“Пси”-фактор
или
Военный синдром
пос. Верхнее Дуброво
2001
Пролог
Я резко открыла глаза, встала, спросонок шатаясь, прошла в соседнюю комнату, где на диване спала моя, приехавшая в гости, старшая дочь.
С трудом без очков в темноте разглядела стрелки на будильнике: без десяти четыре или, как говорят военные, три пятьдесят.
Сердце колотилось гулко, где-то в груди, а “под ложечкой” что-то ужасно ныло. Опять замлела левая рука и под левой лопаткой появилась неприятная теплая волна. В висках, перегоняя друг друга, сталкиваясь, пульсировали мысли. Сон пропал, и я вдруг ясно поняла, что больше молчать не могу, это сильнее меня. Надо брать авторучку и тетрадь и, как в детстве, писать, писать, иначе это захлестнет меня.
В детстве я росла спокойным независимым беспроблемным ребенком, мама даже не помнит, чем я болела и болела ли вообще. Вроде бегала, играла, успевая или не успевая, сделать все, что под силу ребенку в том или ином возрасте, делая уроки, готовя еду, доя корову, следя за скотом и огородом. Носилась с братьями и ватагой соседних ребятишек разного возраста и пола, да так, что постепенно управление ватагой перешло ко мне. Училась я хорошо и мать никогда не проверяла дневник, только раз в полгода расписываясь в нем. Со всеми была в равных независимых отношениях, но друзей и подруг задушевных не было. Было ли мне одиноко? Наверное. Тогда я уходила в степь, и сопки или лесопосадки — так называемые у нас — сады. И тогда в голову приходили мысли. Это были рассказы или книги. Фантастика, жизнь и, как сейчас говорят, боевики. И писались в голове, писались предложения, абзацы, главы, целые книги. Они оттачивались долго и упорно, они не хотели уходить. В конце концов, это захлестнуло меня. И я вынуждена была взять в руки тетрадь и авторучку, как только я записывала одну главу, становилось легче, но за ней приходила вторая, третья. Так создалось несколько книг. Хороших или плохих, не знаю. Я отправила их на другой конец страны своей подруге, с которой мы познакомились в деревне у дедушки, учась в четвертом классе, на каникулах. А затем эта дружба осталась на всю жизнь. Мы в последующем встречались раз в 3—5—15 лет. Писали письма, вначале часто, затем реже, где-то раз в год. Вроде ни о чем, коротко, с бодростью, но это значило — там плохо. Ответ был всегда коротким, скупым, без единого слова сочувствия, но это значило: держись, и мы держались. Иногда подруга жалела, что я тогда сожгла те книги, говорила, что они были замечательными, ставила в пример своим детям. А я просто знала, что у них нет будущего, что мне никогда их не напечатать, и сожгла их, как расставание с детством, хотя это были далеко не детские книги.
Так и сейчас, несмотря на тяжелое истощение нервной системы, запредельную усталость, я сегодня поняла, что мозг не освободится, если не писать. И вот в моих руках эта тетрадь и авторучка. Теперь они мои спутники.
Буду писать о том, что уже долгие годы копилось, рвалось и где-то в глубине души созревало. А увидит ли это свет, не знаю. Нужно ли это кому-то? Надеюсь.
Военный синдром
Военный синдром глазами женщины,
никогда не видевшей войны.
Глава 1.
...Итак, без десяти четыре или, как говорят военные, три пятьдесят. Я так говорю только при необходимости.
Кто я? Жена бывшего военного, никогда не участвовавшего в боевых операциях, никогда не бывшая сама на войне, и даже не провожавшая на нее своих сыновей, так как у меня только дочери. Я врач по профессии, обычный сельский участковый врач-терапевт.
Я резко открыла глаза, встала, спросонок шатаясь, прошла в соседнюю комнату, посмотрела на часы: без десяти четыре.
Сердце колотилось гулко, где-то в груди, а под “ложечкой” что-то противно ныло. Опять замлела левая рука и под левой лопаткой появилась неприятная теплая волна. Что-то за последние 2 года это стало появляться все чаще и чаще. А ведь я еще не старая.
В висках, перегоняя друг друга, сталкиваясь, пульсировали мысли. Сон пропал. Но именно он сегодня заставил меня подняться. Он захлестнул меня. Как я во сне кричала, я ударила по лицу этого старого больного человека. Я за гранью истерики кричала ему в лицо горькие жестокие слова на глазах у множества людей и не могла остановиться, осознавая, что за этим криком — смерть. Смерть этого человека, все равно от инфаркта или инсульта. Но смерть. Я врач, который здесь даже не на работе, а просто случайно, хотя у врачей, по мнению многих не может быть выходных. Я врач, который никогда не позволял себе устать, не позволяя себе поднять голос на других, даже, работая за пределами возможного, я знала, что сейчас убиваю этого человека словами и этой пощечиной и не могу остановиться.
Я проснулась. Во сне человек еще не погиб. А я вдруг осознала, что все то, что я только что кричала можно назвать словами “военный синдром”. “Военный синдром” глазами женщины, никогда не видевшей войну”.
Глава 2
В нашей стране много лет не было войны. И детство наше прошло без нее. Но она тайно, змеей проползала в наши души. Это сейчас звучат набатом слова: Карабах, Таджикистан, Чечня.
А тогда было по-другому.
Был Казахстан.
И в одной школе разные классы: русские и казахские. В русских классах могли учиться казахские дети. А порой в классе на 43 человека или на 19 человек насчитывалось до 14 национальностей. Мы могли говорить по-русски. На первое мая шли колонны одетые в разно-национальные костюмы.
Но затем прозвучало: Даманск — 32 человека. И вечером, сидя на полянке возле дома, слышали гул самолетов. Затем короткая тишина. И опять, без объявления причины, гул самолетов в воздухе, и ночью магазины открыты, в них завезены продукты для военных эшелонов, идущих на восток. Днем эшелоны шли без остановок, а ночью останавливались, чтобы получить продукты и воду. Если мы шли из кино, в окнах слышались голоса русских ребят. Вопрос из вагона: “Вы русские?”. На ответ: “Да”,— приказ: “Прекратить разговоры”. Но, когда отправлялся поезд из вагона летели письма и приглушенное: “Отправьте”.
Мы собирали письма и опускали их в почтовый ящик.
Позднее, через много лет, видела фильм, снятый китайским погибшим оператором — проникновение мао-дзедунцев вглубь Казахстана, тех, что из-под Даманска. Джуанашкуль.
В школах Гражданская оборона, военное дело, и не дай бог, придешь без военной формы и галстука.
Старший брат в армии не служил по состоянию здоровья. А вот средний... Документы, помню, составляли долго: судимости, родственники за границей и разговоры взрослых: “Даже татуировки проверили”. Подозрение: “Команда 7”. До сих пор не знаю, что это значит, и подвела ли меня память.
Мать ставила на стол 5 тарелок, клала 5 ложек, мы молча убирали. Хотя знали: мирное время.
Знали, где служит, письма шли регулярно, бодрые, с фотографиями у развернутого знамени полка. Два раза был в России за новобранцами, говорят — это честь за хорошую службу. Как рвалась мать. Но куда? Точно ведь не знаешь. В упор — в ближайший по примерному маршруту военкомат? Наивность матери. Не пустили всей семьей. А потом он и сам вернулся, не ранен.
Альбом с фотографиями любовно отделанный, с калькой внутри. На кальке обычные солдатские рисунки. Теперь я и эти альбомы зову “военный синдром”. Теперь и у моего мужа такой альбом и мои дети его тоже листают и говорят — это было там, это там, а этого зовут так... Таким же альбомом стал и наш семейный альбом.
Брат после возвращения долго не мог есть некоторые блюда, мать старалась готовить то, что он может есть. Иногда воспалялись у него глаза, иногда трескалась кожа на руках, на ногах. Испортилась эмаль на зубах. С полгода, изредка по ночам, стонал, что-то выкрикивал, вздрагивал. Потом это все прошло.
Может мои детские воспоминания наивные, может это детские фантазии или детское восприятие, может они ошибочны. Но так в нас входила война.
Глава 3
Война входила из книг, из киножурналов. Фильм “Такой большой мальчик”. “Ты облизываешь поварешку изнутри, а ты — снаружи”. Опрокинутый суп и слезы. В зале смех. Хочется встать, найти эту сытую рожу и бить.
“Журавушка”. В зале солдаты и местные. На экране девушка бежит, зовет любимого. Выкрик из зала: “Что кричишь, — оттуда не возвращаются”. И отклик: “Кто там? Если б меня так ждали”. А после фильма в темноте ведь нашел же. Мы, дети, ушли сразу — знали, там заслуженные мужские разборки.
Киножурнал. Воспоминания о войне, кинохроники военных лет, рушатся дома. И молодой голос за кадром на фоне красивых возрожденных городов: “Зачем говорите вы нам о войне, мы ведь помним о ней и так, но посмотрите, как мы живем. Прошло столько лет, неужто только и помнить о ней”. И голос: “Затем, чтобы то, что было прошлым, не стало вашим будущим. Мы испытали жизнь голодом, а вы сытостью и не все это испытание выдержали”.
И первое мое стихотворение, написанное в тот вечер.
Зачем говорите вы нам?
(Молодой голос)
Война...
Вы жили в годы войны, ну что же?
Вы счастье нам отстояли тогда.
Зачем же вы нам твердите все то же.
Мы тоже помним об этом всегда.
Война...
Мы знаем: суровыми были годы,
И много гибло тогда людей...
Неужто только и помнить невзгоды
Неужто жить только думой о ней?
(Пожилой голос)
Война...
Давно прошли те страшные годы,
А мы говорим о них вам
Для того, чтобы помнить о них
И не дать вернуться
Тем суровым четырем годам.
...Война...
Какое слово небольшое,
А сколько горя, слез, разлук,
А сколько жизней ушло в былое...
И эта война не стрелы и лук,
Война...
В этом слове грохочут пушки,
И падают где-то сотни людей...
Война...
Это дети не знают игрушки,
А матери ждут своих сыновей...
Война...
Плач детей, седина матерей,
Что сынов своих ждут и поныне.
Уносила война сотни лучших людей.
Мы о них память свято храним и поныне.
Помните
павших
воинов
люди,
Чтоб на землю не лилась кровь.
Чтоб жили счастливо ваши внуки.
Чтоб не оборвалась чья-то жизнь
и любовь.
Пожалуйста, помните!..
Глава 4
А потом я написала книгу про мальчишку военных лет, продолжившим жизнь уже после войны.
И опять стихи...
Цена наград
Сидит на скамейке мальчишка,
Такой же, как сотни других
Лишь только закрыла солдата фуражка
Прядку волос седых.
Он тем от других отличался,
Что в эти мальчишечьи годы
Он форму солдата носил,
Что грудь покрывали награды,
Что строг не по возрасту взгляд,
Что болью глаза отдавали,
Что он молодой солдат.
А люди спешили все мимо,
Прохожий один вдруг спросил:
“Товарищ, в каком магазине
Награды ты эти купил?”
Другой посмотрел на мальчишку,
И голос ему изменил,
Он понял, что немец за эти награды
Большую цену заломил.
“Товарищ, за эти награды
Он цветом волос заплатил.
Товарищ, за эти награды
Сединами он заплатил.
Товарищ, за эти награды
он детством своим заплатил...”
И поняли люди, стоящие рядом,
Что значат награды мальца,
Что в бой отправляясь, тот мальчик не думал
об этих наградах тогда.
Что потом и кровью,
Он землю ту полил,
Что в бой вместе с ротой его подняла,
Что это не мальчик,
Что это уж взрослый,
Что с детством простился уж
Он навсегда.
Что взрослого грузную, тяжкую ношу
На детские плечи взвалил,
Что он не упал,
А прошел с нею прямо,
И эти награды он заслужил.
И поняли люди, стоящие рядом,
Что значат награды бойца,
Что слишком большая
за эти награды
Предложена была цена...
Глава 5
Входила война в наши души и Вьетнамом. Посылками, собираемыми с детства. Но это было там. Хоть и оставило след.
Каждый год в наше казахское село приезжали солдаты — две части: “урожайники” и “танки”. “Урожайники” — те, кто помогал убирать урожай зерна, а “танкисты” — те, кто приезжал на ученье, уж очень удобные холмистые складки для этого были возле нашего села. И никто не задумывался, для чего нужны именно они. Потом это откликнется Афганистаном, Сирией, Йеменем и т. д.
А тогда это вошло в привычку, и никто уже не обращал внимания, что мостки для схода машин и танков, установленные вроде бы временно, уже не убирают даже зимой.
Дети играли, прятались под ними. И однажды игра закончилась трагично. Мальчик выскочил на линию, и маневровым тепловозом отрезало ему правую ногу и правую руку. Он остался жить. Никто не связывал это с военными, и мостки по-прежнему стояли. Это был просто несчастный случай.
Но вот так прорастала война. Нет-нет, да давала о себе знать.
Глава 6
Закончилась школа. Я уехала далеко от дома. На Дальний Восток. Красивый пограничный город, много военных, много военных училищ. Граница. Девчата с ума сходили по военным. Я почему-то была к ним равнодушна, есть и есть, такие как все.
С детства любила дружить с ребятами и в институте считалась своим парнем, но ребята не смели при мне распускаться, хотя я к этому не прикладывала никаких усилий. И вдруг случайная ничего не значащая встреча. И через годы слезы матери: выхожу замуж за пограничника. Китай. Мао-Дзе Дун. Как у нас говорили в шутку — “подожди дочка — может человека найдешь”... Пока жила в городе, то, что граница и не чувствовалась. Только то, что выезд за город по пропускам и везде прописка и паспорт. А так тишина. Город тихий, ночью спокойно и одна из театра бежишь и не страшно. А тут застава.
И уже не кто-то там, а твой муж поднимается по тревоге, и нет на заставе медика. Сигнал тревоги есть, а сигнал “отбой” — нет. И сидишь ждешь, когда позвонит, или сама звонишь. Сколько раз ругал — спи, другие же ничего. Не знаю, я не другие, может и они не спят. Откуда мужьям знать. А он: “Если что — тебя же первую вызовут — ты медик”. И бывало, вызывали, слава богу, только по случайным травмам или болезням. А медикаменты получала в санчасти, в городе, хоть и ни разу не числилась в списках части и в документах стоит — не служила...
Потом долго по дням собирали с мужем сколько же мы были вместе хоть и жили на одной заставе. Насчитали по 1,5 года из каждых пяти лет, если считать от часа до 4—5 часов в день за целый день.
Ничего особого не происходило: служба, как служба, ничего в ней нет. Муж мне ничего не рассказывал, но вдруг награда: “За охрану Государственной границы”. Значит, не зря служил.
Сколько лет прошло. Встречаемся до сих пор с ребятами, служившими с нами тогда, и я вижу, как они рады видеть моего мужа, простого старшину, старшего прапорщика. Значит медаль не зря. Не было за все годы у нас дедовщины, не было сухих продуктов, не было рваного белья.
Пришло время, окончилась подписка. И ушел он из войск. На новом месте не мог плохо работать, ценили его, вскоре получили квартиру, премиальные, награды, почетные грамоты, мне работа, детям садик. Но когда встречались пограничники, шел, хоть покурить, с ними, когда попал в руки журнал “Пограничник” — замолкал, мог сидеть и просто молчать. Смотреть было трудно на него. И мы решили вновь вернуться в войска. Письмо писали вместе. Долго и мучительно обдумывали этот шаг. Ответ пришел примерно через месяц: собирайте документы. И тут тормоз. Каждую бумажку, каждый документ, каждую справку приходилось прямо выбивать. Не раз со мной велась беседа: “Зачем? Почему? Как им объяснить, что он везде будет хорошо работать, но это не его. Предлагали все: учебу, должности, высшее образование, выбор работы. Но ведь не пограничник, и даже не офицер, а именно старшина заставы. Полтора года ушло на сбор документов.
Он лишился всего: спокойной жизни, квартиры, северных надбавок, льгот. И опять заставы. Опять служба.
Участки границ были спокойными, сильно нас не кидали, рядом обязательно село: мне работа, детям садик, школа.
Но менялись поколения, приходили другие ребята, другие офицеры, другие понятия о жизни.
Пришло время Карабаха.
Мне повезло, нас минул “афганский ветер” и холодная война — сказали, такие как он, нужны и своей стране, минул Карабах и Чечня.
Из “Афгана” возвращались офицеры и вновь, уже добровольно кто там был шли по второму, а кто и по третьему кругу.
Кто пил, а кто не пил даже пиво, кто потерял жену — не дождалась, а у кого на глазах убили в горах и жену, и дочь из огнемета, кто ранен. Кто с орденами, но без документов на них, кто с документами на ордена, но без орденов.
Привозили кассеты с песнями чемоданами, но не слушали их, кроме как раз в год, в определенные дни, и песня “груз-2000”. Приходили и на протезах, но оставались служить, или уходили из войск не в силах отправлять “необстрелянных” ребят туда, а кто наоборот старался остаться, чтобы быстрей научить их воевать.
Кто не имел ничего, а кто и в тылу переезжал с места на место, еще месяцами увозил с собой что-то машинами. Я говорю не только про свой род войск, но и про другие, т. к. видеть приходилось всякое. Иногда муж приходил домой сам не свой и просил накрыть стол, обычно в такие дни он приходил не один.
Значит опять кто-то из солдат или офицеров “не сберег свою честь” или не выдержал, были случаи и самоубийства, правда не на нашей заставе, а в отряде или уже “на гражданке”.
Карабах. О нем не говорили много, даже те, кто там был. Трудно было узнать правду. До сих пор не могут точно сказать, о ком говорили за спиной, что сквозь двойной сцепленный строй пронесла на руках детей на вертолет, чтоб вывезти из Карабаха.
Правда или нет, не говорилось.
Глава 7
Камбоджа
Девушка-офицер вызванная в военкомат. Контракт. Хвала льготам. Отдает квартиру государству. Получила от больницы. Квартиры тогда еще не продавали. Квартиру — приеду — получу. Сейчас некому смотреть за ей, продает мебель — приеду — куплю, будут льготы на очередь, будут деньги. А там госпиталь, грязь, грязная вода, бомбежки, налеты 2—3 раза в день и, бывало, тайными проходами приходилось бегать носить носилки до леса и обратно, кода взрываются бомбы и огонь напалма, когда “вертушки”, поднявшись в воздух с твоими ранеными друзьями, разрываются у тебя в глазах. Через 6 месяцев — гепатит, малярия — списали, вывезли.
Итог: ни здоровья, ни денег, ни квартиры, ни мебели, ни льгот — в военных операциях не участвовала — работала в госпитале, а госпиталь считается тылом.
Глава 8
Парнишка вышел из Афгана, девушка не дождалась. Дом 98% износа. Ночью вскакивает, кричит, рвется в бой. Но контракт по пункту. А, и вот он “в списках части не значится”. А значит, в военных операциях не участвовал.
Женщина на острове. Беременность 6,5 месяцев. Схватки. Вертолет садится на лед. На санях к нему — быстрее, быстрее. Вертолет взлетел. Сани ушли под лед. Роды в вертолете. Ребенок умер через сутки.
Шуга по реке. Здесь застава, а вон там — город. Совсем рядом, рукой подать. Но детям не скажешь, что подождите. И вот в твоих руках бьется и горит жаром 39—40 градусов маленькое тельце, судорога, другая, лекарств нет. И губки синие и уже не слышно маленького сердечка. Рот-в-рот, массаж, рот-в-рот. А в трубке холодное: “Уточните название поселка, есть ли где сесть вертолету”. Что делать? Отвечать? Или массаж?.. Кто-то за спиной что-то кричит в трубку, кто-то все же пытается докричаться до тех холодных сердец, а ты делаешь и делаешь и уже не ощущаешь ни времени и что там за спиной.
Сколько времени прошло? 15—20—40 минут. Кто-то кричит: “Еще”. Затем кто-то пытается оторвать”. “Хватит”. А ты не веришь, вдруг прилетят. А губки уже холодные. А там за стеной, второй ребенок уже синий, уже заострилось лицо, но еще дышит. “Гоните, погибнет”. И этого вырывают из рук, дает второго машину 45 километров. Привезли, поздно... Нет, не поздно, еще едва уловимо дыхание. И бой до последнего. 32 дня. Жива! Жива!!!
А санавиация так и не приехала.
Глава 9
Ночь. Стук в дверь. Дрожит стена. Привычная фуражка солдата: “Васе плохо”, привычно вскочила, сумку в руки — бегом. Влетаешь в квартиру, и ужас охватывает тебя. Мысль: “Поздно”. Еще ни мать, ни отец не знают, а на улице —38 градусов, снег, метель. Бросаешь через плечо: “Скорую”. А до скорой 12 километров — 1 машина на район. А в сумке примитив: анальгин, димедрол, кордиамин и эуфиллин. До приезда “скорой” дотянули. В районе жив трое суток. Мать уже давно приступила к работе, каждый день звоню о состоянии здоровья. А через трое суток на звонок, как он,— ответ: “Его уже нет”.
И потом всю жизнь боль — что еще можно было сделать? И ищешь, ищешь в себе вину, и нет себе оправданья. И нет страшнее собственного суда.
Глава 10
Река, лед, торосы. Город, вот он рядом, чего там шагать? Какой-то километр. Но два раза в день этот маршрут, по торосам, порой лед трещит под ногами, и в мороз, и в метель, и даже, когда лед всего 5 сантиметров.
Туда еще ничего, а обратно? Идешь, а навстречу медленно движется луч прожектора и вот полоснул по глазам. Проморгался, шаг, другой и вот уже луч идет обратно, и опять по глазам. А там уже и потерялась тропинка и ты идешь напрямик по торосам, благо не заблудишься — прожектор-то вот он. Но вот под ногой хрустнула кромка тороса, и ты уже летишь на лед. На этот же острый край, быстрее руку вперед и резкая боль в запястье, слезы из глаз, но тихая радость — ценный груз в 108 сантиметров в обхвате опять спасен. А он уже в благодарность шевелится, и теплая волна проходит по телу. Теперь погладим его, успокоим и опять дальше. А наутро, опять на лед — опять в город, в ночь. Секунду постоять на берегу, удержать слезы внутри себя в предчувствии боли, ведь сейчас опять упаду и опять будет боль в запястье.
Так потом и осталось в душе на всю жизнь не сама боль, а это щемящее ее предчувствие, страх перед ней.
А весной, когда оплывы уже с обеих сторон реки и брести по воде и вот кромка льда обламывается и ты уже по пояс в воде. Прибегаешь в институт, а друзья уже с поста выпросили спирту, растерли, влили внутрь и сидишь в другом конце ряда, чтобы преподаватель не слышал запаха.
А потом сдаешь экзамен и в ночь в аэропорт, последним автобусом —утром самолет. Сидеть трудно, живот большой, спину ломит. 7 часов ожиданья, 2 часа лету и быстрее, быстрее автобусом в госпиталь успеть. Обивать пороги, чтобы пустили. Ну, вот разрешили зайти на территорию. Народу: свидания только по субботам и воскресеньям с 10 до 12, в промежутках между процедурами. Ни присесть, ни обняться, народу много. И вот идешь, рука в руке, говоришь о пустяках, а руки говорят другое, в голове гудит, но вот свидание окончено и ты идешь в гостиницу, если там есть места. Завтра еще 2 часа. А потом опять разлука. А дома жены офицеров, каждая со своим характером. И ты порой среди них никто. Ведь твой муж только прапорщик, а их офицеры.
А свидания во время шуги. Через другие посты, 180 километров попутными машинами с пересадками. Ближайший автобус в 18 километрах. А утром вновь быть в институте.
Но вот и роды. Звонок: “Вышлите скорую помощь на набережную, везем катером”. “Набережная не адрес” — сухой ответ. И вот из отряда едет машина, а катер везет женщину. Как ценный груз передали ее друг другу офицеры в зеленых погонах, не на руках, но не менее заботливо, пока муж в госпитале.
Новогодние вечера. Дети клеят игрушки, старшие рисуют стенгазеты, составляют сценарий, но знают, потом будет что-то неожиданное.
Снегурочка всегда большая, с большой грудью и в короткой юбке. Дед Мороз всегда маленький, в длинном костюме.
Так и ночевали эти, сшитые когда-то костюмы с нами, порой менялась их форма, обновлялись, подгонялись, но так и остались теплой памятью в груди.
А затем салют и застолье у кого-нибудь из офицеров. А наши дети в нашей квартире за нянек для всех других. Как же — старшие.
И в их судьбу вошло: “Так точно”, “никак нет”, “не положено”, “папа спит”, “ты дочь пограничника”.
И первые фразы детей: “Папа работает на атаве”. “Дядя солдатик, здъясте, позовите позалуста папу папосика, товалища сташину, ням-ням надо”. И засыпает, не дождавшись папы, на полу у телефона, ожидая нового звонка от папы. А маме некогда, она в городе учится.
И могилка дочери с пирамидкой и оградкой, сделанными руками солдат.
Глава 11
Случайная встреча у друзей.
Глаза незнакомого парня напротив, узнавшего, что я с границы. А потом мы сидим на кухне, и он курит. Я сижу и держу фужер, но пить не могу, он не пьет вообще — не может. Долго молчит и короткими фразами: “А моих, у меня на глазах, там на Памире, прямо на тропе из огнемета: и дочь, и жену...” И молчание. А что говорить, и так ясно, с тех пор — холостой, а кольцо на правой руке.
Сколько лиц у войны.
Глава 12
Эти встречи на 28 мая на площадях городов в самом центре России. Это встречи на вокзалах и в аэропортах, когда, увидев мелькнувшие в толпе зеленые погоны или камуфляж, мужчина вдруг хватается за папиросы и бежит покурить и фраза: “Ты с какого отряда?” И доверчиво протягивающая ручонки моя десятимесячная дочурка незнакомому человеку с зелеными погонами. И слова над альбомом через 20—25 лет: “А помнишь?..” “А где этот?”, “А я его видел... там”. И мелькнувшая знакомая фамилия в журнале “Пограничник”. Вон он где сейчас”...
Это и китель с фуражкой бережно хранимые в шкафу, доставаемые 27 мая, чтобы почистить, проверить все ли в порядке, примерить, и уже затем одеть на 28 мая.
А потом исчезнуть на целый день на 28 мая. А когда вечером вдруг придут такие же как он, тоскующие ребята и приведут с собой пока еще незнакомых нам, не надо слов — значит свои. И ты идешь, не зная. где он, но идешь каким-то чутьем, находишь в компании других, но уже в “гражданке”, а он в форме и фуражке рядом.
Глава 13
А еще военный синдром входил с болью, когда напротив сидит человек “интернационалист”, а за этим словом: “Венгрия, Чехословакия, Йемен, Сирия, Египет, ЮАР”, а на вопросы — не хочет отвечать, не хочет вспоминать.
Что было такого, о чем не хочешь помнить? Не хочешь трогать? Пойди догадайся.
Глава 14
И вот уже друзья и одноклассники дочери уходят в Чечню, и вот уже вернулся кто-то, а кто-то нет. И ночь за столом уже у нее с вернувшейся, на равных, а наутро уже у нее боль в глазах, за невернувшихся, а кто-то рядом сидит и говорит: “Черти, хоть переводите о чем говорите”... И вот уже она переходит на другую сторону дороги — там мелькнули зеленые погоны — немного пройти рядом.
Это уже их “военный синдром”.
Глава 15
Но есть еще след и от той войны, что закончилась в 45-м. И шумит она военными льготами, под которые кто-то пробирается на вершину.
И все это тяжелым бременем ложится на плечи медицины, обобранной до нитки. Сколько нервов, бумаги, отчетов, чтобы залезать наверх. Трясут отчеты перед каждыми выборами, порой за час-два, хоть бросай прием, но предоставь ту или другую цифру, чтобы выдвинуть очередной лозунг или объявить о своих достижениях или о своей “заботе о народе”.
И след ее — этой войны самым непредсказуемым лицом.
Кто-то тихо жил, так и не нажив богатства, не имея ни шикарной мебели, ни больших квартир, получая свои обычные продукты наравне со всеми по талонам.
И, стесняясь, лишний раз вызвать врача. А когда пришло время умирать, сидя в порванных трико и без носок на больничной кровати, тихо сказал врачу: “Есть костюм — да рукава коротки, есть туфли, но купил давно —ноги раздуло, скрутило — малы. Не хочу, чтоб говорили, что деньги копил, да пусты прилавки в магазинах, не купить мне, и тушенка свиная, желудок не принимает”. И замолчал. И врач пошла в торг.—Выслушали, удивились, восхитились, но дали отказ — не положено. Ни заменить тушенку, ни купить одежду — только умершим. Но дали совет —сходить в военкомат.
Там тоже выслушали, послали из кабинета в кабинет, затем все собрались у военкома. Опять восхищение — и направили в общество ветеранов, да еще и позвонили: “Помогите, ускорьте”. Председателя общества удалось найти почему-то в кабинете внутри какой-то столовой. Встретил в дверях, с теплотой провел в кабинет, восхищался, обещал помочь, походатайствовать. Прошел месяц, другой. Собрания общества так и не прошло. А человек умер, так и не успев исполнить свое последнее желание — умереть с честью.
...Однажды открывается дверь и заходит пожилой человек: “Доктор, говорят, можно оформить документы, что я инвалид войны”. “Как? А где же вы были 40 лет?”
“Работал, некогда было”.
Выяснилось, в годы войны пуля попала в грудь и упиралась в сонную артерию. Врачи побоялись оперировать, комиссовали. А он пришел домой и пошел работать в горячий цех, и некогда было ходить по врачам и военкоматам. Жена постепенно привыкла. Повернется муж на другой бок, упрется пуля в сонную артерию, он и начинает задыхаться, тихонько перевернет его и опять он дышит. А вот сейчас ушел на пенсию, труднее стало достать лекарства, дороже, да еще кое-какие льготы, решил оформить документы.
Долгое пришлось разыскивать документы, долго проходить обследование, пока не доказали, что да, правда он инвалид войны.
Глава 16
Но были и другие инвалиды. В 16 лет, видя, что война может коснуться и его, пошел он во внутренние войска. Охранял заключенных. Кто знает точную правду спустя столько лет? Говорят, лютый был человек. Не выдержали заключенные и приговорили его к смерти. Сбросили с телеги под колеса. Левую руку он потерял, но остался жив.
Мы, врачи, видя на приеме, можно сказать, богу молились, услышав его голов в коридоре, чтобы пронесло. Знали войдет, нахамит и будет требовать лекарства, которые из-за дефицита выдают на врача по спецраспределению. Все дефициты заберет, а чем других потом почти полгода лечить? А потом и хвастать и торговать ими будет и всех родных снабдит, и место в стационаре выбьет, а уж душу из врача всю вытянет. И слова не смей сказать — сразу жалобы во все концы: заведующему поликлиники, главному врачу, начмеду, в исполком. И тогда на ковер, да не по одному кругу, а то и заметку в газету — обидели. Не один день, неделями отмываться будешь. Не один день прием сорвется. А ему еще и гонорар за статью.
Однажды сижу в кабинете, голос в коридоре. Мысли скачут, хоть бы пронесло. Нет, остановился у дверей. С трудом заканчиваю прием пациента, только он вышел, голос за дверью: “Я участник войны, мне без очереди”. Широко распахивается дверь, и, беременная женщина с большим животом, чья была очередь, не успевает отойти, дверь с силой бьет ее по животу. От боли она вскрикивает и сгибается, схватившись за живот. Выскакиваю в коридор, с помощью других пациентов, усаживаем ее на стул. А он с гордым видом прошел в кабинет, так и не дав ее принять. Не сдержалась я, сказала, что у меня нет желания его принимать, как можно так обращаться с женщиной, да еще и беременной, какой он после этого мужчина”. А пусть она своей п... льготы не зарабатывает”. А не его ли мать-женщина этим же местом родила?
В общем, после его жалобы у заведующего, меня заставили его принять. Ох и вытряс он из меня душу в тот день, а после него еще раз выслушать нотацию у заведующего, потом продолжить прием и не ошибиться ни в диагнозе, ни в лечении, ни в документах других больных, а им ждать все это время врача в коридоре.
Глава 17
Был еще и такой же участник войны. Так же выжимал рецепты, так же мотал нервы всем врачам, выйдя от одного — шел к другому, по кругу. А тут сменились льготы. И из 50% стали 100%. Но как всегда в нашей системе в одной газете напечатали и замолчали, ни тебе приказов, ни инструкций — не дошли они еще по инстанциям. Кучу бумаг надо исписать, чтобы выписать I рецепт, каждый бланк на учете, да в двух или в трех экземплярах, да под расписку, да за кучей печатей, да за получение каждого бланка распишись, да спиши, да зарегистрируй, а потом и отчитайся, а рецепт на 3—4 копейки, например нитроглицерин — 4 копейки, а таблетки от кашля — три. А тут заходит в кабинет и требует таблетки от кашля. Выписываю рецепты, молча ждет, берет, выходит в коридор и через минуту заглядывает, как мол я смею выписывать 50%, когда уже приказ 100%. Нам этот приказ еще не пришел. Достает газету. Читаю. На свой риск выписываю рецепты 100%. Устали от него все. Да и вот он приказ в газете, ничего не поделаешь. А сама думаю плюс-минус выговор — ерунда, по сравнению с его нервотрепкой. К тому времени я была уже на пределе. Ушел.
Через несколько минут зашел к врачу напротив и потребовал пенталгин (22 копейки). Она так же выписала 50%. Какой был у них разговор не знаю. Знаю, что газету он ей не показывал. Может специально, но она ему не изменила рецепт. Так и остался он 50%. Через несколько минут открыл к ней дверь и сказал: “Извините, но я уже опустил письмо в газету (как потом выяснилось, в местную). И когда успел? Заранее что ли приготовил? Благо, что почтовый ящик через дорогу.
В общем разговор у завполиклиникой, у главного врача. Главный врач звонит в область (по междугороднему телефону), там тоже ничего не знают, обещали узнать, позвонили в край, на материк, там тоже обещали узнать. Неделю разбирались, наконец, приказ пришел в край, оттуда в область, издали исходный, позвонили в нашу больницу, затем переслали нам, и только потом, получив исходный наш главный врач знакомит нас с ним, посылает врача извиниться к больному домой (через дорогу). Тому этого мало, требует извинений от заведующего поликлиники и главного врача лично и на дому и через печать. И только получив из газеты гонорар за свое письмо, получив ответ через газету, больной успокоился. Целых 1,5 месяца трясло всю больницу. Столько сил и средств потратила больница на все это, никто не считал. Врач еще около года чувствовала себя плохо, и впервые на ее кардиограмме в 36 лет появились тяжелые изменения.
К сожалению, такие участники войны встречаются не редко. Те, кто не раз получал квартиры и разменивал их для родных или продавал, а деньги пропивал, кто с пьянкой терял семьи, а на старости лет ночевал в подвалах, и их приходилось оформлять в дом инвалидов, а до этого по полгода и более держать на обеспечении в больнице, тех, кто месяцами лежали в больнице, а деньги складывали на сберкнижки, тех кто требует делать то, что врач делать не в праве, и сыпались жалобы и разборки.
Думаю, когда они воевали, о льготах не думали.
Глава 18
И вновь война. И в этой, никому не нужной войне, крушатся молодые души и тела ребят. От кого рожать моим дочерям?
Бесконечная война.
Еду в автобусе. С двух сторон идут контролеры. Едет парнишка в стареньких джинсах с бейсболкой на голове. На вопрос: “Ваш билет”,—протягивает розовую справку инвалида. Грубые оскорбления в ответ, чью-то, мол, справку взял, подает военный билет: “ФСБ”. “Нет такой организации, она с нашим АТП контракт не заключала на бесплатный провоз, мы не обязаны тут всяких возить, напридумывали тут всяких организаций”. В общем, остановили автобус, люди волнуются, опаздывают на поезд, шум — крики, парня пытаются оштрафовать. Пытаюсь им объяснить, доказать, что это пограничник — и слышать не хотят. Сорвал тогда парень кепку с головы и выкрикнул: “Вам и этого мало?”
А там только кожный лоскут пришит, еще костью не прикрыта травма черепа, ранение. Еще парень и паспорт получить не успел, чтобы оформить пенсионное удостоверение. Растянул он руками дверь, откуда только сила взялась, только лоскут напрягся, и выпрыгнул из автобуса, и ушел, шатаясь под грузом несправедливости.
...А потом, сидя у телевизора, смотрю концерт в госпитале: культтурист показывает себя, да девчонки в коротких маечках, шортиках или юбочках, далеко не идеальных фигур и пластики, коряво показывают свои номера и прелести. И ребята на кроватях бледные с впалыми глазами, осунувшиеся, раненые, зачастую с костылями, без тени улыбки на лице и с болью в глазах, скупо и вежливо хлопают. Им, видите ли, булочки в этот день привезли, облаготворили концертом. Им ли видеть эти холеные тела? Кто позволил такой концерт? Думайте, что творите! Лучше бы кровь для них сдали.
Глава 19
...Пришло время и нам уйти из войск. Ехали врозь, за свой счет, нам нужно было срочно по семейным обстоятельствам выехать. Мужу надолго задержали увольнение, да еще затруднен выезд на материк, контейнеров нет и т. д.
И вот ехать пришлось за свой счет, в результате — ни льгот, ни жилья, ни очереди на квартиру, ни шансов или возможности ее получить.
Как сказала главврач: “Вы сюда приехали не пальцем в небо ткнув, где-то живете, приехали тут льготами махать афганцы-заафганцы ср... “В общем, пока границы да заставы, а потом ни угла, ни крыши. Когда же все закончилось и уже вроде бы появился просвет, свой какой-никакой угол, работа и спокойствие, утром не проснулся мой ребенок. И на вопрос почему, я не стала искать причину. Мне все равно было, когда я ее несла через улицу без сознания. Спасли. Нашли болезнь, которой раньше у нее не было. И теперь у меня новая граница. Я часто встаю по ночам, захожу в детскую и слушаю; как дышит мой ребенок. А когда я иду по улице и все мои дети рядом я оглядываюсь на них и знаю, что я счастлива, я знаю, что такое счастье — это когда они живы. И если мой ребенок утром вновь проснется. ...Это мой “военный синдром” и их “военный синдром”. Что пережили они, не видевшие войну, что не проснулись...
Глава 20
И вот сегодня, когда все позади, мне снится сон, как множество снов в моей жизни.
...Госпиталь. Бледные лица ребят, кто сидит, кто лежит, даже в коридорах и в фойе. Я знаю, что я здесь случайно, сегодня я здесь, как частное лицо, знаю, что я в отпуске. Подходит, ко мне инвалид Отечественной войны, вроде бы я его знаю хорошо, как бы из моего поселка, но он не из жизни, из сна. И начинает настаивать, что я должна его положить именно в определенную палату, к определенному врачу. Хватает меня за руку, садится в кресло, я стою рядом, а он возмущается, так как он всегда лежал именно в этой палате, а тут, видите ли, в ней нет для него свободных мест. И я вроде бы обязана, а я в госпитале вообще посторонний человек, не работаю, сходить и добиться его требований. Я вижу, что человек стар, лицо одутловато, тяжело дышит, согласно его возраста и состояния. У нас такие люди в селе лечатся на дому или, в крайнем случае, при ухудшении в стационаре, и им в этом никто не отказывает и медсестра придет и врач. Но рядом «лежат ребята молчаливы», некоторые и с кровью на бинтах, лежат в коридорах. И я вдруг взрываюсь. Впервые в жизни за долгие годы работы врачом, сама пройдя все унижения медицины. Я взрываюсь. Я бью его по лицу один только раз пощечину и выкрикиваю ему в лицо все, что я думаю о нем, о льготах и об этих ребятах, о том парнишке в автобусе и об этой проклятой бесконечной войне со своим же народом. Я знаю, что после этого он умрет от инфаркта, или от инсульта, и что мне после этого уже никогда не быть врачом и впереди разборки и суды, знаю, что у моих детей теперь не будет матери, но я кричу.
Вот и все. Я проснулась. Он еще был жив, там в моем сне.
Шатаясь, добралась до будильника. 3-50.
И я понимаю — это мой “военный синдром”.
И мы все, вся страна больна военным синдромом.
Мы все прорастали войной.
02.02.2000.
