Право и организация социального обеспечения (стр. 1 )

На правах рукописи

ИСТОРИЧЕСКАЯ КАРТИНА МИРА КУБАНСКОГО КАЗАЧЕСТВА:

ОСОБЕННОСТИ ВОЕННО-СОСЛОВНЫХ ПРЕДСТАВЛЕНИЙ

(КОНЕЦ XVIII – НАЧАЛО XX В.)

Специальность 07.00.02 – Отечественная история

АВТОРЕФЕРАТ

диссертации на соискание учёной степени

доктора исторических наук

Ставрополь 2009

Работа выполнена в Кубанском государственном университете

Научный консультант: доктор исторических наук, профессор

Официальные оппоненты: доктор исторических наук, профессор

доктор исторических наук, профессор

доктор исторических наук, профессор

Ведущая организация: Южный научный центр

Российской академии наук

Защита состоится 18 сентября 2009 г. в 12 часов на заседании совета по защите докторских и кандидатских диссертаций ДМ 212.256.03 при Ставропольском государственном университете г. Ставрополь, ул. .

С диссертацией можно ознакомиться в библиотеке Ставропольского государственного университета

Автореферат разослан «____»_____________2009 г.

Учёный секретарь

диссертационного совета,

доктор исторических наук,

профессор

I.  ОБЩАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА РАБОТЫ

Актуальность темы исследования. Казачьи войска сыграли важную роль в становлении российской государственности. На протяжении двух столетий среди историков, то затухая, то разгораясь с новой силой, идут дискуссии по поводу социального статуса казаков. Особенно интерес к истории и культуре, казалось бы, исчезнувшего навек казачества, проявился в 90-е годы ХХ – начале XXI в. в связи с бурным всплеском противоречивого казачьего движения. И вновь с особой остротой встали вопросы о месте и роли казаков в современном обществе, на какой основе должно проходить возрождение и что предстоит возрождать. Потребность в объективном воссоздании исторического прошлого и духовного наследия казачества складывается не только под влиянием ностальгии об утраченном опыте, но и как следствие востребованности новых подходов и оценок в изучении российской истории в русле демократизации общественной жизни. За последние десятилетия издано немало трудов – от солидных монографий до отдельных тематических сборников, освещающих казачью проблематику, проведено с десяток научных конференций всероссийского и международного уровней[1]. Интерес исследователей сфокусировался в основном на таких вопросах, как происхождение казачества, его социально-эническая сущность, государственная военная служба, самоуправление, экономика, эмиграция и т. д. Но одна из основных составляющих казачьей истории, именно то, что делало казаков казаками и обусловило реанимацию их самосознания сегодня – это мировоззрение, система взглядов, поведенческие стереотипы, ментальность казачества оказались слабо исследованы научным сообществом. Понять феномен казачества как части российского социума без этого невозможно.

Долгое игнорирование представлений казачества о себе, своем предназначении, о взаимоотношениях с властью и окружающими социальными институтами и соседними народами, образов военного и гражданского мира приводило к непониманию особенностей мировоззрения, системы взглядов и поведенческих стереотипов казаков. Это способствовало поиску форм самоидентификации, созданию своей «системы координат», «точек отсчета», относительно которых оценивались исторические и современные события, конструирование собственной картины мира. Картина мира является результатом переработки информации о среде и человеке[2]. Это – «достаточно устойчивое образование, определяющее человеческие восприятия и переживания действительности в течение длительного периода»[3]. Картина мира обусловлена значимостью предметов, явлений, процессов, избирательным отношением к ним, которое порождается спецификой деятельности, образа жизни и культурой носителей данной традиции. В научной литературе давно существуют понятия художественной, языковой, этнической, фольклорной картины мира, отражающие специфику подхода различных дисциплин к мировоззренческому освоению действительности. Логика исторического исследования кубанского казачества требует употребления понятия «историческая картина мира». Для ее наполнения и функционирования используются традиционные, существующие в обществе стереотипы, выработанные как народной культурой, так и привнесенные «сверху». Существует историческая картина мира кубанского казачества чаще всего в виде устной традиции, что является ярким признаком ее актуальности для массового сознания. Народная традиционная история и научная историография соответствуют различным уровням исторического познания, двум исследовательским этапам развития научных знаний вообще[4]. В отличие от научного исторического описания мира особенность народного восприятия истории заключается в том, что она абсолютизирует модель своего развития в прошлом, подвергает сакрализации деятелей казачьей истории, превращает их в культурных героев, подвергает демонологизации врагов, обозначает атрибуты и символы, связывающие целые поколения. Если изучение истории кубанского казачества на профессиональном уровне имеет давние традиции, то изучение народного уровня исторических представлений только начинается и чрезвычайно актуально в плане исследования особенностей исторического сознания казачества.

Историческая картина мира немыслима без учёта специфических уровней индивидуального и коллективного сознания, сословных представлений, ментальностей. Последнее понятие, возможности и методологические проблемы историко-антропологического подхода в последние десятилетия стали предметом активного обсуждения в отечественной исторической литературе. При всех существующих расхождениях в трактовке основных понятий и подходов наиболее приемлемым представляется то понимание ментальности, которое развивалось представителями Школы «Анналов» во Франции. Ментальность, менталитет (от лат. – ум, мышление, образ мыслей, душевный склад) – «общая духовная настроенность, относительно целостная совокупность мыслей, верований, навыков духа, которая создает картину мира и скрепляет единство культурной традиции какого-либо сообщества»[5]. Участие казачества в войнах, функционирование его в качестве военно-служилого сословия Российской империи определило формирование воинской ментальности кубанских казаков. Последняя не исчерпывалась компонентами, характеризующими военного человека как homo militans[6], но включала в себя существенный пласт представлений, стереотипов сознания и поведения, которые не всегда связаны с военным делом, но относятся к повседневному бытию кубанских казаков за пределами службы. Это эмпирическое восприятие военно-исторического опыта, реализация своеобразного военно-этического кодекса, который с одной стороны, вырабатывался непосредственно в практике военной деятельности, а с другой – предъявлялся казачьим обществом к своему служивому составу, закрепляясь в сакральных и обычно-правовых формах.

«Инвентарем» воинской ментальности предстают универсальные категории – «сетка координат», при посредстве которых люди воспринимают действительность и строят картину мира[7]. Это такие понятия и формы восприятия исторической действительности, как пространство, время, представления о власти, войне и воинской службе, врагах и союзниках.

Социальные отношения, породившие институт казачества, быстро обросли комплексом исторических представлений, условностей, кодами поведения, которые в свою очередь определили дальнейшие судьбы кубанских казаков. Военную историю Черноморского, Кавказского Линейного и Кубанского казачьих войск невозможно объективно изучить вне ореолов окружавших их народных исторических представлений. Поэтому насущной необходимостью является изучение истории кубанского казачества через призму повседневного военного опыта и исторического осмысления его категорий, атрибутов и символов.

Таким образом, объектом данного исследования выступают казаки Кубани конца XVIII – начала XX в., носители исторических представлений.

Предметом исследования предстают военно-сословные аспекты исторической картины мира кубанского казачества.

Географические границы исследования включают в себя территорию компактного проживания казачества Кубани (с конца XVIII в. до 1860 г. – Черномория и Правый фланг Кавказской линии; с 1860 г. до начала ХХ столетия – Кубанская область), а также районы службы и участия в войнах: Санкт-Петербург, Западная граница империи, Чечня, Дагестан, Закавказье, Балканы, Средняя Азия, Дальний Восток.

Хронологические рамки исследования очерчены концом XVIII – началом ХХ столетий, когда происходило оформление системы координат исторической картины мира кубанского казачества. При этом необходимо сделать две оговорки. Во-первых, ограничивая внимание на периоде истории кубанского казачества в сто с небольшим лет, мы неизбежно будем использовать свидетельства, относящиеся к широкому временному диапазону. Это связано с тем, то народные представления об истории консервативны по своей природе. Восходя в своих истоках к моменту появления казачества на исторической сцене, они сохраняются в том или ином виде и в наши дни. Во-вторых, принципиально важной задачей является выявление исторической собственно кубанской специфики воинского мира. Поэтому важно исходить не только из постулата неустранимой инаковости прошлого, но и привлекать сравнительно-исторический материал, связанный с ментальностями воинских сообществ разных эпох.

Методологическая основа исследования. Исследование выполнено на стыке дисциплин: истории, исторической психологии, устной истории, историографии, источниковедения, военной антропологии и др., однако сделано оно в русле исторической науки, и имеет не прикладные, а собственно научные цели и задачи. Соответственно диссертация опирается, прежде всего, на конкретную научную историческую методологию и методику исследования, использует преимущественно исторические источники, хотя это не исключает применение методов других научных дисциплин, а также использование их информационно-фактической базы.. При написании диссертационной работы автор исходил из разработанной в зарубежной и отечественной исторической антропологии концепции «картины мира», которая дает возможность осуществить синтез социальной истории и психологии эпохи, создает ситуацию диалога исследователя с людьми минувших эпох. Выясняя, какими типическими чертами наделяется воинский мир кубанского казачества, какие предъявлялись ему ценностные требования, можно установить ту «систему координат», с которой сообразовывались казаки во взглядах на свое место в обществе, в отношении к войне, воинской службе, иерархии власти, времени и пространству. Затем, исходя из нее, отбирать в имеющихся свидетельствах и оценивать те или иные факты, способные пролить свет на доминанты исторических представлений.

Диссертационное исследование осуществлялось на основе принципов историзма, системности и ценностного подхода. Принцип историзма дает возможность проследить неразрывную связь между прошлым и настоящим сквозь эволюцию мировоззрения казачества, через трансформацию в его сознании исторической картины мира под влиянием изменившихся условий. Принцип историзма создает условия для того, чтобы показать, почему коллективная память кубанского казачества оставляет одни оценки прошлого незыблемыми, а другие видоизменяет. Применялся комплекс общенаучных и специальных исторических методов. Среди общенаучных методов особое внимание уделено методу моделирования, направленному на построение исследовательской модели, отражающей авторское видение проблемы. Из арсенала специально-научных методов активно привлекались историко-системный, историко-сравнительный методы, а также историко-психологический анализ. Первый позволяет исследовать историческую картину мира кубанского казачества как совокупность феоменов, связаных между собой закономерными связями локального и всероссийского значения. Ключевым для нашего исследования является историико-сравнительный метод, который дает возможность наиболее продуктивно изучить исторические представления кубанских казаков, раскрыть общее и особенное в проявлении воинской ментальности, проследить их историческую эволюциию. Историко-психологический связан с умением историка установить своего рода психологический контакт с людьми изучаемого времени, и не только знать внешние обстоятельства их жизни по данным источников, но и уметь понять их. Из прикладных методов исследования применялся метод устной историии, направленный на создание источников в ходе полевых исследований в кубанских станицах и хуторах. Методика исследования заключается в свободном интервью по заранее составленному вопроснику. Названный метод наиболее эффективен, когда опрашиваемый информатор передает устойчивые категории, которыми оценивали исторические события его отец, дед и т. д., оперирует типичными для народного восприятия истории представлениями.

Степень научной разработанности проблемы охарактеризована в первой главе. В историографии, посвящённой военно-сословным особенностям восприятия истории кубанскими казаками, выделены три основные аспекта: изучение военно-сословных представлений казачества Кубани в историографии XIX – начала столетий; историография 1920-х–2000-х гг. об особенностях исторической памяти и сословных ценностей казачества Кубани; методологический опыт исторической антропологии и смежных дисциплин. Необходимо отметить, что ни дореволюционной, ни советской, ни, даже в целом ряде проблем и направлений, новейшей историографии не удалось окончательно преодолеть существующие границы дисциплин. Достижения и инструментарий антропологии, психологии, социологии, этнографии, фольклористики, той же устной истории долго развивались сами по себе, оставаясь проигнорированными самыми глубокими и содержательными исследованиями по истории казачества Кубани. Причина видится нам не столько в идеологических ограничениях и долгой оторванности от наследия зарубежных ученых (исследования и др. показывают, что «оторванность» была весьма относительной), сколько в устоявшихся и складывавшихся десятилетиями стереотипах о возможностях и рамках исторической науки. Уровень современных научных требований предъявляет необходимость развития не только собственно истории кубанского казачества, в изучении которой остается еще немало белых пятен, но и казаковедения – комплексного исследовательского направления, находящегося на стыке целого ряда дисциплин.

Гораздо более востребованной в историографическом плане представляется накопленная в отечественной и зарубежной исторической антропологии и в других смежных направлениях методологическая практика: выстраивание модели и характеристика категорий исторического явления, «долгого Средневековья» и «профессиональных и категориальных харизм», картины мира, стереотипов и ментальностей в истории и культуре самых разных этнических и социальных общностей. Эти положения послужили важной отправной точкой в структуре настоящего исследования.

Целью данного исследования является реконструкция исторической картины мира кубанского казачества конца XVIII – начала XX столетий в контексте особенностей военно-сословных представлений. В рамках обозначенной цели предстоит решение следующих задач:

– оценка и интерпретация историографического наследия, исследование развития методологических подходов к воинскому миру и историческим представлениям кубанского казачества;

– реконструкция модели исторической картины мира кубанского казачества;

– исследование атрибутов и символов воинской службы в системе исторических воззрений кубанцев;

– выявление образов войны в народной истории;

– изучение феномена воинской власти в исторических иллюзиях и реалиях казачества;

– изучение механизмов исторического конструирования кубанскими казаками образов противников, союзников, соседей.

Источниковая база исследования. В полном объеме военно-сословные представления ни в самой исторической реальности, ни в источниках не предстают. Они скрываются, дробятся, варьируются, выступают разными гранями в самых различных фрагментах исторического бытия: в поступках и высказываниях, обычаях и ритуалах, в предрассудках и эмоциональных реакциях казака, атамана, станичного схода, сотни, полка, войска. Сословная ментальность особым образом зашифрована в исторических свидетельствах, подвергается в них сильной вольной или невольной деформации, упрощению. Все это диктует особые подходы к отбору и прочтению исторических источников. При характеристике источниковой базы мы исходили из встречающегося в литературе деления источников на две большие группы: исторические остатки и исторические традиции[8]. Исторические остатки можно условно разделить на три вида источников. Первый вид представлен делопроизводственной документацией. Это, прежде всего документы официального характера, отражающие проявления воинской ментальности и исторических представлений кубанских казаков. Они характеризуются приказами, рапортами, отчетами (РГВИА: ф. 330 – главное управление казачьих войск; ф. 643 – Кубанское казачье войско; ф. 846 – Военно-ученый архив; РГИА: ф. 382 – сельскохозяйственный ученый комитет; ГАКК: ф. 249 – канцелярия войскового атамана Черноморского казачьего войска; ф. 250 – войсковое правительство Черноморского казачьего войска; ф. 254 – войсковое дежурство Черноморского казачьего войска; ф. 318 – 1-е и 2-е отделения Кубанского казачьего войска; ф. 396 – войсковой штаб Кубанского казачьего войска; ф. 449 – Кубанское областное правление и др.), материалами следственных дел, которые содержат представления казаков о царской и местной власти (ГАКК: ф. 396; ф. 454 – канцелярия начальника Кубанской области и наказного атамана Кубанского казачьего войска; ф. 584 – канцелярия помошника начальника Кубанского областного жандармского управления в Черноморской губернии; ф. 655 – Темрюкское уездное полицейское управление; ГАСК: ф. 377 – личный фонд ), постановлениями станичных сборов об отношении к войнам, прошениями добровольцев (ГАКК: ф. 449 – Кубанское областное правление; ф. 670 (Оп. 1, д. 4); ф. 668 – управление начальника Темрюкского уезда и др.). Ряд документов содержат проявления полкового корпоративного самосознания. Это неопубликованные истории полков и батальонов Кубанского казачьего войска (ГАКК, ф. 254 (оп. 2, д. 216); ф. 408 – 1-й Хоперский конный полк Кубанского казачьего войска; ф. 396 (оп. 1., д. 2475, т. 1–2; 8407 и др.), журналы военных действий полков, сведения о Георгиевских кавалерах (РГВИА: ф. 5173 – 1-й Линейный генерала Вельяминова полк Кубанского казачьего войска; ф. 15134 – 1-й Лабинский генерала Засса полк; ГАКК: ф. 302 – 10-й конный полк Черноморского казачьего войска; ф. 396; ф. 408; ф. 412 – 1-й Урупский конный полк Кубанского казачьего войска; ф. 670 (оп.1. Д. 5) и др.). Некоторая делопроизводственная документация содержит сведения уточняющего характера, позволяющие сопоставить реальное положение дел с миром воображаемого, аттестационные дела и послужные списки (РГВИА: ф. 330, 643, 14719 – Главный штаб Кавказской армии; ГАКК: ф. 249, 250, 254, 318, 396 и др.). После русско-турецкой войны 1877–1878 г. приказом Главнокомандующего Кавказской армии вменялось в обязанность командиров полков, батальонов и батарей доставить в Войсковой штаб журнал о службе подразделения в войну с о дня сформирования до роспуска на льготу. Итогом выполнения этого приказа явились 2 тома «Журналов об образовании и участии в военных действиях в Турции и на Балканах строевых частей Кубанского казачьего войска», сохраняющиеся сегодня в Государственном архиве Краснодарского края. Эти журналы, написанные офицерами полков, батальонов и конно-артиллерийских батарей уникальны, поскольку создавались по свежим впечатлениям, на основании полковых архивов и воспоминаний участников войны. Использована в работе и опубликованная делопроизводственная документация в разного рода сборниках документов. Эти источники характеризуют событийную сторону объекта, выступающую в качестве исторического фона.

Второй вид исторических остатков представлен военно-статистическими описаниями Черномории, Кубанской кордонной линии, статистико-этнографическими обзорами отдельных станиц и хуторов Кубанской области. Эти документы зачастую составлялись на основе опросов местного населения (РГВИА, ф. 414 – статистические, экономические, этнографические и военно-топографические сведения о Российской империи; РГИА, ф. 1630 – личный фонд ). Специфику этих обследований составляет довольно узкая направленность опроса. Такой материал часто сливается с ведомственной отчетностью, поскольку фактические данные ответом обобщались в виде ведомостей.

Третий вид исторических остатков представлен статьями законодательного характера, положениями и справочными изданиями.

Исторические традиции можно разделить на 3 вида источников.

Первый вид представлен текстами, которые содержат предания, песни, устные рассказы кубанских казаков (ГАКК, ф. 721 – пристав 1-го участка Темрюкского уездного полицейского управления; ф. 722 – пристав 2-го участка Темрюкского уездного полицейского управления; ф. 670 – коллекция документов по истории Кубанского казачьего войска и др.). Сюда же относятся публикации фольклорно-этнографических материалов и авторские литературные произведения, в которых нашли отражение исторические представления кубанских казаков, или послужившие основой для народного творчества. Особое место принадлежит полевым записям в кубанских станицах и хуторах, которые велись автором в ходе работы в составе ежегодной Кубанской фольклорно-этнографической экспедиции в 1993–2005 г. Использованные в диссертации материалы представлены семейными, генеалогическими, топонимическими, антропонимическими преданиями, рассказами об участии в войнах, о Георгиевских кавалерах, гвардейцах, пластунах, станичных атаманах, стариках, «справе», исторических деятелях (, , Екатерина II, , и др.), историческими песнями. Использованные тексты записаны от 85 информаторов в 46 населенных пунктах бывшей Кубанской области (г. Краснодар, Северский, Тихорецкий, Отрадненский, Курганинский, Анапский. Тбилисский, Калининский, Абинский, Каневской, Брюховецкий, Апшеронский, Темрюкский, Новопокровский, Белореченский районы Краснодарского края; Новоалександровский, Шпаковский, Кочубеевский, Андроповский, Предгорный районы Ставропольского края; Майкопский район Республики Адыгея; Урупский и Зеленчукский районы Карачаево-Черкесской республики). Данные материалы хранятся в архиве Научно-исследовательского центра традиционной культуры Государственного научно-творческого учреждения «Кубанский казачий хор». Историки справедливо отмечают как научную ценность, так и особые трудности источниковедческого анализа устной традиции: мифологизм, отсутствие хронологии, селективность, неполноту и ненадёжность. Однако вплоть до начала XIX в. для большинства наших соотечественников основным источником информации о прошлом служили предания, песни и легенды. Они устойчиво бытовали в народе на протяжении длительного времени, а многие тексты, несмотря на общее угасание устной традиции, продолжают существование и в наши дни. Свидетельства очевидцев и участников исторических событий представляют собой народную историю настоящего или недавнего прошлого, которая в XIX – начале ХХ в. фиксировалась в исторических трудах и очерках, созданных по программам и . Фольклорно-этнографические материалы приобретают особую ценность вследствие независимого от создателя источника широкого социального бытования. В этом случае содержащиеся в них мысли и оценки приобретают характер знака, символа, определенного среза духовной реальности.

Второй вид исторической традции содержит материалы периодической печати, публицистику. Они представлены корреспонденциями с мест о памятных событиях и юбилеях, дают характеристику общественной жизни станицы, включают некрологи, отклики, записи речей, преданий и устных рассказов, публицистические произведения идеологов казачества, общественных и революционных деятелей. Официальным характером «Кубанских областных ведомостей» и «Кубанского казачьего вестника» определялся угол зрения, под которым рассматривались и подавались в материалах данной газеты текущие события, процессы, исторические деятели[9]. Этой категории источников принадлежит ведущая роль в создании героических символов кубанского казачества как феномена общественного сознания в определенный исторический период.

Третий вид исторической традиции представлен воспоминаниями, дневниками, походными записками казачьих офицеров, деятелей казачьей культуры, очевидцев и участников войн[10]. Взятые в массе, такие источники тяготеют к корпоративным интересам, представлюят взгляд элиты на рядовое казачество. Источники личного происхождения играют первостепенную роль в воссоздании «живого образа» действующих лиц казачьей истории, дают возможность восстановить атмосферу эпохи, психологический фон Кавказской, русско-турецкой, русско-японской войн, без которых немыслимо само понимание персонажей этих событий.

Научная новизна диссертационного исследования заключается в следующем:

1. Обосновано направление изучения военн-сословных представлений кубанского казачества как история донаучного уровня исторического познания.

2. Введенные в научный оборот новые архивные материалы о казачестве Кубани и полевые материалы, собранные автором в хуторах и станицах Кубани, позволили опровергнуть мнение о некомпетентности народной истории, причём обращение к полевым материалам 1993–2005 г. как источнику о народных исторических представлениях конца XVIII – начала XX в. выявили правомерность применения методологии «долгого Средневековья» к изучению отечественной истории.

3. Исследование таких компонентов структуры исторической картины мира как устная традиция, свидетельства очевидцев и участников исторических событий, основные составляющие интраистории, определило перспективы научного исследования устойчивых неподвижных форм исторического сознания и донаучной народной истории.

4. Сделан вывод о том, что народная военная история была не просто явлением донаучных народных представлений, а обладала сложным характером функций: интегрирующей, познавательной, воспитательной и эстетической.

5. Доказывается, что социальный подход в казачьей картине мира локализовался вокруг представлений о статутных и военно-профессиональных группах кубанского казачества.

6. Проблемы функционирования донаучной стадии несистематизированных исторических сведений и связи народной истории кубанских казаков со временем и пространством, решены через выявление ключевых предметов и символов, определяющих мир представлений кубанского казачества о воинской службе.

7. Исследование ретроспективных образов Кавказской, русско-турецкой 1877–1878 г., русско-японской и Первой мировой войн в исторической памяти кубанского казачества позволило сделать вывод о взаимосвязи идеологических и традиционных факторов.

8. Изучение особенностей создания народной историей модели поведения императоров, военачальников и атаманов через призму традиционных представлений, идеологических воздействий и исторической реальности в целом позволило обосновать положение о мифоподобном строении власти и формирующейся вокруг неё харизмы.

9. Изучение образов союзников, соседей и противников кубанских казаков выявило постоянную связь этих категорий во времени и пространстве, открыло перспективы имагологических исследований отечественной истории в региональном контексте.

Положения, выносимые на защиту:

1. Уровень современного казаковедения вызывает необходимость междисциплинарного подхода к изучению исторической картины мира кубанского казачества, преодоления устоявшихся стереотипов о возможностях и рамках исторической науки.

2. Взаимосвязанные элементы модели исторической картины мира кубанского казачества (функции и содержание исторического мировосприятия, сословные представления, время и пространство), несмотря на быстро меняющуюся действительность, создавали пространство исторического диалога между поколениями казаков Кубани.

3. Атрибуты и символы военно-сословных представлений мобилизовывали историческую память, рапространялись на гражданский мир, включались в систему воспитания и общественных отношений.

4. Войны в исторических представлениях кубанских казаков характеризуются целым рядом героических символов, гиперболизированным изображением и стереотипами, уходящими в особенности народного восприятия истории.

5. Представления о военной власти, образы царей и полководцев имеют мифоподобное строение. Однако, складываясь в эталоны и образцы, эти представления полностью не утрачивают связей с реальностью.

6. Механизмы конструирования в исторической картине мира врагов и союзников определялись воспоминаниями о прежних войнах, исходили из превосходства и недостатков своего мира и системы ценностей, этноконфессиональных стереотипов.

7. Историческая картина мира кубанского казачества обнаруживает явный разрыв между накоплением конкретных знаний и их рациональным истолкованием.

8. В народной истории мало заметна идея прогресса, движение чаще всего возвращается к исходным рубежам в силу традиции, региональных, эпохальных, семейных механизмов ее передачи.

Теоретическая и практическая значимость исследования состоит в том, что содержание, положения и выводы, сделанные в работе могут рассматриваться как крупный вклад в развитие отечественной исторической антропологии в целом. Материалы диссертации могут быть использованы при создании обобщающих работ по истории социальной повседневности и ментальности народов России, при чтении лекционных курсов, при подготовке учебных пособий по истории, исторической психологии и антропологии.

Апробация диссертации. Основные результаты и положения работы отражены в монографиях, брошюрах и статьях (40 п. л.), докладывались на международных, всероссийских и региональных научных форумах. В 2003–2005 г. заявленная автором проблематика получала поддержку Российского гуманитарного научного фонда (исследовательский проект № а/Ю).

II. Основное содержание диссертации

В основу структуры диссертациии положен последовательный анализ исторической картины мира кубанского казачества, внутренних связей составляющих ее элементов. Исследование состоит из введения, шести глав, заключения, списка использованных литературы и источников. Во введении обосновывается актуальность темы исследования, определяются его цели и задачи, обосновываются хронологические и географические рамки работы, излагаются основные принципы методологии, историографического и источниковедческого анализа, оцениваются ее научная значимость и новизна.

В первой главе «Воинский мир в контексте историечких представлений кубанского казачества: становление исследовательских подходов» дан анализ историографии вопроса. В праграфе 1.1.расмотреноы особенности изучения военно-сословных представлений казачества Кубани в исторической науке XIX – начала XX в. Дореволюционные историки казачества всегда акцентировали внимание на состоянии «казачьего духа», интуитивно обращались к обыденному мышлению, идеям и способам поведения казаков, «представлениям», «образам» и «ценностям», составляющим предмет современной истории ментальностей. Первые обширные обследования края проводились по линии военного ведомства (, , и , и др.). Целая эпоха в изучении военно-исторических представлений кавказского казачества связана с трудами начальника военно-исторического отдела при штабе Кавказского военного округа в Тифлисе генерал-лейтенанта . Во второй половине XIX века определённую роль в изучении воинского мира и исторических представлений кубанского казачества сыграла так называемая полковая историография. Полковые истории создавались по инициативе командования или отдельных офицеров данной части и преследовали, помимо прочего, цель воспитания личного состава полка на его боевых традициях. При этом обращалось внимание не только на работу в полковых архивах специально назначенных офицеров (, И. Е Гулыга, , и др.), но и на «воспоминания, имеющие какое-либо отношение к событиям минувшей войны, или записанные ими частные рассказы и случаи»[11]. Немало сделали для фиксирования текстов народной истории казачества кубанские историки , , . одним из первых обратил внимание на специфику «народных толков» и «слухов»[12]. Эти и другие авторы высказали немало интересных идей об образе войны, пантеоне героев, ратном ремесле, атрибутах и символах воинского мира кубанских казаков, создали солидную источниковую, методическую и программную базу для будущих исследований. Но разыскания дореволюционных историков в области военно-сословных представлений об истории были ещё наивно-интуитивными, отставали даже от современных им требований мировой науки. Это позволяет сделать вывод о становлении в XIX – начале XX столетий не историографии вопроса, а скорее – его предпосылок.

В параграфе 1.2 дан анализ взглядам историков 1920-х–2000-х гг. на различные аспекты исторической памяти и сословных ценностей казачества Кубани. Отличительной особенностью литературы о казачестве 20-х–начала 30-х г. ХХ в. является наличие двух параллельных историографических потоков, различавшихся между собой идеологическими подходами: советского и эмигрантского. Не имея часто иных источников, первое поколение советских историков (, и др.)[13] старалось переосмыслить факты, содержащиеся в трудах дореволюционных авторов. В эмиграции интересные исследования были предприняты группой русских военных психологов , и, особенно, . Последний обозначил психологические особенности атрибутов и символов казачьих полков, дал яркий образец исследования корпоративного самосознания в экстремальных условиях войны[14]. Упрощенно-социологические подходы советских историков 20-х – начала 30-х годов в какой-то степени уравновешивались достижениями краеведения. Изучение края в 1920-е годы предполагало естественно-исторический, историко-этнографический, общественно-экономический и культурно-бытовой подходы. Одним из методов сбора информации было наблюдение, которое можно квалифицировать как включенное. Кроме того, использовались опрос в виде интервьюирования (группового и индивидуального), анализ материалов архивов. Однако в связи с гонениями на краеведение в начале 30-х годов ХХ в. этот позитивный опыт был утерян. Советские исследователи, исходя из марксистской идеологии, любые историко-культурные процессы рассматривали с классовых позиций. Показательна в этом плане творческая деятельность , которая начинается в 30-е годы. Приоритетными направлениями советских историков второй половины ХХ столетия оставались анализ социально-экономического положения казачества и изучение классовой борьбы. В целом задачи изучения военно-сословных представлений кубанского казачества об истоиии в советской и новейшей историографии не ставились[15]. В то же время, именно в советской исторической науке сложилось чёткое разделение двух этапов развития истории, как знания о прошлом, отражающего изменения во времени и пространстве общественного бытия различных народов. В историографических трудах , . и было обосновано методологическое положение о донаучной и научной истории[16]. Донаучная история, по мнению советских историков, выполняла важные и познавательные функции в традиционных обществах, была формой исторической мысли и исторических знаний. Советские историки пришли к выводу, что именно из донаучной истории выросла современная научная историография, выявили различия и генетические связи донаучной и научной истории. основными параметрами донаучной истории определил её сакральный характер, представление о цикличности исторического процесса, героизацию основателей государства, отсутствие критического подхода к историческому прошлому[17].