Семинар "Проблемы адвокатской тайны" (стр. 2 )

Безусловно, необходимо законодательное установление, с тем чтобы правоприменитель на местах четко понимал, что адвокат не может быть допрошен и имеет право отказаться от дачи показаний или не явиться даже по вызову, именно в силу адвокатского иммунитета.

Ю. М. НОВОЛОДСКИЙ

Полностью с вами согласен. Хочется сказать, не ведают, что творят. При случае, знакомым членам Конституционного Суда я выскажу наше справедливое возмущение тем, как быстро меняется их мнение вослед изменениям политическим. До неприличия быстро.

Потому что эта общая тенденция использования адвоката как источника информации усиливается. Пример тому – дело Светланы Поняевой (может быть, кто-то видел телепередачу, может быть, кто-то не знает об этом деле), когда следователи задумали получить компьютерную базу данных этого адвоката. Одно дело нужно расследовать, работу проводить, а тут – взял жесткий диск, и там всё есть по интересующим вопросам, как им кажется. На двери адвоката в офисном центре висит «Адвокат Поняева», так голь-то на выдумки хитра (поделюсь опытом, как теперь следователи делают). Вызывают они оперативника и говорят: представьте мне справку, что в том офисном центре, где мы будем проводить обыск, субъектов уголовно-процессуальной деятельности, в отношении которых применяются специальные правила, нет. Оперативник садится и с грубыми грамматическими ошибками пишет справку: по имеющимся оперативным сведениям, в офисном центре, расположенном там, этих специальных субъектов нет.

Взяв эту справку, следователь идет, невзирая на вывеску «Адвокат», изымает два компьютера и получает незаконный доступ к базе данных, а потом говорят: вывеска была повешена потом, у меня же справка есть.

Почти полгода слушалось дело в Кировском суде и, к счастью, закончилось в нашу пользу, когда эти действия и эти ноу-хау следствия были признаны незаконными. Сейчас еще дело не рассмотрено Городским судом, но, бог даст, и Городской суд явит нам блеск правосудия.

И в завершение нашего выступления хочу привести еще один пример.

В «Новой адвокатской газете» за июнь 2008 года был опубликован очень хороший материал для раздумий на базе американской правоприменительной деятельности. Перед судьей Джеком Томпсоном стоит адвокат Хьюс из Северной Каролины. Напряженнейший момент. Адвокат хочет рассказать суду следующую историю, что две недели назад умер его клиент, который 22 года назад признался ему, адвокату, что совершил двойное убийство, но за это двойное убийство уже 26 лет сидит другой человек. Судья ему говорит: - Адвокат Хьюс, я вас предупреждаю, если вы дадите сейчас показания и разгласите эту адвокатскую тайну, я буду вынужден обратиться в дисциплинарный институт, и будет рассматриваться вопрос о лишении вас статуса адвоката. Адвокат Хьюс говорит: - Да, я это сознаю, но, тем не менее, я сделаю это заявление. И он делает это заявление о том, что 26 лет сидит человек за то убийство, в котором признался ему клиент 22 года назад. При его жизни адвокат понимал, что сообщение этой информации чревато интересам его клиента, и тогда он действительно был бы неправ. Он соблюдал эту адвокатскую тайну, исходя из высших интересов правосудия. Не из этого частного случая, а из высших интересов правосудия. А когда человек умер, уже невозможно навредить его интересам (во всяком случае, можно так образно сказать), хотя, на мой взгляд, можно навредить его родственникам, это может быть как-то связано с имущественным рядом и так далее. Тут ведь нравственная проблема, верно? И, судя по поведению судьи Томпсона, он, не задумываясь, становится на сторону интересов не отдельного человека, незаконно осужденного, а на сторону интересов правосудия.

По другим основаниям, другими способами было проведено расследование этих обстоятельств, и невиновный человек вышел. Но здесь тоже для нас есть два поучительных момента. Заканчивается ли право адвоката, когда уже интересы человека заканчиваются его смертью или написанием какой-то бумаги для следователя? Нет, против этого категорически нужно возражать, немножечко подрывая устои той нормы, где сказано: не может разглашать сведения без согласия. Как бы сама конструкция этой нормы предполагает: ну а по согласию – сам бог велел.

Хотелось бы, чтобы эти мысли мы тоже с вами обсудили в ходе дискуссии.

Еще вопросы есть?

О. В. ДЕРВИЗ

У меня есть вопрос.

Ю. М. НОВОЛОДСКИЙ

Олег Валерианович – руководитель моей стажировки.

О. В. ДЕРВИЗ

Я совершенно согласен с тем, что здесь вами было сказано, но с учетом той тенденции, которая существует на сегодня, какие, вы считаете, есть шансы, и вообще, существуют ли они даже в исчезающее малом количестве, на то, что могут быть внесены какие-то изменения в законодательство в том направлении, о котором вы говорите?

Мне лично при, видимо, продиктованном возрастом пессимизме, кажется, что никаких шансов нет, что они даже не ноль, а величина отрицательная.

Ю. М. НОВОЛОДСКИЙ

Олег Валерианович, мне нравится более оптимистическая точка зрения господина Соловьева: искать управу у наших законодателей или у нашей власти применительно к этому нарастающему безобразию совершенно бессмысленно, поскольку это нарастающее безобразие – плод их скрытых усилий, так удобнее; а апеллировать к Страсбургскому Суду, безусловно, необходимо. Изучение тончайшей практики и обобщение этой практики применительно к адвокатской тайне именно в этом широком понимании, о котором мы сегодня с вами говорим, совершенно необходимо, но мы еще не навели порядок в своем собственном доме. У нас даже нет общего отношения в адвокатской среде. Помнится, один из вице-президентов нашей Палаты рекомендовал нескольким адвокатам, когда их вызывают в суд, идти туда к другим адвокатам и, так сказать, подвергаться непонятно чему, но молчать. Я, правда, на практике проиллюстрировал, что молчание не поможет, будет задано 20 заранее заготовленных вопросов, и будет написано: допрашиваемый отказался отвечать. В этом случае будет считаться, что свидетель по делу был допрошен и не может больше быть адвокатом, поскольку допрошен как свидетель, поэтому ходить категорически не нужно. Нам в своем доме нужно навести порядок и быть принципиальнее с этими вопросами. Нам нечего бояться, за нами стоит сама тысячелетняя мудрость появления на свет этого института.

И я не знаю случая, чтобы кто-то вдруг не помог конкретному адвокату, оказавшемуся на острие, так сказать, этого штыка следственного, на котором его якобы могут доставить и так далее. Я полагаю, нам заранее нужно продумать, какая реакция у нас будет в том случае, если при отсутствии законных оснований произойдет доставление адвоката на допрос. А это может произойти в любой момент, и нам нужно быть готовыми.

В. Ф. СОЛОВЬЕВ

Такие случаи есть.

Ю. М. НОВОЛОДСКИЙ

Да? Но я почему-то о них не знаю.

Всё. Спасибо.

В. Л. ЛЕВЫКИНА

Юрий Михайлович, спасибо большое.

У нас есть еще два доклада, и я думаю, что те примеры, которые приводил Юрий Михайлович и в плане того можно ли разглашать сведения, ставшие известными при выполнении защиты человека после его смерти… и у нас, по-моему, даже такой случай был в практике дисциплинарной комиссии, и немножко иначе он тоже рассматривался. То есть очень много вопросов, на которые мы еще сегодня услышим ответы.

Я хочу обратить внимание на то, что следующие докладчики были, по-моему, год назад в Москве, когда рассматривалась практика по России. И мне кажется, то, каким образом решаются вопросы адвокатской тайны в других регионах, более широкий спектр знаний из практики у них есть. Пожалуйста, подготавливая ваши вопросы, имейте это в виду.

И поэтому позвольте мне сейчас передать микрофон Наталье Михайловне Булгаковой.

Н. М. БУЛГАКОВА

Уважаемые коллеги, меня пригласили выступить, потому что я член Квалификационной комиссии, работающий в этом органе с самого начала его образования. Являясь аккумулятором случаев, связанных, в том числе с вопросами адвокатской тайны и с теми вопросами адвокатской этики, которые непосредственно либо вытекают из этого правила об адвокатской тайне, либо очень тесно и неразрывно с этим правилом связаны, конечно, я приведу вам примеры из практики, без этого нельзя. Но, слушая Юрия Михайловича, слушая вопросы, я немножко перестроила выступление.

Наверное, потому что с адвокатом Новолодским мы пришли в Коллегию одновременно, потому что мы учились у одних и тех же учителей, а, может быть, потому что просто мозги на одну волну настроены, мы с ним, несмотря на наши многолетние, десятилетиями длящиеся споры по разным вопросам, стоим на одной основной и, на мой взгляд, такой платформе, без которой вообще в принципе адвокат не может существовать. А если он не придерживается этих взглядов, он вызывает, у нас, во всяком случае, с Юрием Михайловичем, подозрения в вообще способности быть адвокатом (не юристом, а адвокатом).

Я, так же, как Юрий Михайлович, хочу начать с обращения к римскому праву, но очень коротко, и постараюсь это делать вовсе не для того, чтобы умничать или заставить вас вспоминать какие-то, на первый взгляд, не нужные теории. Ну, действительно, ведь в римском праве был даже специальный термин (и, признаюсь честно, я это недавно нашла, а вовсе не когда учила римское право), который звучит так: Iberia Fides. Два слова, но как они расшифровываются? Особая, высокая степень доверия, которая должна быть на стороне того, кто заключает договор с лицом, с которым он находится в фидуциарных отношениях. Римляне известны своей лапидарностью и выражениями, юристы того времени придумали специальный термин для того, чтобы отграничить просто фидуциарные отношения от тех отношений, которые имеют особую высокую степень доверия. И, конечно, речь идет применительно к нашей сегодняшней теме об отношениях «адвокат и доверитель».

Для меня примером безупречности служения нашему делу из очень многих и любимых нами литературных героев является, конечно, Аттикус Финч из всем известной книги Харпер Ли «Убить пересмешника». А любимой цитатой является: «То, что мы были снесены за сто лет до того, как появились, - не повод, чтобы отказаться от борьбы». Мне кажется, это хороший девиз для любого адвоката. А почему я вспомнила об этом девизе? В связи с пессимизмом одних, оптимизмом других я хочу внести свою долю оптимизма в ту ситуацию, которая сегодня имеется в нашей системе правосудия относительно охраны адвокатской тайны и тех гарантий, которые и государство наше, и Конституция и конвенции международные дают адвокату как раз для того, чтобы обеспечить эту тайну.

Пример. Адвокат нашей Палаты осуществляет деятельность в адвокатском кабинете, арендует помещение, договор аренды продлевался несколько раз, то есть он находится в этом помещении уже не один день и не один год, на этом помещении прикреплена нормальная официальная вывеска, что это адвокатский кабинет, и все документы в порядке. Он представлял интересы одной организации, в отношении которой проводились оперативно-розыскные мероприятия. И оперативники или следователь (не знаю, от кого исходило это решение) решили провести обыск в этом адвокатском кабинете и изъять то, что им хотелось. Они пришли туда с этим обыском, в это время в адвокатском кабинете самого адвоката не было, но была на месте его стажер, которая у него работала официально. Она этим представителям правоохранительных органов представилась, сообщила о том, что это за помещение, представила документы, подтверждающие наличие права адвоката занимать это помещение. Тем не менее, они всё равно обыск провели. Она совершенно грамотно поступила, не отказалась от подписи в протоколе, а сделала всё, что необходимо, внесла в этот протокол свои замечания, сослалась на переданные оперативникам документы, подтверждающие то, что я говорила. А дальше происходит следующее: следователь идет в суд за получением постфактум разрешения на обыск, указывая суду, что обыск был неотложным следственным действием, и он его провел, а теперь идет за получением одобрения, можно так сказать. Суд выносит постановление, не истребовав никаких документов о принадлежности данного помещения. Вообще суд не интересует, кому данное помещение принадлежит, является ли оно жилым или нежилым. Просто адрес, и сведения о том, что в этом помещении могут находиться документы, подтверждающие виновность этой организации. Выносится такое постановление.

Так вот что касается борьбы. Этот адвокат обжалует это постановление. Городской суд это постановление отменяет, и при новом рассмотрении проведение обыска суд счел незаконным, но борьба не останавливается на этом. Адвокат настаивает в соответствующих органах и в соответствующей форме (не буду подробности говорить) на возбуждении дела против следователя, который скрыл от суда принадлежность данного помещения на праве пользования адвокату. Уголовное дело возбуждается, доводится до суда, и этот следователь был осужден.

По-моему, пример, наверное, подтверждающий, что исключения все-таки есть. И я считаю, что недоработка всей правоохранительной системы и судебной системы состоит в том, что судья должна была быть наказана, потому что недопустимо судье выносить постановление по поводу проведения обыска в помещении, не выяснив правового статуса данного помещения.

З. Ж. ГАБРИЕЛЯН

А в каком районе это было, не скажете?

Н. М. БУЛГАКОВА

Я не буду говорить, чтобы не ошибиться. Эти материалы были в Москву отправлены.

Поэтому бороться надо. И говорить о том, что у нас ничего невозможно исправить, нельзя, хотя с учетом достаточной практики я, конечно, знаю и о других примерах.

А что касается собственного опыта и того, как времена меняются, и мы, конечно, меняемся вместе с ними, то хочется думать, что мы-то в своих принципах неизменны. В начале 80-х годов я защищала тогда по 49-ой в Областном суде одного молодого человека, который обвинялся по тогдашней 102-ой (убийство при отягчающих обстоятельствах). Он отрицал свою вину, я там пыталась что-то делать; в какой-то момент прокурор ему заявил (а тогда, как вы, наверное, знаете, по этой статье предусмотрена была смертная казнь в качестве одного из видов наказания): - Правду скажешь – не получишь расстрел. Ты понимаешь, что если ты признаешь вину, тебе расстрела не дадут? Это было сказано в процессе. Я возразила, судья сделал замечание прокурору, но история-то не об этом. История о том, что в этот же день после окончания очередного заседания мы разошлись, а на следующее утро оказалось, что мой подзащитный из помещения временного содержания, которое находилось в подвале (не знаю, как сейчас) Городского и Областного судов на Фонтанке, 16, ушел, сломав фанерную стенку. Получилось так, что он заснул, и в камере был свет погашен (после того, как я оттуда вышла). Меня пустили к нему переговорить, я с ним переговорила, и я была человеком, который последним его видел. После меня ему выключили свет, он заснул, а когда стражники собрали людей из этих камер, чтобы везти в Кресты, про него забыли и уехали без него. Переполох поднялся, когда в накопителе стали пересчитывать, а пересчитывать их стали только через несколько часов (запустили – и сидите). Переполох, приехали… А он проснулся и, извините, захотел в туалет, стал стучать: - Откройте, - ему никто не открыл, он стал стучать в стенки, проломил фанерную стенку и вышел спокойно в коридор Городского суда и был таков. Он, конечно, никуда не собирался убегать, это не тот случай был. Он поехал к своей девушке попрощаться еще раз. Всем было известно, куда он мог поехать, и черед два дня его там и задержали. Но я говорю об адвокатской тайне. Всем было известно, что я была там, и всем было известно, что я последняя, кто вообще его видел. И на следующий день, когда я пришла, и мне говорят: - Не торопись, у вас заседания не будет, он сбежал, - я решила, что это шутка. Но когда пришла в зал, там заседала уже целая комиссия: КГБ, начальники ГУВД, начальник тюрьмы, председатель Областного суда, сам председательствующий, из прокуратуры. Вы понимаете, случай неординарный. И когда я зашла, мне все начали говорить: - Ну что, ты тоже теперь под подозрением? Они шутили. Ты последняя его видела, ты, наверное, знала о его планах…

Ю. М. НОВОЛОДСКИЙ

Принесла гантель, чтобы легче было пробивать.

Н. М. БУЛГАКОВА

Я в ответ на их шутки пошутила, что виноват прокурор, вот он сидит: - Зачем вы его пугали расстрелом? Он испугался и убежал.

Но к чему я всё это рассказываю? Конечно, не для смеха. Я этот случай вспомнила, потому что ни у кого из них не возникло даже намека на желание или на возможность меня о чем-то спрашивать. Даже в мыслях у них не было, что меня можно о чем-то спрашивать. Его взяли, мы продолжили рассматривать дело. Меня никто никуда не вызывал и даже в кулуарах не спрашивал. Более того, я потом его защищала по поводу побега в следующем деле.

Понимаете, менталитет советского времени был таков (может быть, Олег Валерианович меня поправит, и тот советский период был, конечно, особенным - 70-е годы), что ни у кого и в мыслях не было, что адвоката можно допрашивать по поводу чего-то, касающегося его подзащитного.

И когда я сейчас вижу, слышу или работаю по тем делам, по которым происходят эти случаи, когда адвокат бедный – в сомнениях (идти, не идти), то возникает, конечно, в первую очередь мысль о том, чтобы возопить к судебной системе. Возопить к ним: да не имеете вы права даже думать о допросе адвоката!

И правило, которое существовало в отношении адвокатской тайны в дореволюционные времена, то есть в российской присяжной адвокатуре… Все помните, как у нас формулируется? Адвокат не может быть освобожден от обязанности хранить профессиональную тайну никем, кроме доверителя. И теперь давайте сравним: адвокат не может быть избавлен от хранения тайны ни своим доверителем, ни представителями власти, ни кем бы то ни было, - сказано в Основных правилах адвокатской профессии. И я склоняюсь к тому, что это правило более важно для правосудия, чем то, которое есть у нас.

Конечно, нет правил без исключений. И, как говорили древние, чтобы вылилось в некоторое современное правило, необходимость оправдывает то, к чему она вынуждает. И, конечно, есть исключения в нашем кодексе (я считаю, что они сформулированы достаточно корректно, для того чтобы их правильно толковать), когда адвокат вправе раскрыть адвокатскую тайну без согласия своего доверителя. Помните, да? Подозрение в уголовном преступлении, подозрение с дисциплинарном проступке, и третье – спор гражданский с доверителем в суде, но с оговоркой абсолютно верной и необходимой: раскрыть тайну (даже против клиента, когда вы вынуждены спорить с ним, или когда вас вынуждает эта необходимость отступать от правила) только в той мере, в какой необходимо для вашей защиты. У нас был случай, когда адвокат пришел в Квалифкомиссию и, для того чтобы оправдаться по жалобе доверителя, ему было бы достаточно только предъявить документы, которые он готовил для доверителя по делу, материалы своего досье, материалы из дела, чтобы показать, какую работу он проводил. И всё. А он в комиссии начал рассказывать ну просто всё, что он узнал от клиента, вплоть до личной жизни его жены и любовницы. Это нарушение адвокатской тайны, на мой взгляд, потому что это не вызывается необходимостью.

Что касается той необходимости, которую можно назвать крайней, именно в том смысле, в каком крайнюю необходимость понимает закон, то, конечно, я думаю, что предложенные Юрием Хапалюком вопросы для практического занятия как раз из тех случаев, когда адвокат вынужден отступить от принципа сохранения адвокатской тайны, когда это диктуется крайней необходимостью. Но это уже несколько иная тема.

Я бы хотела обратить внимание слушателей на то, что очень просто было бы решать вопрос, что есть адвокатская тайна, если бы жалоба сформулирована была бы таким образом: я адвокату доверил такие-то секреты… У нас была такая жалоба, где было написано: мы с ним составляли план, я писала ему замечания лично рукой, он это убрал к себе в сейф, чтобы работать с ними, а потом это оказалось в материалах дела. Ну, случай, который прост для толкования. Что тут толковать? Доверила, адвокат взял и раскрыл. Но я вам хочу сказать, что за восемь уже лет работы комиссии у нас такой случай – один. Как правило, вопросы адвокатской тайны нам приходится осмысливать и приходится толковать в связи с другими нарушениями, в связи с нарушением адвокатом других правил; или наоборот в связи с обращением на адвокатов тех лиц, которые не понимают, что такое адвокатская тайна. И тогда мы в плане и соблюдения процедуры дисциплинарного производства, когда мы должны отказать в возбуждении дисциплинарного дела, и в плане защиты адвоката, и в плане разъяснения этим лицам и не совсем грамотным клиентам и совсем неграмотным следователям, прокурорам и судьям анализируем эти нормы.

О чём речь? Существует такое достаточно распространенное нарушение, к сожалению, когда адвокат, представляя интересы одного лица, в последующем принимает поручение на защиту или представление интересов лица, чьи интересы противоречат интересам бывшего или нынешнего (ну, это уж совсем, конечно, край, но, тем не менее, бывает) клиента.

И здесь, когда мы столкнулись однажды с таким делом, обнаружился некий пробел в формулировках нашего федерального закона, по сравнению с которым статья 72 УПК оказалась на высоте – более правильной, абсолютно четкой и не вызывающей каких-либо двойственных толкований.

О чем я говорю? В федеральном законе сказано, что адвокат не вправе принимать поручение, если интересы доверителя противоречат интересам другого, чьи интересы представляет или защищает адвокат. В настоящем времени говорится в федеральном законе. А в 72-ой УПК абсолютно правильно сказано: представляет или представлял когда-либо.

И одна адвокат, на которую пожаловались клиенты, отстаивала свое право взять поручение, ссылаясь на это толкование, буквальное, как она говорила, толкование федерального закона. Она представляла в Арбитраже интересы Правительства Ленинградской области и некоторых государственных учреждений, подчиненных этому Правительству против акционерного общества, образованного в результате приватизации тоже государственных организаций. Представляла, представляла, несколько лет они работали. В конце концов, какие-то дела закончились. А спор шел о большом промышленном комплексе, поэтому каких только дел там не было. И она по доверенности и как адвокат потом, получив статус, работала. Закончился у нее договор, почему даже не важно, расторгнут был договор. И когда они пришли (представители этих наших властных структур) в Арбитраж по очередному делу с тем же противником, - о, ужас, они увидели своего адвоката на стороне ответчика. Соответственно, родилась жалоба и после нее – дисциплинарное производство.

Объясняя этому адвокату, что она не имела право так поступать, пришлось объяснять, что клиент, который что-то вам доверял, станет бывшим только в плане исполнения обязанности по выполнению поручения, но он никогда не станет бывшим в плане той обязанности, которая касается хранения адвокатской тайны, поскольку срок хранения адвокатской тайны не ограничен.

И поскольку (чтобы довести до логического конца этот пример) адвокат не просто совершила ошибку, она была убеждена в том, что она права, и она упорствовала в этом своем заблуждении, статус ей был прекращен. Судебные споры, всё прошли, ни у кого не вызвало, слава богу, сомнений, что она неправа была.

Еще один момент, который тоже непосредственно связан с вопросами адвокатской тайны, и о котором сегодня много говорили.

Я очень кратко скажу свою точку зрения по теме «может ли адвокат давать показания против своего клиента». Я именно так ставлю вопрос. Не вообще давать показания, а против своего клиента. Я считаю, что нельзя никогда и ни при каких обстоятельствах. И только какая-либо крайняя необходимость может вынудить адвоката сделать это. Как в том американском деле, либо, как любят приводить пример, если вам клиент сообщил, что он готовит взрыв, и там погибнут люди. Не представляю себе клиента, разговаривающего с адвокатом на такую тему, честно вам скажу, но допустим. Это, на мой взгляд, с точки зрения человека, который бы рассматривал такое дисциплинарное производство. Я хочу высказаться именно с этой точки зрения.

Представьте, пришла к нам жалоба: адвокат, допустим, узнал от клиента о том, что он готовит взрыв (причем, узнал не потому, что тот сказал: - Выйду из тюрьмы – всех порву, всех убью, всех зарежу и так далее); есть основания у адвоката подозревать и бояться. И даже после того, как адвокат сказал клиенту: - Слушай, не делай этого, я приду туда со своими детьми, ты же меня не хочешь взорвать, - тот сказал: - Всё равно взорву.

Я фантазирую, поймите меня правильно, довожу до абсурда. Но если адвокат сообщит об этом, и будет предотвращен теракт, а клиент напишет на адвоката жалобу, и мы будем разбирать дисциплинарное производство, я посчитала бы, что невозможно привлечь к ответственности за такое нарушение адвокатской тайны, потому что налицо - крайняя необходимость. Может быть, моя точка зрения и спорна. Не представляю себя в роли свидетеля, говорящего что-либо не просто против клиента (настоящего или бывшего), но даже что-то такое, что может быть истолковано во вред клиенту.

Закончу чем? Есть принципы нашей профессии, и есть такое мудрое выражение: помни о принципах, и ты не будешь нуждаться в совете. Мне кажется, каждый раз, когда мы взвешиваем, как поступить, надо каждый раз возвращаться к нашим принципам. А основой нашей профессии является доверие наших клиентов к нам.

А в заключение хочу привести одну цитату. Знаете, наверное, об этой книжке? «Правила адвокатской профессии в России» - это сборник выдержек из дисциплинарных решений советов присяжных поверенных Московского, Санкт-Петербургского и иных, собранных Маркиным в 1913 году.

Обращаясь к этой книге достаточно часто, испытываю некоторую неловкость, поскольку наши заключения (конечно, это веяние времени) – сухие, процессуально выверенные. Хочу процитировать, как Московский совет присяжных поверенных говорил по одному делу об адвокатской тайне:

«Рассматриваемое положение нашего закона находится в полном соответствии с тем, что выработано теорией и давно усвоено практикой всех культурных стран мира. Еще римские юристы особыми инструкциями обращали внимание председательствующих в судах, чтобы они ни в коем случае не позволяли адвокатам (обратите внимание, не кому-то, а самим адвокатам) принимать на себя роль свидетелей по таким делам, в которых они выступали защитниками. Интересы общественные, не менее возвышенные, чем интересы правосудия, противятся такому порядку, по которому лицо, обладающее чужой тайной, в силу своего особого профессионального положения, было бы обязано свидетельствовать о ней хотя бы перед тем же правосудием. Противятся такому порядку интересы гуманности, если речь идет о враче, узнавшем чужую тайну при оказании помощи страждущему; интересы религии, если говорят о священнике, выслушавшем исповедь; интересы защиты, если дело касается тайны совещания с адвокатом. И правосудие должно уважать долг, лежащий на представителях всех этих профессий, так как этот долг есть социальная необходимость». Так формулировал совет присяжных.

И, конечно, приводятся цитаты из Мало (французский адвокат, который считается одним из главных авторитетов в вопросах этики), который говорил, что не подлежит никакому сомнению, что вера в святость тайны составляет одно из существеннейших условий адвокатуры.

Цитируется Кони, который говорил о том, что святое дело правосудия не терпит таких недостойных и нечистых приемов и способов добывания судебной истины как понуждение свидетеля к раскрытию вверенных ему по его званию тайн. И судебная власть достаточно вооружена средствами розыска и следователя, чтобы не нуждаться в таких доказательствах.

«Если, проносясь сквозь строй веков, чувства эти остались до наших дней в существе своем неизменными, то эволюция могла сделать их только более интенсивными, более четкими ко всякому отклонению от заложенного в нашу душу естественного закона правды. Нарушение доверия и измена противны этому закону, а если это так, то общественное мнение считает бесчестным разглашение таких обстоятельств, которые сообщены были кому-либо под условием тайны».

Что ж, снимаю шляпу и аплодирую слогу и умению убедить, на мой взгляд, безупречному.

На этом закончу свое выступление. Спасибо за внимание.

/ П е р е р ы в /

В. Л. ЛЕВЫКИНА

Продолжаем нашу работу.

Слово предоставляется Юрию Яковлевичу Шутилкину.

Ю. Я. ШУТИЛКИН

Уважаемые коллеги, сегодняшнее наше обсуждение свидетельствует о том, что интерес к этой проблеме существует. Интерес этот вызван той ситуацией, которая складывается не только в нашем городе, но и вообще в стране, той бедой, которая происходит на сегодняшний день с правосудием. Почему я употребляю такое слово, как «беда»? Да потому что, с моей точки зрения, заявление Председателя Конституционного Суда, сделанное публично, о том, что целесообразность выше закона, оно по-другому быть названо не может. Как лицо, возглавляющее высшую судебную инстанцию, может такое говорить?! Представляя Конституционный Суд, публично заявлять так, - это выходит за рамки не только приличия, я даже не знаю, какое здесь слово можно подобрать.

И, к сожалению, если на таком уровне говорятся подобные слова, то на более низком они претворяются в практику – в практику деятельности следственных, судебных органов, органов пенитенциарной системы. Кстати говоря, сегодня мы как-то сосредоточились именно на вызовах адвокатов в суд и допросах в судах, но я хотел бы обратить ваше внимание на попытки как раз работников следственных изоляторов всеми силами мешать общению адвоката с доверителем, попытки незаконных обысков адвокатов, изъятия у них документов, которые являются, в том числе, составной частью досье.

Надо, правда, заметить при этом, что многие наши адвокаты демонстрируют некую душевную простоту, и им в голову не приходит, когда у них в изоляторе изымают какой-то документ, в следственном комитете заявить, что это документ из их досье, которое находится здесь же, хотя, наверное, адвокат должен был бы сообразить, как защитить себя. Даже если это касается, например, фотографии жены и детей находящегося под следствием доверителя. Адвокат принес показать доверителю эту фотографию, а бдительные сотрудники спецчасти наблюдают за этим действом (будем говорить, не слушают), а потом приходят и изымают эту фотографию и обвиняют адвоката в том, что он проносит на территорию следственного изолятора запрещенный предмет. Ведь адвокат формирует свое досье, собирает, например, материалы, характеризующие личность своего подзащитного, в том числе это могут быть и сведения о его семье, о составе этой семьи, о возрасте или о состоянии здоровья членов этой семьи.

Это я вам говорю на примере одного из не так давно прошедших у нас дисциплинарных дел, когда маститый, опытный, очень уважаемый адвокат оказался сначала на заседании Квалификационной комиссии, а затем на заседании Совета Адвокатской палаты. Его обвинили в том, что он пронес эту самую фотографию. Конечно, в данном случае это достаточно безобидная ситуация для адвоката. Но нам известен случай, когда члена Международной коллегии адвокатов незаконно обыскали, вплоть до раздевания в следственном изоляторе (абсолютно незаконные действия), а после этого еще и направили представление, которое, к сожалению, было преобразовано в представление вице-президента в Квалификационную комиссию о возбуждении дисциплинарного производства по этому поводу, хотя даже сама прокуратура в последствии высказалась о незаконности подобных действий работников следственного изолятора.

И когда мы с вами говорим об этой проблеме – проблеме оказания давления на адвокатов с целью понудить их к выдаче тайны, составляющей адвокатскую тайну, мы сталкиваемся как раз с тем, что разные органы, разные представители этих органов по-разному трактуют понятие адвокатской тайны. Что такое адвокатская тайна – каждый понимает по-своему, и каждый трактует ее по-своему.

Когда мы с вами говорим о той трактовке адвокатской тайны, точнее говоря, о возможности допросить адвоката по обстоятельствам, проведенных с участием его доверителя следственных действий (об этом говорил Владимир Федорович, постановление Конституционного Суда 2009 года), то налицо совершенно явная попытка сузить понятие адвокатской тайны до только той информации, которую получает адвокат, общаясь с доверителем.

Но ведь обстоятельства - это не только и даже не столько информация, полученная от доверителя. Мы с вами говорим, что к тайне относятся и информация, и обстоятельства, ставшие известные. В толковом словаре буквально следующее записано: «любое обозначение условий, обстановки и состояния, связанные с процессом». Понимаете? Поэтому, когда адвокату задают вопрос, как вел себя его подзащитный, и как вели себя представители следствия или оперативные работники в период проведения тех или иных следственных действий, это как раз и есть вопрос об обстоятельствах, о которых адвокат не должен говорить, потому что он не является свидетелем, он является участником этих событий, происходящих в его присутствии, с его участием как адвоката, а не как стороннего наблюдателя.

И, конечно же, прав был Верховный Суд по конкретному делу, но я вынужден согласиться с Юрием Михайловичем в том плане, что, действительно, у нас нет законодательной регламентации этого момента (действительно, очень хорошую цитату Наталия Михайловна привела), что он не может быть освобожден никем, в том числе и доверителем, от обязанности хранить тайну.

Если вы читаете нашу «Новую адвокатскую газету» и, может быть, заходили на сайт Московской палаты адвокатов, то увидите, что наши московские коллеги придерживаются несколько более размытой позиции, они полагают, что во многих случаях адвокат все-таки должен пойти в судебное заседание, а там уже ссылаться на свой иммунитет и таким образом избежать допроса. Но практика-то показывает, что как только человек приходит в качестве свидетеля, тут ему уже спуска не дают (будь-то следователь, будь-то судья) и начинают раскручивать его, так сказать, по полной программе.

В связи с этим мне вспомнилось одно недавнее наше дисциплинарное дело, связанное с обстоятельствами оказания юридической помощи. Доверитель жалуется на адвоката. Присутствуя в суде, он увидел, что в качестве свидетеля вызывается адвокат, который представлял его интересы на предварительном следствии, и дает показания, которые, по мнению этого доверителя, ухудшают его положение. Когда мы обратились к адвокату, ан сказал: - Да, я действительно дал такие показания как свидетель, но я же никаких тайн не сообщил. Я вообще-то пять минут общался со своим доверителем, он отказался от дачи каких бы то ни было показаний, и мне задали всего лишь один вопрос на суде: применялись к клиенту недозволенные методы следствия или не применялись? Я сказал, что не применялись. При этом он совершенно искренне уверен, что он прав. Мы говорим: - Ну, хорошо, и что в приговоре-то было написано? – А в приговоре было написано, что обвиняемый (или в данном случае уже осужденный) пытается избежать ответственности под надуманными предлогами оказания на него давления, что подтверждается показаниями его адвоката, который представлял его интересы на предварительном следствии.

Казалось бы, адвокат никакой особой тайны не раскрыл, но он объективно способствовал подкреплению обвинения против своего бывшего доверителя. Вот в чем опасность.

Ю. М. НОВОЛОДСКИЙ

По-моему, лучше подходит: любые сведения, способные навредить.

Ю. Я. ШУТИЛКИН

Любые сведения, да.

Президент нашей Палаты придерживается точно такой же точки зрения. Был круглый стол на эту тему, где как раз у него зашел спор с представителями Московской адвокатской палаты.

Действительно, мы говорим о том, что адвокат, когда представляет интересы своего доверителя, должен быть очень щепетилен в этих вопросах. Крайне щепетилен! Например, поступает к нам в Квалификационную комиссию частное постановление Петербургского городского суда, в котором сообщается, что приговор в отношении некоего сидельца отменен в связи с тем, что адвокат нарушил адвокатскую тайну. Очень интересная ситуация. Казалось бы, совершенно элементарная, очень простая, но как адвокат подставился, что называется. Идет судебное заседание, допрашивают обвиняемого. И обвиняемый заявляет в ходе допроса, что к нему применялись незаконные методы допроса. Судья обращается к адвокату, сидящему здесь: - Вы слышали, что он говорит? – Нет, ничего такого не применялось, ничего такого он мне не говорил. И эта ее фраза заносится в протокол, и со ссылкой на эту запись в протоколе опровергаются заявления ее доверителя. Понимаете?