Евдокия Раифовна Варакина, к. ф.н., ПСТГУ (Москва)
ПОЭТИКА РАССКАЗА Т. МИХЕЕВОЙ
«СЛЕДУЮЩАЯ ОСТАНОВКА – НЕБО!»
Аннотация
В статье анализируется двухчастная композиция рассказа Т. Михеевой, благодаря которой в читательском сознании происходит переоценка привычных ценностей и координат бытия, неожиданно поставленных писательницей в новый контекст. Утверждается, что Михеева дважды с помощью «сильных мест» произведения «переворачивает» читательское сознание: финальной фразой повествования, а затем ретроспективным переосмыслением в свете этого финала названия рассказа, создающего катарсический эффект, преодолевающий трагедию.
Ключевые слова: композиция, детская литература, смерть, терроризм, детство, дети, родители, любовь, начало, конец, вечность, небо, рай.
Рассказ известной современной детской писательницы, лауреата нескольких крупных литературных премий («Заветная места», «Международная премия по детской литературе им. » и др.) Тамары Михеевой «Следующая остановка – небо!» еще не становился предметом литературоведческого анализа. Между тем это произведение является ярким образцом «поэтики композиции», за счет которой и достигается эффект его эмоционального воздействия на читателя.
Рассказ четко делится на две части: первая составляет практически весь объем данного произведения (неполных семь страниц), вторая включает в себя всего одно предложение. Рассмотрим эти части подробнее.
Героями рассказа являются школьники – мальчишки и девчонки из одного двора. Этот двор и составляет место действия всех эпизодов – точнее, в нем как в точке пространства пересекаются все сюжетные линии: некоторые герои на протяжении повествования один или несколько раз проходят по двору, другие сидят на лавочке, общаются или играют.
Охарактеризуем кратко содержание каждого из эпизодов (далее – Э), составляющих первую часть:
Э1 – Костя Марецкий, влюбленный в Настену, размышляет, как добиться ее ответного чувства. Активные действия он собирается начать с завтрашнего дня. Из этого эпизода мы узнаем время действия рассказа – 31 августа, последний день перед началом нового учебного года. В момент размышлений Костик проходит по двору и кивает качающимся на качелях братьям Дауровым.
Э2 – братья Дауровы, оказывается, не просто качаются на качелях, а играют в космолет. Правда, директор космодрома не дает разрешения на вылет, хотя этот вылет жизненно необходим – «ведь там, в далеком космосе, так неспокойно, так много всего, что угрожает их прекрасной Земле!» [1, 184 – 185]. Игру прерывает появление одноклассницы Дауровых Зеры, которая привела к ним девочку Марину, которая только переехала в их город и будем теперь учиться в их классе. « попросила ее со всеми ребятами познакомить,– объясняет Зера.– Ну чтобы завтра на линейке ей уже не страшно было» [1, 185].
Э3 – выясняется, что Костик Марецкий – единственный ребенок в семье и, хотя послезавтра ему исполнится уже десять лет, мама относится к нему как к маленькому и даже не работает, чтобы больше времени оставалось на сына: «Мама считает, что Костику необходимо усиленное питание и выглядеть он должен хорошо, а это стирка, глажка, а еще у него музыкальная школа и рисование». Его папа, в свою очередь, имеет свои представления о том, что нужно делать с Костиком: «У папы был свой план: воспитать из сына настоящего пацана, чтобы спортом занимался, а не музыкой, чтобы на рыбалку с ним ездил и костер умел разжечь с одной спички, чтобы не нюня был и не рохля, чтобы обязательно в армию пошел» [1, 186]. В рамках этого своего плана папа предлагает Костику пропустить завтрашний первый школьный день и поехать с ним на рыбалку: «Все равно уроков не будет, велика важность – линейка!» [1, 187]. Но, в продолжение Э1, благодаря хитрости, Костику удается отговорить папу от его идеи: «…перед учителями неудобно. Нехорошо даже: они готовились, репетировали, первоклашек стихи заставили учить…. А если мы все не придем? Представляешь, все уедем на рыбалку, вся наша первая школа. Им же обидно будет» [1, 187].
Э4 – Настена с Сандрой сидят во дворе, мимо них проходит отец Насти, и видно, что он недоволен: «Твой отец не хочет, чтобы мы дружили,– то ли спросил, то ли констатировал факт Сандро» [1, 188]. Но Настену это не пугает.
Далее в эпизоде пересекаются все три сюжетных линии: Сандро говорит Настене, что в нее влюблен Костик (продолжение Э1 и Э3), она отмахивается: «Да знаю я!». Оба героя замолкают, и в эту тишину «врывается» продолжение Э2: «На качелях во дворе мальчишки играли в космонавтов, и один из них, звонкоголосый, то ли Алан Дауров, то ли Пашка со Школьной улицы, рванул скрипучие качели сильно-сильно и закричал на весь Космос: «Следующая остановка – небо!» Сердитый директор космодрома разрешил наконец взлет» [1, 188]. В этот момент Сандро целует Настену в щеку – и они остаются сидеть рядом «и смотреть на звезды и слушать, как скрипучие качели уносили бесстрашных космонавтов в небо» [1, 188].
Далее идет лирический переход от первой части рассказа ко второй. Этот переход начинается с фразы «А наутро им всем надо идти в школу», подчеркивающей важность временной точки «завтра». Однако внимательный читатель уже мог почувствовать, что с этой точкой соотносятся многие важные события четырех эпизодов: завтра для всех героев начинается новый учебный год; завтра Костик собирается начать завоевывать Настену; завтра папа Костика предлагает вместо школы поехать с ним на рыбалку; Зера знакомит Марину с будущими одноклассниками, чтобы завтра новенькой не было страшно. Кроме точки «завтра», для рассказа важна и бескрайняя область «будущее, которое наступит после завтра» – будущее и близкое («ему десять лет послезавтра» [1, 186],– думает Костик; «с новенькой проблем не будет, даже если одного из них с ней за одну парту посадят» [1, 186],– успокаиваются братья Дауровы; «ладно, поедем потом» [1, 187],– соглашается папа перенести рыбалку с первого сентября; «он будет изводить Настену, всячески издеваться, она его возненавидит, а потом полюбит!» [1, 184],– мечтает Костик), и далекое (Костин папа мечтает, чтобы сын обязательно в армию пошел [1, 186]). С этими временными точками связана настойчиво повторяющаяся тема «начала»: для всех героев наступает начало нового учебного года, для Сандро и Настены – начало их отношений, для Марины – начало жизни на новом месте и опять же для всех героев сейчас – самое начало их жизни (Костику почти десять, Настена на два года старше, возраст остальных героев, видимо, примерно такой же).
Распахнутость жизни героев в будущее, переживание текущего настоящего как самого начала жизни, которые настойчиво звучат в эпизодах первой части, вводят в повествование ощущение счастливой и светлой поры детства. Это ощущение не переходит в идиллию, так как сами эпизоды показаны глазами детей, и свои маленькие горести и трудности герои переживают всерьез (Костика не любит Настена, Настин папа не любит Санчо, директор космодрома не дает разрешения на взлет ракеты-качелей, в космосе есть злодеи, которые угрожают Земле, и т. п.). И лишь в переходных фразах автор позволяет себе создать почти сказочную идиллическую картину этого детского мира: «Это было в одном небольшом городе на берегу реки, где лето длится дольше, чем зима, где на улицах растут абрикосовые деревья, где звезды спускаются так низко, что на них можно долететь на качелях…» [1, 189]. И здесь, на «пике» идиллии, следует мощный завершающий аккорд, перечеркивающий, взрывающий весь этот детский мир: «Город назывался Беслан». На этой фразе рассказ обрывается. В этом финальном предложении (как известно из теории литературы, финал – одно из «сильных мест» любого произведения) заложено то продолжение сюжета, которое может быть доступно только «компетентному читателю», сумевшему совместить дату, обозначенную в эпизодах рассказа, и место, названное в финале, и соотнести этот хронотоп с историческим контекстом – 1 сентября 2004 года террористы захватили бесланскую школу, по официальным данным, в ходе теракта погибло более 180 детей. Этих сведений в рассказе нет, перед нами то, что Р. Ингарден назвал семантической неопределенностью: в текст введена информационная лакуна, которую – в данном случае по заложенной подсказке – должен заполнить сам читатель. После этого «заполнения» рассказ Михеевой приобретает трагический смысл: временная точка «завтра», столь настойчиво акцентированная в эпизодах, окажется действительно поворотным моментом в судьбах героев, разделив для родителей время на «до» и «после», потому что послезавтра для их детей, скорее всего, уже не наступит (теме «начала» из первой части противостоит тема «конец», спрятанная, «свернутая» в финальной фразе рассказа). Такой светлый, живой и настоящий мир детства, искусно воспроизведенный писательницей в четырех эпизодах, «завтра» окажется уничтожен.
После эмоционального шока, вызванного этой конкретизацией, у читателя должно включиться рациональное мышление, ставящее трагический «постфинал» рассказа под сомнение: ведь в ходе повествования звучит день и месяц, но не год, в который происходят события. Очевидно, что после теракта такой идиллической атмосферы счастливого детства в городке уже не будет; но вот за год или несколько лет до трагической даты описанные события вполне могли бы происходить.
Что позволяет усомниться в основательности такой «вторичной интерпретации»? На наш взгляд, в пользу «трагической» версии говорит второе сильное место данного произведения – его заглавие. Им стала фраза из детской игры в космическую ракету (Э1, Э2 и Э4), которая в контексте «бесланских событий» приобретает совсем иной смысл: в небо отправятся не космолет-качели – скорее всего, это метафора того, что произойдет завтра с самими героями. Но эта метафора светлая, не отменяющая, а «уточняющая» трагический постфинал: дети не погибнут, они пойдут на небо (оговоримся сразу, что эта фраза является проявлением не религиозной, а обыденно-метафизической картины мира автора, в которой нет места догматическим рассуждениям о различиях мусульманской и христианской религий, к которым, судя по именам, принадлежат герои рассказа, или о том, что в православной традиции ребенок после семи лет уже несет ответственность за свои грехи и потому для своего спасения должен прибегать к таинству исповеди: для автора все мальчишки и девчонки Беслана, независимо от их этнической и конфессиональной принадлежности,– невинно погибшие дети, которые самим фактом своей трагической смерти становятся достойны «неба» как внеконфессионального рая).
Таким образом, за счет поэтики композиции и двух «сильных мест» произведения (финальной фразы и заглавия) автор очень четко выражает свою позицию по отношению к терроризму и детям-жертвам терактов и, более того, «заражает» своими эмоциями читателя, помогая ему пережить как трагическую безысходность внезапной гибели детей, так и – с помощью ретроспективно возникающего катарсиса – веру в то, что они взяты на небо и что добро и свет в конечном счете торжествуют над человеческим злом. При этом в рассказе нет ни одной фразы, выражающей эту авторскую оценку напрямую, и такое отсутствие вербального дидактизма при ощутимости авторской позиции делает данный рассказ особенно интересным с художественной и ценным с духовно-нравственной точки зрения.
Литература
1. Не предавай меня! – М., 2012. – 192 с.
