ВЕДУЩАЯ:
– Вы знаете, я вот в двух словах, если позволите, прокомментирую ваше выступление. Я была неоднократно в Татарстане, много раз. И вы знаете, вот к слову о том, что вы говорили, Александр Николаевич, о президентах. Вот в Татарстане мне президент Татарстана лично рассказывал о том, что он в достаточно зрелом возрасте столкнулся с проблемой интернетизации. Ну, он не пользовался, не был активным юзером. Так вот, он рассказывал о том, что он всю систему подстроил таким образом под себя, что очень правильно, вы сейчас услышите почему, что даже он должен был понять вот до последней кнопочки. В начале при помощи голосового способа обучения, до последней ссылки – как ее открывать, как на нее заходить, как скачивать то, что ему нужно. И он говорил: «Когда пойму я», это его цитата, «поймут и все остальные». И, собственно говоря, вот Татарстан в этом плане прекрасный пример. Когда понял президент, все остальные тоже поняли. И поэтому вот у вас, но это и со спортом связано, и с образованием связано. Вот, на самом деле вот, кто не был в Татарстане, ты приезжаешь и просто удивляешься, что очень по-разному в стране. Я много езжу и в разных регионах бываю. И вы знаете, вот в одно место приезжаешь и на самом деле поражаешься там ты. Понятно, что иногда приходишь в школу, в которой тебя ждут, а иногда есть возможность прийти в те школы, в которых тебя не особо и ждали. И, конечно, это выглядит по-разному. Но то, что в определенных регионах есть значительный прорыв, это однозначно. Вы знаете, мы сейчас продолжим дискуссию, но мне кажется, что просто было интересно, все-таки в нас в руках пульт, и мы так много говорим о технике. Давайте попробуем вообще понять. Например, считаете ли вы PISA точным индикатором качества знаний? Попробуем?
ВОЛКОВ С. В.:
– Может быть, мы это обсудим еще сначала. Мы про PISA вообще-то почти не поговорили.
ВЕДУЩАЯ:
– Мы продолжим это… у нас здесь есть, Сергей, много вопросов. Просто хочется понять вообще, как аудитория реагирует. Уже три докладчика выступило, и интересно понять, вот какова реакция, какова температура в зале. Давайте проверим. Считаете ли вы PISA точным индикатором качества знаний? Анатолий Георгиевич, вы тоже голосуете, да?
КАСПРЖАК А. Г.:
– Я проголосовал.
ВЕДУЩАЯ:
– Итак, внимание.
КАСПРЖАК А. Г.:
– Нет, конечно, сейчас будет.
ВЕДУЩАЯ:
– Голосуйте. Мы продолжить дискуссию, сейчас все могут голосовать спокойно, нажимайте, все понимают? Включите, да, активируйте, пожалуйста, пульты, спасибо, Сергей, большое. Итака, продолжаем. Сейчас я хочу предоставить слово руководителю Центра математического образования лицея двести тридцать девять. Сергей Евгеньевич Рукшин. Прошу вас, Сергей Евгеньевич.
РУКШИН С. Е.:
– Спасибо. Во-первых, я хочу поблагодарить организаторов за возможность высказаться. Не так часто, к сожалению, у учителей такая возможность на представительных форумах бывает. Во-вторых, как сказал классик, прежде чем на чем-то объединиться, я бы очень хотел решительно и окончательно размежеваться с некоторыми вещами, в которые нас втягивают, говоря «мы». Я, например, совершенно не понимаю, почему первый из выступавших нам сообщил, что же «мы» сделали такого со школой за последние годы. Как сказано в замечательном советском фильме «Операция Ы», не мы, а вы. Мне почему-то кажется, что среди инициаторов реформ, локомотивом которых был ЕГЭ, была Высшая школа экономики, которую вы здесь представляете, и, к сожалению, здесь нет Ярослава Ивановича Кузьминова.
ВЕДУЩАЯ:
– Я сразу подключусь и вам отвечу. Ярослав Иванович сегодня обязательно будет.
РУКШИН С. Е.:
– Ну, к сожалению, я тогда вынужден обратить внимание к местоблюстителю престола. Вот. Так вот, не мы, а вы втягивали страну в непрерывную череду продавливаемых экспериментов без какой бы то ни было возможности что бы то ни было проанализировать, остановиться, оглянуться и сделать хоть что-нибудь. Обсуждать PISA или ЕГЭ как инструмент бесполезно. ЕГЭ, как и PISA, это инструмент для мониторинга конкретных знаний. Какой инструмент лучше – ножик или топор? Да или нет? В таком режиме бесполезно обсуждать идеологические вопросы. Если вам нужно очинить карандаш – перочинный ножик. Если срубить дерево – наверное, топор. И универсального инструмента оценки знаний нет. Это что касается оценки качества знаний.
ВЕДУЩАЯ:
– Если вы сейчас обратите внимание на экран, то вы увидите, как относятся к тому, что вы сказали, зал.
РУКШИН С. Е.:
– Я повернусь тогда спиной, чтоб говорить то, что думаю, а не хотеть заслужить внимание зала. К сожалению, повторяю, главная задача, которую нам очень хотелось бы выполнить в образовании, с моей точки зрения – остановиться, оглянуться и проанализировать то, что было. Мы живем в непрерывной атмосфере жульничества. Нам всем говорят, что прошел эксперимент по единому государственному экзамену. Ответственно сообщаю – и представители естественных наук меня поймут, вкладывая что-то понятное в слово «эксперимент»: никакого эксперимента по ЕГЭ не было. Был эксперимент по внедрению ЕГЭ в нашу повседневную практику. Нигде не были опубликованы и проанализированы итоги единого государственного экзамена, и не сделаны открытыми для доступного обсуждения. Коллегия министерства обсуждала документ, который далеко не все здесь видели, но который назывался «Итоги эксперимента по внедрению ЕГЭ». ЕГЭ никто не сравнивал с другими видами тестирования. Повторяю, ЕГЭ – хороший инструмент. Я не умею однозначно отвечать, ЕГЭ – это хорошо или плохо. Для чего? Для каких целей? Для мониторинга какого уровня развития? Я один из двух представителей Российской Федерации, которые были в Соединенных Штатах. Там Институт образования и Принстонский университет проводят ежегодно сессию небольшую и приглашают представителей десятка стран, образование которых их интересует в этот момент. Так вот, вопрос, который задавали, потроша меня и другого представителя России, состоял в следующем: «У вас была замечательная система образования, которой мы завидовали, и по отношению к которой перестраивали свои лучшие школы. Зачем вы начали их менять?» Что касается заявленного вопроса о качестве школьного образования. Мы не можем понять, хороша наша школа или плоха, пока мы не поймем, для чего она нужна, и какая школа нужна государству. Это вопрос телеологический, вопрос цели. Какую школу мы хотим? Социальную, как в Америке? Чтобы родители знали, что ребенок с девяти до восемнадцати находится именно там, и ответ на вопрос, где он впервые попробует наркотики, алкоголь, где он впервые закурит, где он получит первый опыт интимной жизни – с девяти до восемнадцати, в том месте, где находится. Мы хотим немецкую гимназическую модель, которая была взята за пример XIХ века? И о которой когда-то Бисмарк по легенде сказал, что франко-прусскую войну выиграл не прусский солдат, а прусский учитель, который научил прусского солдата, прусского инженера, и прусского фельдфебеля, и прусского профессора. Вот, как уже сказал коллега по этой сцене Привалов, у нас не известно, куда делся спутник. Простите, у нас из четырнадцати запусков «Булавы» семь признаны успешными. Правда, из этих семи надо честно вспомнить, что два были признанными успешными, потому что она взлетела, первая, и только пять остальных долетело до полигона. А вчера впервые за всю историю, подчеркиваю, впервые за всю историю своего существования наша ракета «Протон», самое надежное средство доставки грузов на орбиту, впервые не взлетела. «Протон». Прошу прощения, Александр Михайлович. Э… если ошибся, поправьте меня громко. Мы хотим гимназическую модель, которая все-таки была не социальной школой, а школой еще образовательной, и ко… которая сделала возможным сначала взлет инженерной мысли в России на рубеже XIХ-XX века, потом индустриализацию, с которой связаны успехи нашей экономики и промышленности, или мы хотим социальную школу? Пока мы не выберем модель, что нужно для общества… повторяю, школа – это общественный заказ… мы не можем говорить о критериях хорошести школ. После этого мы выслушали блестящее, я совершенно не иронизирую, прошу мне поверить, мы выслушали блестящее выступление хорошего чиновника. В слове «чиновник» нет ничего плохого. Кто-то должен управлять процессом строительства школ. Но в нем тоже прозвучала нотка, которая меня насторожила. Не по отношению того, в какой школе мы хотим, а по отношению к тому, что было сказано следом за первым оратором о том, что мы будем. Сначала нам сказали, как мы довели школу, а потом нас спросили, какую школу мы хотим. Спасибо за то, что главный человек в школе учитель. Но давайте вспомним, в чем проблема оценки качества образования. В том, что учителю не дают работать. Самое незащищенное социально существо – это учитель. И не только льготами, пенсиями, кредитами. Учитель не защищен перед жалобами родителей, а иногда прямым ударом в морду женщине и мягким приговором суда по этому поводу, условно пожурить. Учитель не защищен социально от влияния чиновников. Я не буду просить проголосовать, сколько раз, нас, учителей просили провести родительское собрание и классный час и сказать, за кого нужно голосовать. Это не входит в наши прямые обязанности. Когда-то мы с вами гордились тем, что идя от Советского Союза, мы прекратили на любых производствах, в частности, школе, деятельность политических партий и должны сосредоточиться на учебе. Что сейчас спрашивают с учителя? Качество знаний или итоги ЕГЭ? Количество родителей, которые явились на избирательный участок, за кого проголосовали, или сдали ли родители деньги на ремонт школы к 1 сентября, потому что этих денег государство ему не дало? Учитель занят массой несвойственных обязанностей. Я очень надеюсь, что в Татарстане это не так. Учитель загружен второстепенными вещами и не может сосредоточиться полноценно, независимо от своей зарплаты, на управлении процессом. Точно такая же ситуация у большинства завучей, пишущих бумаги. Я не говорю про бедных директоров школ. Количество их обязанностей, которые не сводятся к организации педагогического процесса, очень велико. Сейчас директора делают то, что двадцать лет назад делали завхозы. Я, опять же, если в зале есть директора, я подозреваю, что они есть, пусть они мне возразят. Поэтому вопрос о качество образования связан, с моей точки зрения, с решением двух проблем. Первая. Это анализ того, какая школа нужна государству. Сейчас Высшая школа экономики… вот там ключевое, наверное, слово не «высшая», а «экономики»… пытается организовать школу по экономическому принципу. Если школа не приносит прямой прибыли, простите, единственный способ оптимизировать финансовые потоки – это умножить на ноль. Школа затратная и убыточная. Но, как сказал первый выступавший, школа – это система, образующая институт общества. Это не производство учеников и не производство знаний. Точнее, не только. Это воспроизводство граждан страны и специалистов. И того, и другого. И как этот воспроизводящий граждан, если угодно – специалистов, патриотов в полном смысле этого слова институт, школа сейчас не действует. Мы внедряем институт измерения успеха школы как институт, понятный чиновнику. Опять же повторяю, в слове «чиновник» никакого эмоционального негатива нет. Как институт, понятный чиновнику, сидящему в кабинете, не отрывающему свои Musculus gluteus maximus от кресла. Что ему понятно? Цифры. Средний балл по ЕГЭ. В школах. Вот, простите, пожалуйста, я живу в большом городе. Ну, я отлично знаю проблему моих студентов, поскольку я еще учил учителей, которые работают на окраине города. Можем мы спрашивать с учителя, работающей в школе на окраине города, где половина детей – мигранты, не очень хорошо говорящие по-русски, по среднему баллу ЕГЭ? Может ли в этой школе оказаться хороший учитель? Да, может. Может ли оказаться хороший учитель в малокомплектной школе? Да, может. Посмотрите на критерии аттестации учителей. На научные статьи, победы на всесоюзных олимпиадах. Бедный сельские учителя! Среди них никто никогда не получит высшую категорию. Так вот, оценка труда учителя, так же, как оценка качества знаний, у нас переведена в формальные цифры, которые никак не соотносятся с целями и задачами, которые стоят перед школой. Это еще один элемент, так сказать, формализма. Ну, и наконец, повторяю: проектирование образовательных систем начисто вышло из рук школьников. Я хочу напомнить два высказывания. Фурсенко, славный выпускник того же факультета, что кончал и я в университете, стал министром, я помню его замечательное выступление. «Я всю жизнь занимался наукой, в образовании я ничего не понимаю, но реформы проводить будем». Я сегодня услышал то же самое, и вы все тоже из уст представителя Высшей школы экономики. «Я не знаю, в какую сторону школу нужно менять, но менять будем». И вот это «не знаю, куда, но обязательно пойдем» меня и пугает в наших реформах. И оно определяет качество школьного образования. Я хочу напомнить, что если ты не знаешь, куда идешь, скорее всего, придешь совсем не туда, куда хотел. Спасибо.
ВЕДУЩАЯ:
– Так как сегодня очень многие апеллируют к Анатолию Георгиевичу, Анатолий Георгиевич, я вам предоставлю слово, и я напоминаю, что зал может точно так же участвовать в дискуссии, у нас есть динамические микрофоны. Я не могу, пока вам микрофон не дадут, не ответить Сергею Евгеньевичу. Вот знаете, вы про Америку сказали. Я очень много смотрю выступлений западных так называемых криэйторов, которые рассказывают о том, что вот они и есть основные заказчики образования, потому что бизнесмены, эта аудитория должна приходить к ним. Так вот, Билл Гейтс недавно на «Технокранче» вообще сказал, что, вы знаете, мы тоже не понимаем, и я считаю, что система образования децентрализуется до того, что каждый в Интернете будет скачивать то, что ему нужно, и сетевым образом получать образование. Я просто хочу расширить дискуссию. Проблема же не только в том, что мы не все знаем пути. Пути… путей не знают нигде. Все ищут свой путь, потому что дети стали учиться сами по себе. Это мое мнение, пожалуйста, Андрей Георгиевич.
РУКШИН С. Е.:
– Можно одну реплику, я прошу прощения, Тинатин Гивиевна. Одну буквально. Значит, я встречался с Биллом Гейтсом. Как известно, когда он сюда седьмого ноября две тысячи де… седьмого года прилетал, было две встречи. С Путиным и с группой из двадцати учителей, которую он собрал со всей страны. Так что я беседовал с Биллом Гейтсом на эту тему. Билл Гейтс сказал на этой встрече о том, что он очень признателен российскому образованию за его лучших разработчиков, которых он взял у нас.
ВЕДУЩАЯ:
– Да, это правда.
ВЕДУЩАЯ:
– Пожалуйста, да.
КАСПРЖАК А. Г.:
– Две минуты. Вы знаете, я сейчас вот это все слушал и вспоминал книгу Стеблова, актера, которая называется «Против кого дружим?» Я сначала хочу дать две справки, чтобы не все казалось так красиво, а потом ответить по существу.
Справка первая. Тот текст, который висит в Интернете, и который господин Привалов критиковал, подготовлен к 1 августа для того, чтобы 1 сентября быть вынесенным на обсуждение, которое будет происходить с 1 сентября по 1 декабря. И, естественно, этот текст несовершенен, и я могу о нем сказать существенно больше недостатков, чем были высказаны вами. И работало там действительно 92 человека, но я один из сопредседателей этой комиссии.
Справка вторая. В Высшей школе экономики я работаю с 1 сентября 2011 года. Вы не ослышались, я туда просто-напросто перехожу через три дня. Но я буду отвечать за все, что делала Высшая школа экономики по той причине, что категорически согласен с идеологами реформ сегодняшних, категорически! Справка внутри этой справки. Я не знаю, как вы, а я 25 лет проработал в школе, из которых 6 – заместителем директора, а 15 – директором. Значит, я поэтому, конечно, не знаю, как работается директору. Я 15 лет был директором московской школы, о чем присутствующие здесь достаточно хорошо знают, так что низкий вам поклон. Теперь про PISA, которая считается такая плохая. Давайте посмотрим, каков лозунг PISA – Тина сегодня говорила – «Учеба для жизни». Да, наши дети обладают колоссальным объемом информации. Обратите внимание, я не говорю – знаний, я говорю – информации. Но информация становится знанием только тогда, когда она помогает разрешать жизненные проблемы. В PISA была замечательная задача, которая называлась «Озон»: ученику 9 класса предлагалось своему дедушке, который уже все забыл из того, что он учил в школе, объяснить, что такое озон. Результат наших школьников – 0 на фазе. Цукерман, не работающая в Высшей школе экономики, а работающая в Российской академии образования, изменила формулировку этого вопроса: «Объясните учителю химии, что такое озон». И наши школьники практически все, кроме… ну, всегда есть школьники, которых выучить нельзя. Те, которые еще считают меня коллегой, знают, что всегда есть школьники, которых выучить нельзя. Вот они все ответили, и результат был существенно выше, чем результат средний по Европе. И мне понятно, что нельзя сравнивать школу в радиусе Садового кольца со школой в далеком селе Республики Татарстан или Якутии. Это совершенно ясно, но «средняя температура по больнице» – это температура нашего образования в целом, это не температура конкретной школы, но вокруг нее что-то происходит.
Так вот, скажите мне, пожалуйста, нам нужно, чтобы наши школьники все знали и никак не могли это приложить, или нам нужно, чтобы наши школьники не только теоретически разрабатывали какую-нибудь там сим-карту, которую потом выпускают в Финляндии в лучшем случае и в худшем случае в Китае, или, наоборот, «в лучшем и в худшем» здесь слова, наверное, лишние. Или чтобы мы сами могли доделать то, что придумали своими замечательными многонациональными мозгами Россиян? Так я говорю – давайте мы к этому прибавим! У меня есть один знакомый англичанин, который говорил: «Какие вы, русские, счастливые, потому что в вашем обществе есть беззаветная вера родителей в то, что образование вашим детям поможет. У нас этого нет. Так вот, давайте, я предлагаю, все-таки поговорим о качестве образования, потому что качество образования – это гарантия того, что в какую бы школу вы ни отдали ребенка, там его не обидят. Качество ресторанов – простите за сравнение! – это когда вы идете в любой ресторан и не боитесь, что вы отравитесь. Качество системы образования – это вы отдаете ребенка в любую школу и не боитесь, что на него будут кричать, что он не получит никаких знаний вообще, что у него будут учителя. Поэтому качество образования есть конкретного ребенка и качество образования системы. Я думал, мы разговариваем о качестве образования системы. Могу поговорить и про содержание, но, по-моему, я ответил на вопрос от имени Высшей школы экономики и глубоко мною уважаемого Ярослава Ивановича Кузьминова и Исаака Давыдовича Фрумина. Спасибо.
ВЕДУЩАЯ:
– Если позволите, я сейчас перейду к вам, но прежде обратите внимание на экран – у нас начинается голосование по вопросу: верно ли, что за последние 10 лет уровень преподавания снижается? Вы видите две кнопки: кнопка №1 – за, кнопка №2 – против. Пока вы отвечаете, я предоставляю слово Сергею Владимировичу Волкову.
ВОЛКОВ С. В.:
– Добрый день. Я совершенно наслаждаюсь гендерным наблюдением – у нас педагоги, в основном, учительницы, зал состоит из женщин, на сцене почти одни мужики.
ВЕДУЩАЯ:
– В смысле я тоже?
ВОЛКОВ С. В.:
– Нет-нет-нет! Я имею в виду, интересная конфигурация: перед залом практически женским посадить мужиков, которые начнут ругаться. Это, по-моему, очень как-то хорошее начало, так остро. Да, вот сидеть среди мужчин и слышать, как они, багровея, друг на друга кричат по разным поводам, и при этом понимать, что это происходит на фоне прекрасного женского зала – в этом есть особый шарм.
ВЕДУЩАЯ:
– Я маленькую ремарку добавлю. У нас же 10 миллионов разница между нами и вами – мужчин просто на 10 миллионов меньше.
ВОЛКОВ С. В.:
– И поэтому пользуетесь любой возможностью их продемонстрировать.
ВЕДУЩАЯ:
– Да, конечно. Женщины, давайте полюбуемся – все-таки мужчины в стране у нас есть, и они прекрасны.
ВОЛКОВ С. В.:
– Просто у нас образование своими руками делают женщины, а обсуждают его почему-то всегда мужчины, и всегда они знают, как и куда. Вот это меня просто всегда поражает. Посмотрите на список спикеров, которых вам предстоит увидеть в этот день, и у меня такое складывается ощущение, что действительно хотят показать женщинам мужчин.
ВЕДУЩАЯ:
– А вы не думайте, что все решено, вы еще можете предлагать. Если вы предложите на следующие две дискуссии женщин, то я с удовольствием поменяю список.
ВОЛКОВ С. В.:
– С удовольствием.
ВЕДУЩАЯ:
– То есть все в наших руках, модерируем, как хотим.
ВОЛКОВ С. В.:
– Хорошо. Когда на меня надевали вот эту штуку – очень неудобно, как бы она меня держит, – я себя чувствовал персонажем из презентации, где уже там вживляли «третий глаз», и что-то там с терабайтами происходило в микроволновой печи. Вот у меня ощущение, что я уже персонаж оттуда, и хочу сказать, что мне некомфортно.
ВЕДУЩАЯ:
– Но когда с динамическим микрофоном, это ощущение, что в руке топорик.
ВОЛКОВ С. В.:
– Да. Ну, наверное. Почему я про это говорю? У великого пролетарского писателя Максима Горького есть замечательная пьеса «На дне», в ней ведутся философские споры о смысле жизни. Ведут люди, которые сидят на дне и дальше падать некуда, хотя вы знаете, есть анекдот, что когда мы упали на дно, снизу постучали. Мы этим утешаемся, но, тем не менее, вот люди, сидящие на дне и ведущие философские споры о жизни, о смысле бытия, и там есть две замечательных фигуры и две замечательных сцены. Как вы помните, там есть герой по фамилии Сатин, который произносит замечательный монолог о том, что «человек – это звучит гордо, это я, это ты, Магомед, Наполеон, все в одном, понимаешь? Это грандиозно. Все для человека. Все начала и концы в человеке». Длиннейший монолог. После этого монолога герой по фамилии Актер спрыгивает с печки и говорит: «Ушел». И он пошел вешаться на пустыре, незаметно. Есть другой герой, которого зовут Лука, который все тоже знает про человека, но он знает другое: если Актеру, пьяненькому и слабенькому, рассказывать, что человек – это звучит гордо, остается только повеситься, потому что я не понимаю, как мне учить детей, у которых через 50 лет будет все то, что нам рассказали, я лучше уйду. А Лука делает другое, он говорит вот как: «Ты сегодня не пей, и вот 5 копеек, смотри, заработал. И завтра не пей. А еще лечебница есть, я тебе скажу, как туда дойти. А ты, Анна, помрешь, но, может, там, на том свете, и лучше будет – он каждого по головке погладит». И Анна скажет: «А, может, мне пожить еще, раз так хорошо?» Когда я слушаю всех этих уважаемых мужчин, я все время чувствую, что они нам предлагают взять и назначить систему образования, «пока мы не разберемся, мы не поймем». Слушайте, мы каждый день ходим на работу, пока они разбираются, все эти годы, платят они зарплату или не платят; придумали они, какая школа должна быть, или не придумали.
есть закон, нет; есть эксперимент. Мы каждый день ходим на работу. Объясните мне, простому учителю, что я должен делать? А я должен, как Лука, гладить по головке этого сопливого, рассказывать ему, что я могу рассказывать, да? Вообще стараться его оттереть, потому что нам рассказывают, как прекрасны семьи и как ужасны школы, – давайте скажем и про другую правду, что он только у нас может отогреться и не только у нас наркотики попробовать, а мы ему можем эти сопли утереть и вообще сводить его руки помыть. И когда я слушаю все эти разговоры об образовании, мне кажется, что я вот… Вот еще был хороший писатель Чехов, он говорил: «Давайте индивидуализировать каждый отдельный случай». Вот давайте индивидуализировать каждый отдельный случай. Две картинки с выставки. Я много езжу по стране, встречаюсь с учителями, и я рассказываю учителям литературы, как мне кажется правильно и интересно преподавать литературу, это моя задача. И вот в одной из областей – не назову ее – когда я рассказываю учителям, что, конечно, литературу надо преподавать творчески, интересно, свободно и зажигательно, одна из учительниц задала мне вопрос. Меня в этом вопросе поразило, знаете, что? Такой элегический медитативный тон, не истерический, она не багровела лицом, она не кричала и не бросала предметы, а она как бы так, размышляя, спросила – о чем? Она мне говорит: «Вот вы говорите о том, что надо идти на урок, и необязательно всегда иметь план урока, где написан мой вопрос и ответ ученика» Ведь сейчас заставляют такие планы писать. Они нам присылают их, я руковожу методическим журналом, и получаем их каждый день: учитель – вопрос, Вася – ответ. «Слушай, а если ты все ответы знаешь, что ты на урок идешь? – спрашиваю я учителя. – Тебе же там скучно, ты же сама знаешь, что тебе ответят!» Она говорит: «Нам в августе, – вот сейчас по реакции зала мы будем проверять, – нам в августе нужно сдать планирование уроков на весь год, а оно состоит из 12-ти колонок. Я, – говорит, – вот 12-ую не понимаю». По мне так и все первые 11 не очень ясно, что это такое. Она элегически-медитативно не понимает 12-ую: «Номер урока, тема урока, я должна знать домашнее задание в августе, которое я задам в мае на уроке № 000». А последняя колоночка такая: какие пробелы я буду ликвидировать на этом уроке. И ее элегическая медитация относилась к тому, должна ли она сейчас в августе занести пробел, который он получит в ноябре, на то, что она его будет ликвидировать в марте. Я вам рассказываю сюжеты 2000-ых годов, первая PISA прошла в 2001, и я общался с руководителями нашего образования тогда, которые кричали по поводу этих результатов и стали делать шаги, чтобы исправить. Сейчас я скажу, какие шаги. Это все происходит на фоне тех шагов, которые делает министерство и Рособрнадзор для того, чтобы нам в PISA подняться. Значит, 12 пунктов. Я спрашиваю их: «А скажите мне, пожалуйста, вот я не буду заполнять, например, – что будет дальше?» – «Ну, как что будет дальше?» Я спрашиваю: «Кому это надо?» – «Приедет проверяющий – слушаем реакцию! – кладет планирование, кладет журнал – смотрите на головы, чего они делают? Они со мной не сговаривались! – кладут тетрадь ученика, и под одной датой должно совпасть вот все то, что напланировано в августе». – «Хорошо, а если не совпадет?» – «А тогда до свидания! У нас за дверью школ сейчас стоит много таких, как вы». Это у нас миф, что не хватает учителей, у нас в регионах сейчас не устроиться молодым учителям в школы. И мне в одной из областей говорила учительница, так окая, говорит: «Ой, я богатая, я богатая, я 5 тысяч получаю. У нас механизаторы по тысяче получают, а я 5, и каждый месяц они мне всегда платят». Поэтому за эти 5 тысяч они вот заполнят эти вот 12. И 15 скажут – и 15 заполнят. Теперь смотрите, вы хотите сказать, что это свободный учитель, что это человек, который призван формировать какого-то нового, свободного гражданина? Это человек, которого приучают не врать на каждом шагу? Второй сюжет. Еще в одной области, я приехал, и меня повезли в сельскую школу показывать открытый урок. Бедная, конечно, учительница, да, потому что к ней приехал человек из Москвы, и к ней приехал областной семинар учителей литературы в составе 50 человек. Вы представляете, что с ней делали до того, как? Идет урок, произведение «Гранатовый браслет» Куприна, помните? Романтическая история, смерть, эпиграф из Бетховена, название сонаты. И вот, значит, она ставит эту сонату, звучит Бетховен, слеза бежит, и дальше она говорит на фоне Бетховена: «Тема урока – идейно-художественное своеобразие повести Куприна «Гранатовый браслет» и художественные средства, с помощью которых автор…» Все это пишется, скрипя, на доске под Бетховена. Учителя сидят, что-то они там отмечают у себя, эти, которые смотрят. Я сдерживаюсь, потому что мне же надо сохранять вид. Дальше начинается урок. «Мы должны, – говорит она детям, – постичь идейно-художественное своеобразие». По мне, они ничего не должны на самом деле, они должны прийти на урок и забыть о времени, и, уходя, сказать: «Боже, уже звонок? Как интересно было!» Ладно, должны – постигаем. Постигают, все нормально идет, вдруг она спрашивает какую-то ученицу: «А вот Танечка сейчас ответит». Явно на Танечку был расчет, и эта дура Танечка вдруг говорит: «А я вот дома читала и здесь не поняла». Что случилось с учительницей? У нее все упало, опустилось, потому что сидит 50 человек и гость из Москвы, и она ей говорит такую фразу: «Танечка, ну, как же ты и не поняла? Я даже не знаю. Давай вот Валечка». И Валечка, и она, конечно, поняла про идейно-художественное своеобразие, и урок пошел дальше. Мы дальше разбираем урок с этой учительницей, я говорю: «Слушайте, вы понимаете, что у вас на уроке возникла та точка, с которой должно начаться образование? Все отставьте, всех проверяющих! Ты не поняла? Давай с этого непонимания и начнем разговор». А для нее это повод убрать проблему внутрь. Но самое интересное началось дальше, когда все дети ушли, и когда эти 50 учителей стали разбирать урок. Я почувствовал себя в каком-то кафкианском совершенно сценарии, потому что, оказываются, они знают 26 пунктов критерия хорошего урока. Они мне их не сообщили, потому что они не подозревали, что я не знаю, и они примерно так разговаривают: «По пункту № 23 она набирает хорошо, по пункту 17…» Знаете, как анекдот № 5, и все смеются. Их обучают в массовом порядке этим 26 пунктам того, что такое хороший урок. Технические средства были? Были. Бетховен звучал? Звучал. Слайды были? Были. И дети все сидели. Они еще отмечали, сколько детей ответило. 26 таких пунктов набрано, и я понимаю, что по всем этим пунктам урок – во! – а урока не было. Это маленькая картинка того, что такое наша система образования. Что такое сейчас хорошая школа для государства? Это которая всеми бумажками от всех, от всех. В одной области мне сказали: «Вы знаете, вы сейчас уедете, а нас заставят писать отчет о встрече с вами, потому что мы сейчас писали «Водоканал в моей судьбе» сочинение, поскольку местному водоканалу нужно что-то, а мы должны отчитаться». «Санэпиднадзор: я прививки не боюсь, если надо – уколюсь!» Это на уроках пишут, потому что больше негде. А директор говорит: «Ребята, вы хотите, чтобы я унитазы поменял? Хотите. Моя школа должна быть успешной». Представляете, я прихожу просить денег и говорю: «Вы знаете, помогите, я бедный», – кто мне денег даст? Я прихожу: «Я успешный, у меня все есть, я поучаствовал вот тут, вот тут, вот тут, вот тут, вот тут», – учителя, как бешеные, собирают бумажки. И чем дальше мы пытаемся, в PISA подняться, тем больше телодвижений государство идут… А вот при чем: потому что когда вводили ЕГЭ, кричали, что мы будем готовить к ЕГЭ, побеждать в PISA. ЕГЭ уводит от PISA!
|
Из за большого объема этот материал размещен на нескольких страницах:
1 2 3 |
