Теза, Шуя, судьба (стр. 1 )

Виктор Верстаков

Теза, Шуя, судьба

Стихи
* * *

Провинциальность благородна.

Благая родина во мне

от недостатков не свободна –

я вырос в малой стороне.

Там деревенское прервалось,

столичное не привилось,

там с опозданием сбывалось,

что в центре сорок раз сбылось.

Там все воспринималось как-то

чуть-чуть, а все ж со стороны,

не сразу признавались факты

чужих заслуг, чужой вины.

Там рухнула святая вера!

Но и безверия ростки

в песке провинциальных скверов

не прижились как сорняки.

Там колебались "за" и "против",

жизнь разрешить там не смогла

противовес души и плоти,

противовес добра и зла.

Провинциальность беспородна,

но я должник ее всегда

за то, что к жизни всенародной

приник в начальные года.

21 октября 1983.

Вдоль по Тезе

Я терзаюсь, я бушую,

я срываюсь каждый день,

а старинный город Шуя

отражается в воде.

И от сташестиметровой

колокольной высоты

тень прочерчена неровно

через поле и кусты.

А когда-то в этой тени,

в исторической тени,

я то с этими, то с теми

целовался целы дни.

Целовался, обнимался

и, не ведая греха,

среди Тезы занимался

песнопением стиха.

Ах, какие были годы,

ах, какие были дни!

Сколько счастья и свободы

в лодке сплавили они!

Вдоль по Тезе, вдоль по детству,

вдоль по будущей судьбе,

чтоб девчонки по соседству

забывали о себе.

Поцелуи, как хлопушки,

отгремели в тишине.

Постаревшие подружки

разлетелись по стране.

Но опять гребу, как дьявол,

вдоль по Тезе по реке,

церковь слева, церковь справа,

за спиной и вдалеке.

Пусть не стану краеведом,

но не в песнях – наяву

я в четверг перед обедом

до Хотимля доплыву.

Выйду на берег в Хотимле,

матерясь на водоем,

ведь хотим мы, не хотим ли, -

все мы в жизни устаем.

На щеках моих щетина,

на ладонях волдыри:

я ж не с Любой, не с Ириной –

с Тезой жил, черт побери!

1986.

На чердаке

Среди подсвечников погнутых,

ботинок рваных и калош,

резиновых дырявых уток,

труб самоварных,

бурых кож,

среди чердачного содома,

где черту ногу не сберечь,

смотрел обложкою знакомой

учебник мой

"Родная речь".

Поднял, перелистнул страницу,

улыбки грустной не тая.

Читал – не мог остановиться,

не мог остановиться я.

Закат развесил алый полог

над пыльной дверью на чердак.

"Родная речь". Вторая школа.

К познанью слова первый шаг.

1970.

Учитель

Преподавал земной простор,

тревожил наши души,

и каблуки до пяток стер

на острых гранях суши.

Откроет дверь,

войдет бочком,

протаскивая глобус.

Вплывает шар земной, влеком

за ось, что вставлена торчком

в арктическую область.

А география как раз

предмет весьма понятный:

своя Камчатка есть у нас,

и полюса, и пятна,

есть даже свой абориген –

заядлый второгодник.

Мы – целый мир. И что взамен

предложат нам сегодня?

А он, учитель, шар земной

перед собою ставил

и укрощал нас тишиной

вне всяких школьных правил.

Затем он отходил к стене

и говорил сердито:

-  Ну, кто опять объявит мне,

что вся Земля открыта? -

Потом он вызывал к доске

смущенную Камчатку,

поглаживая на руке

протезную перчатку.

Грустя, абориген бубнил,

взахлеб отличник шпарил

про то, что мутен Верхний Нил

и нет житья в Сахаре.

Учитель их не прерывал,

вносил в журнал отметки.

Он всю войну провоевал

во фронтовой разведке.

Он землю открывал в бою,

своею кровью метил,

за географию свою

своей рукой ответил.

1984.

* * *

В Дунилово хорошая река.

Я жил в палатке.

Лет мне было мало.

А за рекой,

некаменно легка,

церквушка золотым крестом сверкала.

Районный смотр

туристов школьных лет.

Серьезный парень, а попал в туристы.

В палатках спали мы,

как на земле,

и девочки к нам прижимались чисто.

Брезент к утру

тепла не сбережет,

и не согреет близость тел безгрешных:

впервые принужден идти в поход,

я выхожу один на побережье.

Безветренно,

прохладно

и светло,

журчит река меж берегов пологих.

Старинное красивое село

в тумане группируется к дороге.

И за рекой, за ивами, вдали,

одна в полях, убогая церквушка

в тумане не касается земли,

как плотской страсти

не коснулись души.

1969.

Провинциальные спортсмены

Бредем, словно Каины,

на танцы по городу.

В меру неприкаянные,

в меру модные.

Била нас, щурясь,

в детстве шпана

с Северных улиц, -

бита она.

Мамы таскали

за уши нас, -

видно, устали

мамы сейчас.

А танцплощадка –

бетон и бетон.

Хрипло и гадко

визжит саксофон.

Не задираемся,

возраст не тот.

Просто шатаемся

взад и вперед.

Девочки-школьницы

смотрят и ждут.

Может быть, молятся,

может, клянут.

Болельщики с горечью

дышат в плечо:

- Как же вы, сволочи,

столько очков?.. –

…Бился до одури

таллинский мяч…

- Продали, продали,

продали матч! –

Вспыхнули искрами

злые глаза:

зря, что ли, втиснута

юность в спортзал?

Вновь, отрешенные,

входим в мечту –

ставим в заслоны,

рвемся к щиту.

Жестикулируем.

Жизнь – это бой!

- Ладно. Я к Ире…

- К Томке…

- К любой…

1968.

* * *

В кинотеатре, в "красном" зале,

какие фильмы не крути,

мы на последний ряд влезали,

спортсмены с грешными глазами,

перворазрядники почти.

Не то, чтоб очень хулиганя –

общественный порядок свят, -

Теснее головы сдвигали,

и хохотал последний ряд.

Над чем смеялись до упаду?

В тех анекдотах не найти

Ни юмора, ни просто лада.

А может, так нам было надо –

уставшим, взмыленным почти?

Дорожки городского парка,

весенний кросс, осенний кросс,

занять позицию со старта…

О, Господи! И все всерьез!

И на последних душных метрах,

когда вокруг орут: - Терпи! –

на известковую разметку

ты должен первым наступить.

В провинциальном, захолустном,

родном до боли городке

мы были с бегом как с искусством

уже почти накоротке.

Девчонки возле стадионов

гуляли, словно невзначай.

…А фильмы – лучше про шпионов,

чтоб, отсмеявшись, не скучать.

23 октября 1973.

Школа

В гору вскарабкавшись от реки,

школа стоит прочно,

и на высокие потолки

фары глядят ночью.

Старая школа, три этажа.

Сложенный из тетрадки,

мой самолет, из окна кружа,

падал во двор на грядки.

Белые птицы, давние дни,

пыльный в шкафу глобус.

По потолку заскользили огни.

Это прошел автобус.

1976.

В подъезде

Во времена советсткие,

во времена серьезные

ласки бывали детскими,

прощания – все же поздними.

Возле перил поломанных,

против разбитой форточки

в сумраке заколдованном

чуть проступают черточки.

- Ведь, - говорит, - не дура я,

все понимаю, миленький:

я для тебя некультурная,

нет ни одной извилинки.

Если б с другою девушкой, -

ты бы сейчас расписывал

всякие мысли. Где уж нам

с нашими глупыми мыслями!

- Что, - говорит, - улыбаешься?

И убери-ка рученьки.

Ты во мне ошибаешься,

глупый мой, необученный. –

Господи, все забудется,

уже позабылось многое…

…Счастливый, бегу по улице,

опухшие губы трогаю.

6 апреля 1994.

* * *

В Шуе вечером делать нечего.

Пьянству бой!

Из кармана мы да по рваному

и – в запой.

А в запое жизнь: хочешь спать ложись,

хочешь пой.

Мы по маленькой с Бобом; с Аликом –

по второй.

Алик – с Бельцами: мол, там дельце есть, -

в телефон.

Боря молвил мне: - Может, вздрогнули? –

Я - как он.

Тут по случаю да шипучее

из горла.

Боб уж все допил, но Альберт звонил:

мол, дела.

И без лишних слов мы пошли в "Павлов",

Я и Боб.

А в "Павлове" свет, и кого там нет –

аж озноб.

Боб - он к девице: мол, к вам дельце есть,

я, мол, Боб! –

Не походим ли под мелодию,

вместе чтоб?

Знать, согласная дева красная:

С лавки прыг.

Бобу вечером делать есть чего,

Боб достиг.

Я один хожу, про себя твержу:

Пьянству бой!

…Вот бы заново да по рваному

и – в запой…

1971.

* * *

Я был юродивым в те годы.

Но, не имея дара слез,

земную тленную свободу

еще воспринимал всерьез.

В рубахе черного нейлона

ходил по городу зимой

и объяснялся исступленно

в любви Истории самой.

Друзья меня не понимали,

я был беспечен и жесток,

юродствуя в спортивном зале

с алтарной нишей на восток.

Юродствовал за партой в школе,

на танцплощадке, на катке, -

пока слеза святой неволи

не покатилась по щеке…

30 октября 1995.

Без нас

Без нас река не обмелеет,

останется прозрачною,

и на скамьях в густой аллее

другие пары спрячутся.

Не нам в ларечке у горсада

ответит красна девица,

что кроме сока-лимонада

напитков не имеется.

Без нас не грянет гром небесный,

не натворится глупостей.

И будут петь ребята песни,

как мы певали в юности.

И у реки на стадионе,

в загаре, будто в панцире,

рванут мальчишки, словно кони,

по нашей по дистанции.

Без нас навряд ли станет хуже,

и город будет строиться.

…А все же мы чуть-чуть потужим,

чуть-чуть побеспокоимся…

1970.

Сюжет

Так и не стал я мастером сюжета,

завязок, увлекательных интриг.

Я вспоминаю: город Шуя, лето

и школа, где я средний ученик.

У берегов обрывистых горсада

плыву на лодке, взятой напрокат.

И если мне чего от жизни надо -

так это повстречать своих ребят.

Мы наши лодки вытащим на берег,

чтоб их не унесло шальной волной,

потреплемся, послушаем, поверим,

позвякаем гитарною струной.

Босые, погоняем мяч футбольный -

как хороша, как радостна земля!

А во второй, довольно средней школе

уже дивятся нам учителя…

1972.

* * *

Любимые дети Державы,

мы жили от бед вдалеке,

считая великим по праву

свой город на Тезе-реке.

Фабричные окна сияли,

гулял и работал народ,

мячи громыхали в спортзале,

в Клещевку ходил теплоход,

ансамбли играли в горпарке,

и в "Павловском", и у "Креста",

в театре мы по контрмарке

порой добывали места.

Нет, мы не считали столицу

далекой, чужой стороной:

в Москву уезжали учиться,

спеша возвратиться домой.

Зачем это все вспоминаю

и душу свою бережу?..

- Прости нас, Держава родная,

прости меня, Шуя, - твержу.

15 мая 2000.

Первый огонь

Сумрак актового зала.

Школьница, дитя…

Все наивностью предстало

тридцать лет спустя.

Но ведь было излученье,

исходящий свет,

сохранившие значенье

через тридцать лет.

Я же темным перед нею

выглядел, увы,

обжигаясь, цепенея

с ног до головы.

Но пока она горела

внутренним огнем,

я душою да и телом

закалялся в нем.

Почему она светила

и сияла – мне?

И кого она любила

в странном том огне?..

11 апреля 2000.

* * *

Горели окна за рекою,

играла музыка в саду.

С красивой девушкой какою

я разговаривал в бреду.

Еще ни горя, ни отрады,

ни седины и ни войны.

Она – вся жизнь. Другой не надо.

Мы разлучиться не должны.

Но мы, конечно, разлучились.

Погасли окна за рекой,

ансамбль в халтуре уличили,

изгнав со сцены городской.

Я не о том, что мы расстались,

и не о том, что жизнь сложна.

Вчера мы снова повстречались –

уже не я и не она.

1983.

Ивановский мединститут

Трамваи в городе Иваново

меня укачивали, пьяного,

будили скрежетом у Меда.

Зачем я пью? Куда я еду?

В окошках, как резные ленточки,

трепещут юные студенточки,

у всех расстегнуты халаты,

и все ни в чем не виноваты.

Закрылась дверь вагона с грохотом.

И мне учиться бы неплохо там, -

влюбился бы в ее подругу,

а уж потом бы спился с круга!

Смотрю в окно сквозь пыль и трещины…

Она ведь мне судьбой обещана,

и с нею мы друг друга оба

всю жизнь любили бы, до гроба.

Трамвай со вздохами и скрипами

ползет к вокзалу между липами.

И скоро поезд на Москву,

где я живу.

28 апреля 1998.

* * *

На Старом Троицком у боковых ворот,

где Теза выгнулась к обрыву,

среди могил я шел в далекий год

с девчонкою, казавшейся красивой.

Простительно по молодости лет

свидание на кладбище назначить,

на старом кладбище, где густ вечерний свет,

где много лет никто уже не плачет.

Как было тихо, грустно и легко

в той зелени, в том горе невесомом

на Старом Троицком, совсем недалеко

от школьных лет, живой родни и дома.

Уже потом ходили у реки,

старательно играли во влюбленных,

еще не зная, как мы далеки

по вечным и оплаканным законам.

1979.

Медведь, я и кукла

Влюбился плюшевый медведь

в пластмассовую куклу.

Линять он стал и стал худеть,

глаза от слез опухли.

- Послушай, братец, не реви, -

я утешал медведя, -

не стоит истинной любви

пластмассовая ведьма. –

Медведь молчал, медведь ворчал,

сосал угрюмо лапу,

и примерял он по ночам

то галстук мой, то шляпу.

Твердил, что он, мол, некрасив,

да и медведь к тому же.

Однажды вдруг заголосил:

- Согласен, - мол, - на дружбу! –

- Послушай, братец, не ори, -

я говорил медведю. –

Давай-ка вещи собери,

с тобою в лес уедем.

Там есть медведицы – ого!

Тотчас развеешь скуку! –

А он в ответ: - Мне никого

не нужно, кроме куклы… -

Свой краткий век холостяком

мой глупый мишка прожил.

Я, на беду свою, знаком

с тобою – куклой тоже.

- Послушай, братец, не реви, -

теперь твердит медведь мне, -

не стоит истинной любви

твоя живая ведьма!

1967.

* * *

Все, что навек переболело,

вдруг новой болью занялось.

Какая там душа и тело! –

был только свет ее волос,

была она как проявленье

еще неведомых начал.

Я узнавал ее по тени,

ни разу взгляда не встречал.

И лишь однажды в поздний вечер

на темном берегу реки

ее фарфоровые плечи

вдруг стали так недалеки.

Не слышал, что она спросила,

став на мгновение земной.

Она была такой красивой,

когда смеялась надо мной!

Вода плескалась осторожно…

С годами помнить все больней,

как поднимал глаза тревожно

и не увидел сердца в ней.

1979.

Золотая медалистка

Все брошу и уеду в Шую,

войду в родную школу вновь

и вспомню давнюю, большую,

неадекватную любовь.

Сам не пойму, зачем приехал…

Стою у школы. Страшно мне

опять без всякого успеха

остаться с ней наедине.

Мы познакомились в средине

60-х звонких лет

вот в этом здании, где ныне

висит ее фотопортрет.

Она была такой отличной

от всех, с кем я имел дела,

и, что уж вовсе непривычно,

она отличницей была.

Как я хотел ее коснуться,

пусть не губами – хоть плечом,

не в силах, впрочем, улыбнуться,

просить не смея ни о чем…

Она на стенде общешкольном

по праву запечатлена:

красивая – аж сердцу больно,

и третий раз разведена.

29 ноября 1996.

* * *

Разве это объяснимо:

темный двор, луна,

и вся жизнь напрасно, мимо,

если не она.

Мне б идти напропалую,

ведь почти близки.

- Дай хоть руку поцелую. –

Не дала руки.

Вот смеется с униброма.

А разведена.

И сидит, наверно, дома

около окна.

Полюбуюсь, помечтаю,

попрощаюсь я.

Медалистка золотая.

Дурочка моя.

2 апреля 1994.

* * *

Я ехал на велосипеде,

дорогой скучной утомлен,

по направлению к Победе –

в окраинный микрорайон.

Дома, деревья, автобаза,

и справа радиозавод,

а слева – я узнал не сразу –

довольно странный пешеход.

В России ведь еще не носят

такие длинные пальто,

презрительно не морщат носик

на громыхнувшие авто.

Почти балетная осанка,

насмешливо холодный взгляд.

Влюбиться б в эту горожанку

лет двадцать пять тому назад!

По тротуару проезжая,

ее невольно изучал.

Самоуверенно чужая.

Таких в Париже я встречал.

И вдруг как будто вспомнил что-то,

еще не сознавая, что:

лицо, повадки, повороты

рук, бедер, плеч, покрой пальто…

Ведь и она одежду шила

себе сама. Всегда сама.

И, помнится, одна решила,

что оба мы сошли с ума;

сказала, что другие планы

быть в нашем возрасте должны,

что мы влюбились слишком рано

и оба попросту смешны.

Она была права безмерно.

Она всегда права во всем.

Я б не узнал ее, наверно,

со мной идущую вдвоем.

7 января 1997.

Дом у моста

Если с площади Фрунзе спускаться к реке,

то, о чем ни мечтай по дороге я,

вновь почувствую холод на левой щеке.

Вот такая физиология.

Не увижу подъездов, они со двора,

да и в окнах запутаюсь видимых,

только будет мне скверно, как будто вчера

привели под окно и обидели.

А девчонка была черезмерно умна,

на нее бы польстились немногие.

Не пощечина – сдуру щека холодна.

Вот такая физиология.

Да и сам я в те годы был слишком не глуп –

аж в блокнотик писал изречения.

Вот, пожалуй, и все. Да ледок ее губ

как остаточное излучение.

1988.

Нашли

Мы ездили по области

июльскою порой

не на четвертой скорости –

на первой и второй.

В деревнях заколоченных

старухи да коты

и козы, у обочины

жующие кусты.

Не новую, привычную

я песню оборву.

Кто в областной,

кто в Вичугу,

а сам-то я? В Москву.

Мы ездили по области,

пылили, где могли.

На самой тихой скорости

мы удочки везли.

В одной реке – не водится,

вторая – заросла.

Машина остановится

и тронет, все дела.

Бензин еще не кончился,

аккумулятор зол.

Но порыбачить хочется,

и батя клев нашел.

Дрожали ошалевшие

от клева поплавки.

В крючки впивались лешие,

русалки и мальки.

Но первые не ловятся –

наука не велит,

а у последних горестный

и несолидный вид.

До темноты рыбачили,

а результат нули.

Но ведь нашли –

прозрачную,

не мертвую нашли.

1976.

Монастырь

Монастырь под куполами

за излучиной реки.

Догорающее пламя

и тепло твоей щеки.

Между сосен, как в палатке,

засиделись у костра.

Все спокойно, все в порядке,

все не хуже, чем вчера.

Мы как будто бы в походе,

если издали глядеть.

Нам открыто, при народе

не положено сидеть.

Этих маленьких трагедий

на Земле не перечесть.

Хорошо, где нет соседей,

хорошо, где сосны есть.

Обещаю, что не буду

говорить с тобой всерьез.

Обещаю, что забуду

неотвеченный вопрос.

Понимаю – не понятно.

Объясняться не хочу.

Может, нам пора обратно?

Предлагаю, не ворчу.

Для чего живу на свете?

Я не знаю, я живу.

Понимаешь, это дети.

Не в романе. Наяву.

Слушай, ссоримся мы что ли?

Мы же ссорились вчера.

Счастья нет. Покой и воля.

Это Пушкин. Мне пора.

Все равно погасло пламя,

Да и сыро над рекой…

…В тот, который с куполами?

Он не женский. Он мужской.

8 ноября 1993.

Плотина на Мардасе

Из веток, и сучьев, и глины

такую громаду сплести!

Стою у бобровой плотины

и глаз не могу отвести.

Мудреная очень работа,

великие слишком труды –

до слез, до соленого пота

среди этой пресной воды.

Инстинкты, рефлексы и гены –

я все понимаю, ей-ей,

но нет ли достойной замены

бобровой судьбе и моей?

Найти бы такое местечко,

чтоб заводь была глубока,

поставить бы хатку и печку…

Нет, печку нельзя – ведь река.

Ну, в общем, поставить бы хатку

в реке, но на самом краю,

ходы прокопать для порядка

и жить бы себе, как в раю.

Не вижу серьезной причины

бояться подобных грехов:

ну, не было б этой плотины,

ну, не было б этих стихов…

14 ноября 1992.

В болоте

Была мелодия нечеткой,

Колола кожу, как игла.

Казалось, с грохотом трещотки

соединился визг стекла.

Мне этой музыки не нужно!

Природа, милость прояви!

В лесном пруду, в болотной луже

лягушки пели о любви.

Шары белесые вздувая,

глаза безумные сведя,

они подругу призывали,

попутно требуя дождя.

На поплавок бросались грудью,

уж тут какие караси!

И все гремели, как орудья,

как барды модные Руси.

1976.

* * *

На Люлехе рыбачу,

стою на берегу,

и ничего не значу

и значить не могу.

Забрасываю леску,

смотрю на поплавок.

Не выражаюсь веско,

не подвожу итог.

Велосипед поодаль

валяется в грязи.

Но я смотрю на воду –

там щуки и язи.

Дрожащими руками

меняю червяка.

Мне скучно с дураками,

мне с умными тоска.

Пуская они в столице

красуются, орут.

А здесь еще плотвицы

хорошие берут…

Ноябрь 1991.

Теза

В зеленую сяду байдарку,

по Тезе родной проплыву,

и на берегу у горпарка

увижу себя наяву.

Пятнадцатилетний, счастливый,

стою, на байдарку смотрю

и девочке, тоже красивой,

про будущее говорю.

Мол, путь впереди не короткий

и много чего вдалеке,

не вечно же плавать на лодке

по маленькой нашей реке.

Я знаю, что стану поэтом

и что завоюю Москву…

А впрочем, когда-нибудь летом

на лодке сюда приплыву…

17 апреля 2000.

Привал

Воздух дрожит и колышется,

искры взлетают во тьму.

Песня хорошая слышится,

жалко, что слов не пойму.

Неторопливым течением,

как ни ленился с утра,

я унесен от свечения

их молодого костра.

Под котелком остывающим

не раздуваю углей.

Я не скучаю пока еще

с Тезою милой моей.

Слушаю песню хорошую,

и среди белого дня

искры взлетают из прошлого

и обгоняют меня.

21 декабря 1993.

* * *

Из Введенья иду с рыбалки,

попуток нету как назло.

И вдруг автобус – шаткий, валкий –

догнал в дороге. Повезло.

Механизаторов из Шуи

обратно в Шую он везет.

В двери автобусной спешу я,

чтоб не задерживать народ.

С опущенным смущенным взглядом

между сидений прохожу.

И вот, рюкзак пристроив рядом,

на окружающих гляжу.

Мне люди нравятся такие –

в спецовках, старых пиджаках,

и сельские, и городские,

с мозольной кожей на руках.

Любуюсь крепкими плечами,

сутуловатыми слегка,

заслушиваюсь их речами,

конечно, не без матерка.

Они почти не обращают

внимания на мой рюкзак,

как бы заранее прощают,

что я приезжий, что рыбак.

Спросили, впрочем, об улове,

я демонстрирую улов,

который явно им не внове

и не заслуживает слов.

Сходя на площади Базарной,

шоферу денежку плачу,

и улыбаюсь благодарно,

и в жизни собственной бездарной

копаться что-то не хочу.

14 апреля 1997.

Кормилец

Володька из Чижово,

мальчишка рыболов.

Скажу о нем два слова,

не жалко будет слов.

Он в пиджаке отцовском,

он в сапогах, - привык.

Он в школе Кузнецовской

не лучший ученик.

А Кузнецово – это

неблизкое село

(в Чижово школы нету,

ему не повезло).

Бредет он утром в школу

вдоль темного леска,

запахивая полы

худого пиджака.

Вот он уже за партой,

вот около доски

указкой тычет в карту,

забыв материки.

А вот бежит из школы

по колее кривой –

голодный и веселый

и сам уже не свой.

Вот жадных глаз не сводит

с далекого пруда.

Вот удочку находит

под ивой, где всегда.

А сухаря кусочек

он с завтрака сберег:

сейчас его размочит,

насадит на крючок…

И если он большого

поймает карася, -

его семья в Чижово

поужинает вся.

1 ноября 1998.

На дальнем пруду

За полем, за скотным навесом,

за домиком сторожевым

есть пруд на окраине леса

с кустарником береговым.

На веловипеде из Шуи

сюда приезжать я люблю

и рыбу, пускай небольшую,

в пруду неудобном ловлю.

Порой слышу телок мычанье

и сторожа кашель вдали,

но странен здесь необычайно

вид неба, воды и земли.

Кусты ли густы черезмерно,

вода ли излишне темна,

в которой небесная сфера

как впадина отражена,

а может, лесные березы,

растущие косо к пруду,

насмешливо шепчут угрозы,

пугливо пророчат беду?

Не знаю. Сижу одиноко

в предчувствии важных тревог

до самого крайнего срока,

пока различим поплавок.

Поймаю последнюю рыбку

случайно, во тьме, наугад.

Зачем совершаю ошибку? –

давно надо ехать назад.

И вдруг – вся вода забурлила!

Плеснула на берег волна!

И водоворот осветила

мелькнувшая в тучах луна!

Там словно бы руки взлетели,

глаза над водою зажглись,

в душе моей робкой и теле

дрожанием отозвались!

Русалки ли, водные звери, -

не знаю и знать не хочу.

- Я верю, я верю, я верю,

спасибо за все, - я шепчу.

28 марта 2000.

* * *

Он чуть за туманом приметен,

но взгляд отвести не могу,

как будто все счастье на свете –

на том берегу.

На том берегу, где орешник,

где тропы глухи и пусты,

под сгнившей травой – сыроежки,

над сочной травою – цветы.

Там нет ни избы, ни селенья,

ни выпивки в узком кругу.

Но если уж встать на колени –

на том берегу.

1988.

Еще о Тезе

От Козловского болота,

где ни леса, ни дорог,

совершает повороты

говорливый ручеек.

И с Межицей, Постней, Паршей

повстречавшись на пути,

он журчит, что он, мол, старше,

он уже река почти.

С ним тягаться бесполезно,

в мире нет ручьев таких!

Все притоки будут Тезой,

он усыновляет их.

Стал ручей и впрямь рекою:

шагом не перешагнешь,

и не запрудишь рукою,

и в корыто не сольешь.

Города, деревни, церкви

поднялись на берегах,

зазвенели лодок цепи,

косы звякнули в лугах.

Потянулись баржи, струги,

пароходы, катера.

Рыбаки со всей округи

над рекой стоят с утра.

…Поворот за поворотом,

мель за отмелью видна:

приключилось злое что-то

с Тезой в наши времена.

Рыбы нет, вода все ниже,

шлюзы прорваны уже.

И молчит река, чтоб выжить

на последнем рубеже.

17 ноября 1996.

Белый катер

Белый катер.

Белый катер!

От причала через волны,

как невеста в белом платье,

рвется к счастью самым полным.

Перепрыгивает мели,

по дуге обходит плесы.

Белый катер, словно мелом

катер драили матросы.

Поднимается на крылья,

отражает грудью волны.

Бог ты мой, и нас любили

самым полным,

самым полным!

В платьях белых, в платьях светлых,

в платьях школьных, в джинсах синих…

Те девчонки с кем-то где-то,

где-то мы теперь с другими.

Я вхожу на белый катер,

я взлетаю над причалом.

Решено. Уеду. Хватит.

Все с начала.

Все с начала!..

Что такое? Разве это

белый катер? Катер – белый?

Или в Шуе мало мела?

Стоп, машина. Дайте света.

Может, мы глупее были –

серый катер резал волны?

Или нас уж разлюбили

самым полным,

самым полным?

Не грусти, дружище катер.

Пусть ты сер, не в этом дело.

В жизни темных красок хватит.

Дайте света!

Больше мела!

1974.

* * *

Вдали от исторических событий

живу, рыбачу, песенки пою,

с годами поневоле знаменитей

в провинциальном становясь краю.

Серьезным литератором считают

меня друзья, соседи и родня,

хотя стихов, конечно, не читают

ни по ночам, ни среди бела дня.

Прощают мне отсутствие машины,

моторной лодки, дорогих снастей

и предпочтенье самогона винам

всех выдержек, процентов и мастей.

Прощают непутевые любови:

мол, ты поэт, тебе оно видней.

(Но все-таки прервут на полуслове,

когда скажу хорошее о ней).

Так в чем исток моей безвинной славы?

Не в том ли, что, родной в родном краю,

юродивый поэт больной державы

живу, рыбачу, песенки пою?

8 апреля 1995.

* * *

Ее осторожные ласки.

Ее вопрошающий взгляд.

И воротничок водолазки

дрожащими пальцами сжат.

Не знает еще, что любима.

Не верит, что любит сама

в сражении неумолимом

смятенной души и ума.

Обнимет, отступит, склонится,

теперь поясок теребя.

Посматривает сквозь ресницы,

боясь и меня, и себя.

На счастье, на жертву, на помощь,

на все что угодно пора!

Но не погубить бы: "А помнишь,

как ты сомневался вчера?"

26 апреля 1994.

Я на речку иду!

Я на речку иду, выбирая окольные улицы.

Перед военкоматом чеканю дурашливо шаг.

Я такой молодой. Мною даже собаки любуются.

В нашем маленьком городе много смышленых собак.

Я корзинку несу – настоящую, грубо плетеную

из распаренной ивы, с потертой на сгибах корой,

на Центральном базаре у бабушки приобретенную.

У друзей и у недругов нету подобной второй.

А в корзинке трусы, полотенце и ласты германские,

я ведь сын офицера, я жил и в немецком краю.

Мне везде хорошо! Я по улице Свердлова странствую,

а на улице Вихрева я под балконом стою.

И за что мне сегодня такое большое везение!

Я на речку пошел с удивительной ношей в руке.

Значит, сильное я произвел на нее впечатление,

если так и застыла, увидев меня вдалеке.

- Ты на речку идешь? – Да, на речку. Когда ты приехала?

Я скучал без тебя. – Неужели и вправду скучал?

Ой, какая смешная корзинка! Наверно, ореховая?

- Нет, из ивы. Ореховых здесь не встречал.

- Знаешь, я провалилась на самом последнем экзамене:

задрожали коленки, задачу решить не смогла…

- Ерунда, через годик-другой подготовишься заново,

вас ведь не призовут, у девчонок попроще дела.

- Ты в солдаты пойдешь? – Нет, на речку. Спускайся немедленно

и айда через лавы, там чище песок и вода.

- Я сейчас не могу, мне белье еще высушить велено.

- Это плохо. А вечером выйдешь на улицу? – Да.-

Я на речку ушел. Я наплавался против течения,

а затем допоздна целовался с девчонкой в саду,

знать не зная тогда, что в судьбе не имеет значения

ничего, кроме слов: "Я на речку иду".

6 апреля 1994.

* * *

Городишко, беседка, скамья,

я-мальчишка, девчонка моя,

возле дома белье на веревке,

поцелуи нежны и неловки,

шепот наш, а взамен соловья

песня пьяная на остановке.

Свет в окне на втором этаже,

где волнуется мама уже,

поливая цветочки в горшочке

очень медленно, поодиночке.

Я ее понимаю в душе,

только как оторваться от дочки?

Вот она застонала слегка,

вот ее повлажнела щека.

Почему она, глупая, плачет?

Ведь мы любим друг друга, и значит

все простится ей наверняка;

прячет взгляд, ну а грудь-то не прячет.

Время за полночь. Я ухожу,

с остановки в окошко гляжу:

там, на тюлевой на занавеске

тень ее обрисована резко,

а потом гаснет свет, и она

остается навеки одна.

28 апреля 1998.

* * *

И лишь потом, когда расстались,

когда поссорились почти, -

увидели, что нам достались

неразделимые пути.

Сквозь завывающие вьюги

кратковременных страстей

воспоминания о друге

слышнее новых новостей.

В них боль, которая все мучит,

но без которой жизнь мертва,

в них суть, которая не учит,

необъяснимостью права.

В них слезы – но не униженья,

а примирения с судьбой,

с противоречием движенья:

мы не расстанемся с тобой.

1983.

* * *

Она меня любила, вроде бы,

была воинственно нежна.

В саду кинотеатра "Родина"

мы целовались допоздна.

Белела грудь в разрезе платьица,

глаза сверкали, как угли.

Я знал, такая не спохватится,

что далеко уже зашли.

Казалось, все по-настоящему

нас возносило в небеса.

Но были и глаза, глядящие

с презреньем через полчаса.

Тут объяснение расхожие

не применимы ни одно.

Мы были попросту похожими.

Такое глупое кино.

16 сентября 1996.

Пыль

На улице Вихрева дом угловой,

и старый балкон над моей головой,

и утренним солнышком освещена

стоит на балконе чужая жена.

Послушайте, это не песня, а быль.

Проедет машина – поднимется пыль,

и женщина снова, как в памятный год,

из жизни моей и с балкона уйдет.

Конечно, я сам был во всем виноват,

конечно, нельзя возвратиться назад.

Но как мы посмели, но как мы смогли

расстаться с любовью в случайной пыли?

Пора здесь дорогу перегородить,

и мне бы пора перестать приходить

на улицу Вихрева к дому тому,

где я ни себя, ни ее не пойму.

4 мая 2000.

В окрестностях Шуи

Старые березы шелестели,

на ветру лохматились стога,

за селом просматривались еле

низкие речные берега.

Видимо, поехали по кругу,

очень уж знакомые места:

через эту рощу, краем луга

и до деревянного моста…

Нет, сегодня здесь не проезжали.

И вчера. И двадцать лет назад.

Просто повторяются детали:

села сплошь над реками стоят.

За рекой сворачиваем к лесу –

там, конечно, комарья хоть плачь,

но у нас грибные интересы

сверх оздоровительных задач.

Надо торопиться – вечереет…

Но нежданно – камень у леска:

"Здесь формировалась батарея

артдивизиона РГК."

В этой-то деревне запропащей!

Ни за что не верится, а все ж

камень ограненый, настоящий,

тяжеленный камень – не качнешь.

Бросили в траву велосипеды,

с нижних строчек счистили налет:

выбиты год горя, год победы,

между ними – сорок третий год.

Значит, это было в сорок третьем.

Давние какие времен.

У фронтовиков седые дети,

в чем порукой наша седина.

Так неужто памятью стареем,

лишь собою заняты пока?..

"Здесь формировалась батарея

артдивизиона РГК."

1983.

Синий платочек

В двадцати километрах от города Южи

в глухоманном пустынном селе

он живет одиноко, поскольку не нужен

никому на спасенной земле.

Обветшала наследственная пятистенка,

окна пыльные искривлены,

отражая в коричнево-красном оттенке

заходящее солнце страны.

Под крыльцом протекают угрюмые воды

безызвестной болотной реки,

вдоль которой весной он выходит к народу,

если мимо плывут рыбаки.

На восток и на запад – болотные топи,

где дорога из бревен гниет.

Он отсюда помочь не успеет Европе

и в Манчжурию не попадет.

Впрочем, как утверждает картавый транзистор,

Запад счастлив и мирен Восток,

как и в сороковых, если б не коммунисты,

получившие ныне урок.

Он сидит на крыльце, он дымит, как на фронте,

самокруткой с дешевой махрой,

он с внезапною болью бормочет: "Не троньте",

и с привычной усмешкой: "Ге-ерой…"

Он удит окуней, он картошку сажает,

он, прищурясь, глядит на восход.

Он служил в разведроте. Он не угрожает –