? Особенно абсурдно это возражение в части изучения хассидут.

Изучающие хассидут могут убедиться в том, что это вполне систематизированная дисциплина, поддающаяся пониманию здравому уму и весьма полезная, способствующая выполнению практических и "сердечных" обязанностей еврея, облегчающая понимание им существа Единства Б-жьего, подводящая твердую основу правды Б-жьей под всю его жизненную деятельность. Все четыре пункта первого возражения (стр. 38) совершенно, таким образом, отпадают.

XI

Что касается второго возражения, что смертный человек никогда якобы не будет в состоянии ясно представлять себе все концепции учения хассидут, следует сказать, что, вообще говоря, ссылка на "невозможность постигать" весьма несостоятельна. Тот, кто пытается изучать что-либо, не вправе заявлять с самого начала "не пойму", ибо тогда он никогда не начнет. Человек со средними умственными способностями конечно же не будет в состоянии понимать Талмуд так, как его освоили Раши, Тосфот, Маймонид и Рош.[45] Так что же? Разве это дает право кому-либо отказаться от попыток понимать Талмуд в пределах своих возможностей? Нет нужды распространяться на этот счет, — вопрос совершенно ясен. Это безответственное возражение против занятия изучением хассидут совершенно несостоятельно, не говоря уже о том огромном вреде, который оно может нанести малоискушенному последователю такой "теории". С таким же сомнительным правом можно заявить: "Я никогда не достигну ведь степени мудрости царя Соломона, зачем же мне вообще заниматься науками?".

Конечно, хассидут особенно глубокое учение, имеющее дело с неосязаемыми деликатными концепциями. Разбираемые в хасидизме вопросы нематериального, абстрактного характера; даже иллюстрации, примеры и объяснения выше сферы ощущаемого, чувственного восприятия. Некоторые из них не поддаются пониманию в общепринятом смысле человеческого постигания.

В хасидизме, как и в Открытой Торе,[46] имеются различные градации доступности. Помимо этого, хассидут имеет свой собственный ПаРДеС, т. е. четыре степени понимания: в буквальном смысле, подразумеваемое, поучения (мораль) и скрытый, тайный смысл.[47]

Открытая Тора в общем включает: 1) теоретическую часть, касающуюся отдельных мицвот во всех их деталях, и 2) Тору как таковую, как Б-жью Тору, в той ее части, которая не имеет практического приложения. Хассидут, "Внутренняя Тора", также имеет две характеристики:

1) Хассидут толкует законы, изложенные в Открытой Торе, по их "внутреннему" смыслу, разбирает каждую тему и закон по существу. Поэтому хассидут называется "Внутренней Торой", — это внутренний смысл Открытой Торы.

2) Хассидут имеет свою особую область изучения, занимается систематическим освещением таких вопросов, как цель нисхождения человеческой души в тело, что такое служение Б-гу и т. д.

В деле изучения Талмуда мы видим, что легче овладеть сложным, трудным разбором закона практического характера, чем менее сложным чисто теоретическим вопросом. Дело в том, что в первом случае мы имеем дело с чем-то ощутимым, доступным нашему пониманию; закон, даже связанный с очень сложной аргументацией, имеет осязаемые ассоциации, которыми он может быть "схвачен" и осмыслен. Теоретический же вопрос, который сам по себе может быть не столь сложным, лишен все же таких ощутимых ассоциаций и поэтому менее доступен.

Наиболее трудные теоретические вопросы, встречающиеся в Талмуде, касаются ли они ритуальной чистоты, жертвоприношений, гражданского права или законов о праздниках, по самому существу обсуждаемых там тем представляют собою ощутимые ассоциации. Мы знакомы с физическим существом того, о чем идет речь в данном случае. Когда же хассидут обсуждает эти самые вопросы по-своему с применением собственной терминологии, тогда само существо разбираемых тем не всегда и не до конца нам ясно. В Открытом Законе, где об'екты суждений ощутимы, мы можем постигать детализованный, хотя и сложный закон; в хассидуте же, где разбираются вопросы, носящие абстрактный характер, лишенные ощутимых ассоциаций, эти вопросы понимать значительно труднее.

XII

Попытаемся рассмотреть один талмудический закон в свете учения хассидут, а именно — закон о нега, болезни, дающей повод подозревать проказу.[48]

Моральные атрибуты или эмоции (хесед, гевура и т. д.)[49] ниже интеллекта и происходят от интеллекта, который в свою очередь состоит из хохма и бина, причем хохма предшествует и выше бина. Когда бина превосходит и заслоняет собою хохма, тогда получающиеся при этом атрибуты — это нега, нечто противоположное онег[50] (услада, блаженство) .

Под влиянием элемента интеллекта более высокой степени — хохма создается взаимодействие между атрибутами; они действуют так сказать кооперативно. Они модифицированы по сравнению с тем состоянием, когда они действуют без "противовеса". Гевура смягчается атрибутом хесед, образуя сложный атрибут хесед шебигвура (Доброта в Суровости). То же самое происходит и в обратном порядке. Когда такое влияние свыше отсутствует, тогда каждый атрибут остается при своем особенном характере, без модификации, и действует независимо, без послаблений и уступок другим атрибутам. Атрибуты исключают друг друга и разделены между собою, они не усиливают друг друга и тогда неизбежно получаются нежелательные результаты — нега, болезнь, антитеза онег, услады, блаженства.

Только под воздействием хохма может получиться блаженство. Талмуд[51] описывает лицо рабби Абау сияющим (счастьем) от того, что он открыл нечто новое в учении. "Мудрость человека освещает его лицо" (Коэлет, 8:1) при нахождении новой мысли. Отсутствие хохма приводит к болезни.

Предписанная Торой процедура на случай появления нега указана в Хумаше (Ваикра, 13:2): "Он должен быть приведен к священнику"; большие усилия должны быть приложены, чтобы получилось воздействие хохма свыше.

Еще один пример из области жертвоприношений.[52] "Когда человек принесет из вас жертву Б-гу..." (Ваикра, 1:2). Следовало написать "Когда человек (кто-либо) из вас принесет". Объяснение этого: "Когда человек принесет из вас" (следует заметить, что еврейское слово якрив [принесет] означает также "приблизится"), т. е., когда кто-либо захочет приблизиться к Б-гу, принести "из вас жертву Б-гу...", то первым шагом в этом направлении должно быть из вас, жертвою должны быть вы сами, идеей приближения к Б-гу и пожертвования должны быть ваши собственные возможности и усилия, принесенные в жертву Ему.

Кстати, реб Алтер-Ехиель, лиозненский меламед, рассказал как-то брату моего деда рабби Барух-Шалому,[53] что он обучал Талмуду рабби Дов-Бера (сына рабби Шнеур-Залмана) на высоком уровне (с большой глубиной), когда его ученику было всего десять лет. Реб Алтер-Ехиель спросил своего ученика, как понять приведенный выше стих и объяснить странное расположение в нем слов "из вас". Рабби Дов-Бер ответил: "Когда человек принесет из вас", т. е., когда кто-либо пожертвует Б-гу всего себя, тогда он сам представляет собою "жертву Б-гу" (здесь приведено четырехбуквенное имя Б-жье),2 Который выше природы, наделенной Им временем и протяженностью. Такой человек не обычная жертва имени Б-жьему, Элоким, которое символизирует природу".[54]

В гражданском праве мы находим такой юридический казус: "Двое ухватились за талит, одежду".[55] Талит означает Окружающий Свет,2 искру добра, заключающуюся в материальных вещах. Когда двое ухватились за талит, т. е., когда оба совершают мицва при помощи физического объекта, то они освобождают и очищают ту искру добра, которая находилась как бы в плену внутри этого объекта. Они высвобождают искру из "изгнания" в материи и возвышают саму материю, которая теряет свою врожденную вульгарность, поскольку материальный объект стал инструментом выполнения Б-жественного плана Мироздания.