,
директор Московской школы экономики Московского государственного университета имени , председатель совета директоров «Роснефть», академик РАН, д. э.н., профессор
Хотел бы поделиться некоторыми соображениями, касающимися рассматриваемой нами сегодня проблематики с позиции чистой экономической теории.
Давно придерживаюсь мнения, что экономическая теория – это наука о счастье. Не в том смысле, что она дает ответ на вопрос, что такое счастье. Такого ответа она дать не может. Более того, я думаю, что его вообще никто не может дать. Счастье - вещь индивидуальная, изменчивая, и об этом уже было много сказано. Экономическая теория в том смысле является наукой о счастье, что она показывает, каким образом те или иные представления людей о счастье сказываются на их экономическом поведении.
Синонимом счастья для экономиста является понятие благосостояния. Сегодня справедливо говорилось о тех дискуссиях, которые ведутся в экономической науке по вопросу измерения уровня общественного благосостояния, о достоинствах и недостатках таких его глобальных измерителей, как валовой внутренний продукт. Хотел бы остановиться на этом аспекте проблемы с позиции чистой, абстрактной, дедуктивной экономической теории.
Сразу скажу, что, с точки зрения такой теории, проблема группового благосостояния является многомерной, а потому она, в принципе, не может быть сведена к поиску одного-единственного, скалярного показателя. Примером векторного подхода к проблеме измерения человеческого счастья является известная микроэкономическая модель потребительского выбора, разработанная Парето и ставшая, по сути дела, канонической. Как известно, эта модель основывается на предположении, что любой потребитель обладает способностью ранжировать бесконечное многообразие наборов благ (то есть соответствующих векторов) в терминах «лучше», «хуже», «одинаково». И этого допущения оказывается достаточно, чтобы строго определить какой набор благ, доступный по уровню дохода соответствующему потребителю, обеспечит ему максимальный уровень благосостояния. Иными словами, модель показывает, как должен действовать обладающий определенными ресурсами (доходом) индивид, чтобы быть «максимально счастливым».
Проблема группового благосостояния была бы совершенно аналогична проблеме потребительского выбора, если бы мы знали, как перейти от индивидуальных предпочтений к предпочтениям групповым. При этом не было бы особых проблем и с тем, чтобы одновременно, выйти за рамки знаменитого «экономического человека» Адама Смита, то есть расширить функцию индивидуальной полезности каждого члена группы за счет тех параметров, которые не улавливаются рынком, но которые представлены в системе преференций каждого человека. Повторяю: если бы мы умели получать из индивидуальных систем предпочтения членов группы систему предпочтений группы в целом, то с учетом имеющихся в распоряжении группы ресурсов определить дорогу к «групповому счастью» не представляло бы никакого труда.
Но именно здесь имеется огромная теоретическая трудность, вытекающая из известной «теоремы о возможности» Эрроу, или, как ее часто называют, «теоремы о невозможности». В соответствии с ней, как вы знаете, построить систему групповых преференций, отвечающую некоторым вполне естественным требованиям, можно только одним путем: распространив на группу в целом предпочтения одного из ее членов («диктатора»). Как бы то ни было, чистая экономическая теория стремится к тому, чтобы найти «векторное решение» проблемы группового благосостояния, отвечающее ее многомерному характеру.
Современная макроэкономика дает иной, скалярный ответ на рассматриваемую проблему. Само его существование является проявлением коренного различия в методологических основах этих двух наук, различий в их аксиоматике. Классическая макроэкономика, хотя в последние десятилетия и ведется активная разработка ее микроэкономических основ, остается (и не может не оставаться) теорией, оперирующей агрегированными скалярными величинами. Она как бы «сплющивает» сложную «векторную действительность» до скалярного представления. При этом, разумеется, теряются многие «нюансы», но появляется возможность на практике оперировать получаемыми оценками, к примеру, того же самого валового внутреннего продукта.
Таким образом, взгляд с позиции чистой экономической теории в идеале позволяет получить красивую модель, дающую возможность понимать глубинные основы происходящих процессов. В то же время такие модели совершенно непригодны для практического использования. К примеру, никому из нас, как потребителю, не придет в голову заниматься безумным, с практической точки зрения, ранжированием всех мыслимых и не мыслимых наборов благ. Мы относимся к этой теории как инструменту познания внутренних закономерностей функционирования экономики, но не связываем с ней решение практических задач. В свою очередь макроэкономика, хотя и оказывается в силу отмеченных причин «приблизительной» наукой, чрезвычайно полезна в практическом отношении.
Под этим углом зрения, как мне кажется, интересно взглянуть на дискуссию вокруг такого интегрального показателя, как валовой внутренний продукт и усилия по его усовершенствованию. Такие усилия, кстати говоря, предпринимались и раньше. В свое время Дж. Тобин и У. Нордхаус сконструировали показатель, получивший название NEW (от Net Economic Wealth - чистое экономическое благосостояние), который в отличие от ВВП учитывал, в частности, ущерб окружающей среде от хозяйственной деятельности, труд в домашнем хозяйстве.
Такая деятельность, несомненно, весьма полезна. Но важно понимать, что сколь бы большой прогресс не наблюдался в этом направлении, задача создания совершенного показателя, исчерпывающим образом характеризующего экономическое развитие, нерешаема в принципе. Когда мы оперируем агрегированными показателями, то доход в $1100 всегда больше дохода в $1000 на 10%. И если речь идет о благосостоянии трех человек, то на основе одной лишь этой информации можно сделать один вывод: первый вариант лучше, а второй – хуже. Но такой вывод совершенно не учитывает, например, того, как эти $1000 или $1100 распределяются между тремя людьми и как каждый из них относится к этому распределению. И, тем более, - каким образом формируется их общий (групповой) взгляд на эту ситуацию.
Учитывается ли данное обстоятельство при принятии решений или оценке результатов экономического развития? Да, и это проявляется в том, что специалисты, понимая условность агрегированных показателей, дополняют их другими индикаторами, характеризующими разные стороны хозяйственной жизни. Это могут быть показатели, отражающие степень дифференциации доходов (например, коэффициент Джини), структуру экономики и т. п. И тем самым обеспечивается известная компенсация внутренне присущих скалярному подходу недостатков.
Мне кажется именно это и имел в виду один из выступающих, когда говорил сегодня о безуспешности поисков идеального индикатора общественного благосостояния. Эти поиски, действительно, являются тупиковыми. Совершенствовать такие показатели, как ВВП, можно и, наверное, полезно. Однако, в силу отмеченных обстоятельств такое совершенствование не может решить проблему кардинальным образом, а потому всегда будет неизбежно иметь характер паллиатива.
В заключение хотел бы сказать несколько слов об общем отношении к индексам. Прошу понять меня правильно: я отнюдь не являюсь принципиальным противником их построения и использования в экономических исследованиях. Небезынтересны и различные рейтинги, формируемые на их основе. Но только, извините, к ним нужно относиться «с юмором». С юмором - в том смысле, что мы должны понимать: величина любого индекса зависит от весов, которые придаются частным показателям, используемым при его построении. Безусловных же оснований для определения таких весов не существует. Поэтому выбрал одни веса - получился один результат, выбрал другие - другой.
Но с практической точки зрения очень важно иметь в виду следующее. Одно дело, когда в исследовательских целях мы используем, скажем, индекс развития человеческого капитала или индекс конкурентоспособности и при этом еще и осознаем известную их условность. Но совсем другое дело, когда композитные показатели начинают использоваться для оценки и планирования деятельности, когда с достигнутыми значениями этих показателей жестко увязывается стимулирование соответствующих лиц или структур. Вот мы, к примеру, ставим задачу подняться в индексе конкурентоспособности или в индексе делового климата с того места, которое занимаем сегодня, на более высокое...
Ведущий. Или в индексе цитирования.
Некипелов. А что в итоге получается? Тот, кому поставлена такая задача, первым делом посмотрит на то, как конструируется соответствующий индекс, какие веса при его построении используются. И ему сразу станет ясно, как с наименьшими усилиями можно решить поставленную задачу. Положение в рейтинге улучшится, но это отнюдь не означает, что действия исполнителя были оптимальными с точки зрения существа дела. Говорю об этом только потому, что сегодня наблюдается повсеместное стремление к жесткой увязке оценки результативности самых разных комплексных видов деятельности с формальными показателями. И это безумие оправдывается вроде бы разумно звучащими лозунгами: финансирование должно быть ориентировано на результат, платить нужно не за присутствие на работе, а за произведенный продукт. Даже губернаторов пытаются перевести на «сдельщину», устанавливая им десятки разных показателей.
Но самое удивительное в том, что происходит это в нашей стране, у которой, вроде бы, в советский период должен был выработаться стойкий иммунитет к работе «на показатели». Вспомните, как в неустанных поисках идеальных показателей, призванных обеспечить эффективное функционирование нашей экономики, мы использовали то валовую продукцию, то реализованную, то условно чистую, то чистую. И удивлялись, почему же все-таки не наступает то самое счастье, о котором так хорошо говорил Руслан Семенович.
Спасибо за внимание.
