Александр Николаевич Островский (стр. 1 )

АЛЕКСАНДР НИКОЛАЕВИЧ ОСТРОВСКИЙ

1823 – 1886

"Сколько ярких гениев в русской литературе: светоносный Пушкин и горестный Лермонтов, мучительный Достоевский и гро­мовержец Толстой... Образ каждого из них – перед нами, как живой. И вехи их судьбы хорошо знакомы, – писал В. Лакшин. – А вот Островский как личность, как человек почти не ощутим. С ним рядом в памяти разве что условная купеческая бутафория: самовар, расписной платок свахи...

Он не дрался на дуэли, подобно Лермонтову, не отбывал каторгу, как Достоевский, не сражался на четвертом бастионе Севастополя, как Толстой. Жизнь прожил домоседом и в созна­тельном возрасте лишь раз сменил квартиру: переехал с одной московской улицы на другую. Он не оставил нам воспоминаний, неохотно писал письма и почти не вел дневников. Однажды, правда, был случай: издатель "Русской старины" Михаил Семе­новский уговаривал его написать мемуары. Островский ответил ему так: "Я сам уже давно мечтаю, что "вот я буду писать свои воспоминания", как это будет мне приятно, как это будет живо и правдиво, сколько нового я скажу... Но я знаю в то же вре­мя, что мечты мои так мечтами и останутся. Чтобы привести в порядок свои воспоминания и хоть только начать их как следу­ет, нужны покой и досуг; а ничего этого у меня нет, не будет и быть не может!.. Я только и делаю, что или работаю для те­атра, или обдумываю и обделываю сюжеты вперед, в постоянном страхе остаться к сезону без новых пьес, то есть без хлеба, с огромной семьей, – так уж до воспоминаний ли тут!"

Так и остался Островский одним из самых закрытых, если не сказать загадочных, лиц русской литературной истории. Или это обычная судьба драматурга, избегающего показывать себя, свое "я" и говорящего с нами голосами других людей? Не зря и о Шекспире долго спорили, ему ли принадлежат знаменитые пьесы и был ли драматургом актер театра "Глобус".

За Островского всю жизнь говорили его герои: семьсот двадцать восемь действующих лиц его пьес – их не усадить, по­жалуй, здесь, в зале Малого театра, носящем имя Островского. Им не хватило бы кресел. Они теснились бы в дверях, заполняли проходы: купцы, чиновники, богатые вдовы, студенты, девуш­ки-бесприданницы, свахи, приказчики, помещики, актеры, цари, воины, слуги, градоначальники, полицейские, биржевые маклеры, отставные генералы, трактирные половые – несть им числа.

О каждом из них он знал, кажется, все, изучил их душу, видел их намерения, заранее угадывал поступки, и оттого их голоса всегда шли за ним".

В 1882 году в связи с тридцатипятилетием творческой де­ятельности Островского так определил вклад дра­матурга в развитие отечественного театрального искусства: «Ли­тературе вы принесли в дар целую библиотеку художественных произведений, для сцены создали свой особый мир. Вы один достроили здание, в основание которого положили краеугольные камни Фонвизин, Грибоедов, Гоголь. Но только после Вас мы, русские, можем с гордостью сказать: "У нас есть свой русский, национальный театр". Он, по справедливости, должен называться – "Театр Островского"».

■ Особенности судьбы и творческого сознания

Островский в самом центре Москвы, в Замоскворечье, где с незапамятных времен селились купеческие семьи. Главная улица Замоскворечья – Большая Ор­дынка – одна из самых старых. Такое название улица получила потому, что именно по ней приходили татары за данью к мос­ковским князьям. Примыкающие к ней Большой Толмачевский и Ма­лый Толмачевский переулки напоминали, что раньше здесь жили "толмачи"-переводчики. А на месте Спас-Болвановского переулка русские князья встречали ордынцев, которые всегда несли с со­бой на носилках изображение татарского языческого идола Бол­вана. Переулок был назван в честь очень важного для истории России события, когда Иван III сбросил здесь Болвана с носи­лок и казнил десять татарских послов, а одного отправил в Ор­ду с известием, что Москва больше не будет платить дани.

Отец будущего драматурга был служащим Общего собрания московских департаментов Сената, коллежским асессором, а мать, Любовь Федоровна, урожденная Саввина – дочь московской прос­вирни.

Род Островских происходил из Костромской губернии и с давних пор принадлежал к духовному сословию. Уклад жизни в семье Островских носил вполне барский характер с некоторым налетом патриархальности. За детьми присматривал целый штат прислуги. Огромное влияние на юного драматурга оказала его няня – Авдотья Кутузова, во многом определившая направление его развития. От нее услышал будущий драматург многочисленные русские народные сказки, песни, легенды, почувствовал красоту и колорит родного языка в многочисленных прибаутках, послови­цах и поговорках.

Островский получил прекрасное домашнее образование. До­машними учителями в доме Островских были хорошо образованные молодые педагоги – Гиляров, Смирнов, Скворцов, обучавшие детей не только специальным предметам, но и музыке, рисованию, новым языкам.

В 1835 году Островский успешно сдал экзамены в 3-й класс Московской губернской (первой) гимназии, считавшейся лучшим средним учебным заведением Москвы. Широкие культурные интере­сы, царившие в семье Островских, прекрасная библиотека отца, солидная подготовка позволили Островскому в 1840 году сдать экзамены на аттестат зрелости с правом поступления в универ­ситет без испытаний. Особенно силен был Островский в русской словесности, древних и новых языках. Лингвистическими способ­ностями он отличался и потом, прибавив к знанию французского, немецкого, латинского и древнегреческого языков – английский, польский, испанский и итальянский, на которых не только чи­тал, но и свободно говорил.

К гимназическим годам относится и зарождение интереса Островского к театру, начиная от народных балаганных предс­тавлений в Сокольниках и на Новинском бульваре и кончая спек­таклями Малого театра, в котором блистали в то время могучие таланты Щепкина и Мочалова.

Уже заканчивая гимназию, Островский, как он признавал­ся позже, "почувствовал наклонность к авторству". Однако отец хотел видеть сына не писателем, а юристом, и, уступив его на­стояниям, Островский поступает на юридический факультет Мос­ковского университета. Но вскоре из-за конфликта с одним из профессоров увольняетя из университета "по домашним обстоятельствам". Позже драматург признавался, что "вторым Московским университетом", и более важным для него, был Малый театр, постоянным и благодарным зрителем которого он был.

В 1843 году отец определил Островского на службу в Московский совестный суд, где рассматривались жалобы отцов на непутевых сыновей, имущественные и другие домашние споры. Суд стал замечательной школой познания жизни для будущего драма­турга, служившего там писцом. Ведь судье спорящие стороны вы­говаривали такое, что от посторонних глаз обычно скрывается.

В 1845 году Островский перешел в Московский коммерчес­кий суд канцелярским чиновником стола "для дел словесной рас­правы". Перед глазами Островского прошли десятки дел кресть­ян, городских мещан, купцов, мелкого дворянства. Судили "по совести" родственников, спорящих о наследстве, несостоятель­ных должников, и перед будущим драматургом предстал целый мир глубоко драматических жизненных конфликтов, богатство живого великорусского языка, позволявшего по интонациям, по складу речи угадывать характер, что потом позволило Островскому стать, как он сам называл себя, "реалистом-слуховиком", мас­тером речевой характеристики.

Уже тогда определился круг будущих художественных инте­ресов Островского – это дорогое его сердцу Замоскворечье и так хорошо знакомая жизнь колоритного купеческого сословия. Именно он открыл для русской литературы новую страну – бывшую перед глазами, но никем из писателей не замеченную – купечес­кое Замоскворечье. И какие он нашел здесь нравы, характеры, какой язык, какие картины! "Я знаю тебя, Замоскворечье, – пи­сал Островский, – я сам провел несколько лет жизни в лоне твоем, имею за Москвой-рекой друзей и приятелей, и теперь еще брожу иногда по твоим улицам. Знаю тебя и в праздник и в буд­ни, в горе и радости, знаю, что творится и деется по твоим широким улицам и мелким частым переулочкам".

Не случайно самое первое сочинение Островского было на­писано в прозе и называлось "Записками замоскворецкого жите­ля", в которых перед глазами читателя развертывалась панорама купеческого быта: "Вот направо, у широко распахнутого окна, купец с окладистой бородой, в красной рубашке для легкости, с невозмутимым хладнокровием уничтожает кипящую влагу, изредка поглаживая свой корпус в разных направлениях: это значит по душе пошло, то есть по всем жилкам. А вот налево чиновник, полузакрытый еранью, в татарском халате, с трубкой Жукова та­баку – то хлебнет чаю, то затянется и пустит дым колечками. Потом и чай убирают, и пившие оный остаются у окон прохладиться и подышать свежим воздухом. Чиновник за еранью берет гитару и запевает: "Кто мог любить так страстно", а купец в красной рубашке берет в руки камень либо гирю футов двенадца­ти... Подле него, на окне в холстинном мешочке, фунтов во­семь орехов. Он их пощелкивает... пощелкивает себе, да и знать никого не хочет".

Этот мир жил по своим особым законам, которые тщатель­но оберегались обитателями этого огороженного высокими забо­рами замкнутого мирка. "Из-за заборов свисала пыльная акация, окна на ночь закрывались глухими ставнями, а по летней поре соседи бегали друг другу в гости через улицу (или калитками – из сада в сад), запахнувшись в домашний халат и в туфлях на босу ногу.

Этот самоцветный мир попытался позже запечатлеть родс­твенный Островскому по духу художник Борис Михайлович Кусто­диев.

Здесь любили говорить о варке варенья и солке огурцов, ставили на окна бутыли с настойкой, покупали годовые запасы рыбы, меду и капусты.

Здесь степенно беседовали за кипящим самоваром или за стаканом "пунштика" бородатые купцы.

Здесь их молодые жены и дочери выглядывали на улицу из-за коленкоровых занавесок, мечтая о "галантерейных" кава­лерах.

Здесь почта была великой радостью, и солдата-инвалида, разносившего письма, пугались как нечаянной беды.

Здесь люди добродетельные чай пили только с медом и изюмом, экономя дорогой сахар.

Здесь по праздникам спали до одиннадцати, пекли пироги, ужинали туго-натуго, рано ложились спать.

А в праздник тут гудели колокола церквей и двигалась к поздней обедне пестрая толпа: купчихи в расписанных цветами шалях и барышни в чепчиках и мантильках; купцы в армяках и поддевках и молодые чиновники в узеньких, будто облизанных фрачках с прическами "а ля кок".

На Пятницкой, на Зацепе, в Монетчиках, в путанице за­москворецких переулочков, коленец и улиц, – каких только не увидеть картин, каких разговоров не наслушаться!" (В. Лакшин).

Купеческий быт был настолько же колоритен, насколько непонятен, непостижим для людей, воспитанных в других услови­ях, например, для тех же дворян. Это был совершенно особый ук­лад жизни, в котором парадоксально сочетались патриархаль­ность и современность. Особенно это было заметно при знакомс­тве с семьями купцов, которые сделали огромные капиталы, су­мев вовремя сориентироваться и в торговых, и в промышленных потребностях страны. А ведь для этого купец должен обладать особым чувством конъюнктуры, уметь заглянуть вперед, почувс­твовать, куда "дует ветер перемен", уловить "веление време­ни". И все это странным образом сочеталось со стремлением в домашнем быту это время остановить, стремлением сохранить в неприкосновенности столетиями выработавшиеся традиции уст­ройства домашнего быта, основой которого служил еще патри­архальный "Домострой". Эти традиции многим казались устарев­шими, неприемлемыми для современности. Вот здесь-то и развер­тываются основные конфликты, разыгрываются главные драмы: мо­лодое поколение выбирало современность, а старшее всячески этому противилось.

Из этого мира вышли почти все герои пьес Островского. Они очень разные – так же, как в жизни. Они очень колоритны, часто противоречивы. Они – русские люди, дорогие сердцу авто­ра. Островский очень хотел, чтобы все, что есть хорошего в русском человеке, получило свое развитие, а все плохое – ушло навсегда. Именно в этом видел он свою основную художническую задачу.

В 1850 году, в начале своей литературной карьеры, Ост­ровский писал попечителю Московского учебного округа В. И.На­­зи­­мову в связи с цензурными преследованиями "Банкрота": "Глав­ным основанием моего труда, главною мыслию, меня побудившею, было: добросовестное обличение порока, лежащее долгом на вся­ком члене благоустроенного христианского общества, тем более на человеке, чувствующем в себе прямое к тому призвание. Та­кой человек льстит себя надеждою, что слово горькой истины, облеченное в форму искусства, услышится многими и произведет желанное плодотворное впечатление, как все в сущности правое и по форме изящное. ... Твердо убежденный, что всякий талант дается Богом для служения, что всякий талант налагает обязан­ности, которые честно и прилежно должен исполнять человек, я не смел оставаться в бездействии".

Веря в преобразующую силу искусства, Островский хотел, чтобы его произведения помогли талантливому русскому купе­честву освободиться от всего того, что мешало ему развиваться далее. В "Записках", относящихся к 1880-м годам, Островский писал: "Все, что сильно в ВеликоРоссии умом, характером, все, что сбросило лапти и зипун, все это стремится в Москву: ис­кусство должно уметь управиться с этой силой, холодно рассу­дочной, полудикой по своим хищническим и чувственным инстинк­там, но вместе с тем наивной и детски увлекающейся. Это и ди­карь по энергии и по своим хищническим стремлениям, но вместе с тем и свежая натура, богатая хорошими задатками, готовая на благородный подвиг, на самоотвержение. Жизнь дает практику его дурным инстинктам, они действуют и приносят материальный барыш и тем оправдываются; надо разбудить в нем и хорошие инстинкты – и это дело искусства и по преимуществу драмати­ческого".

В свое время утверждал, что в России "го­родская жизнь не восходит далее Петра, она вовсе не продолже­ние прежней, от былого остались только имена... Если что-ни­будь осталось прежнего, так это у купцов, они по праву могут назваться представителями городской жизни допетровских вре­мен, и пока они сохранят хоть бледную тень прежних нравов, реформа Петра будет оправдана, лучшего обвинения старому быту не нужно". Следовательно, по Герцену, "прежнее" осталось только в купеческой среде, но достойно оно лишь обвинения.

Иначе думал Островский: "Этот класс, – писал он о русс­ком купечестве, – постепенно развиваясь, составляет теперь главную основу населения Москвы... Богатеющее купечество бы­ло, по своему образу жизни и по своим нравам, еще близко к тому сословию, из которого оно вышло... Сами крестьяне или дети крестьян, одаренные сильными характерами и железной во­лей, эти люди неуклонно шли к достижению своей цели, то есть к обогащению, но вместе с тем также неуклонно держались они и патриархальных обычаев своих предков... В сороковых и пятиде­сятых годах патриархальные порядки в купечестве, со смертью стариков – собирателей капиталов, стали исчезать. Дети и вну­ки всей душой пожелали вкусить плодов цивилизации... не все же, освободившиеся из-под гнета деспотизма, бросились в трактиры; большинство унаследовало от отцов и дедов бойкую прак­тическую сметливость и отвращение от нравственной распущен­ности".

Таким образом, в купечестве, по убеждению драматурга, воплотились все характернейшие черты русского национального быта и характера, проявились многие черты национальной жизни. И потому, изображая купечество, Островский оставался нацио­нальным и народным писателем.

■ Эстетические воззрения

Именно с Островским в России завершилось становление классического национального искусства XIX века. Еще Гегель говорил, что "драма есть продукт уже внутри себя развившейся национальной жизни". Об этом же думал и Островский, утверж­давший, что "национальный театр есть признак совершеннолетия нации".

Еще в 1847–1848 годах молодой Островский определил для себя программу сознательного, целеустремленного отношения к искусству, к творческой деятельности, и этой программе он следовал неукоснительно на протяжении всей своей творческой деятельности: "Изучение изящных памятников древности, изуче­ние новейших теорий искусства, – писал он в наброске статьи о романе Ч. Диккенса "Домби и сын", – пусть будет приготовлением художнику к священному делу изучения своей родины, пусть с этим запасом входит он в народную жизнь, в ее интересы и ожи­дания".

Целенаправленность работы Островского по созданию ново­го, национального театра, ясное понимание общих задач своих повседневных трудов являет собою пример, невиданный для исто­рии нашей литературы. Эта цель была – именно создание нацио­нального театра, предназначенного для демократического зрите­ля, театра общенационального.

Прямые высказывания Островского о театре и его назначе­нии мы можем найти не только в его публицистике и критических статьях, но и в деловых бумагах, письмах, обстоятельных за­писках, адресованных лицам, от которых зависела судьба теат­рального дела в России. По ним можно очень хорошо предста­вить, как выглядела "теория драмы" .

Островского по праву можно назвать не столько автором оригинальной теории драмы, сколько именно теоретиком театра как особого культурно-художественного организма, в котором нет ничего лишнего и случайного, как нет мелочей, будь то ре­пертуар, состав труппы, вопросы художественной дисциплины, обучение актеров, оплата их труда и организация досуга, архи­тектура театрального здания и цена билетов. Все это было под неусыпным контролем Островского, все это имеет для него зна­чение, так как определяет возможность или невозможность теат­ра выполнять свое подлинное предназначение – быть "училищем массы".

Уже в начале творческого пути Островский говорил об осо­бой специфике художественного восприятия действительности, особом характере и особой значимости идей, вносимых в общест­во искусством. В 1851 году он писал, определяя свой взгляд на критерии художественности: "В основании произведения лежит глубокая мысль <...>, и вместе с тем <...> зачалась она в го­лове автора не в отвлеченной форме – в виде сентенции, а в живых образах и домысливалась только особенным художественным процессом до более типичного представления; с другой стороны, в этих живых образах и, для первого взгляда, как будто слу­чайно сошедшихся в одном интересе эта мысль ясна и прозрач­на". И через тридцать лет он повторит то же самое свое убеж­дение: "Всякое художественное произведение дает мысль – и не одну, а целую перспективу мыслей <...> чтоб истины действова­ли, убеждали, умудряли, – надо, чтоб они прошли прежде через души, через умы высшего сорта, то есть творческие, художничес­кие. Иметь хорошие мысли может всякий, а владеть умами и сердцами дано только избранным".

Главное для художника, полагал Островский, – выработать свою "перспективу мыслей", свою идею русской жизни, и возмож­но это лишь через изучение своего народа.

Мысль о "нравственно-общественном направлении" русской драматургии развилась у Островского в стройную эстетическую систему и определила характер его драматургического творчест­ва, выбор жанров, тем, проблем и героев. В статье "По поводу одной драмы" (1843) Островский пи­сал: "Театр – высшая инстанция для решения жизненных вопро­сов. Кто-то сказал, что сцена – представительная камера поэ­зии. Все тяготящее, занимающее известную эпоху, само собою выносится на сцену и обслуживается страшной логикой событий и действий, развертывающихся и свертывающихся перед глазами зрителей".

Очевидно, что Островский вполне сознательно избирает поприще драматурга, полагая, что русский национальный театр должен создаваться для демократических слоев населения, впер­вые приобщающихся к современным формам культуры. Островский полагал, что именно драма, в силу своих специфических свойств, является искусством, наиболее доступным "свежему зрителю". Драматург писал о таком зрителе: "Изящная литература еще скучна для него и непонятна, музыка тоже, только театр дает ему полное удовольствие, там он почти по-детски переживает все, что происходит на сцене, сочувствует добру и узнает зло, ясно представленное". "Драматическая поэзия, – писал Островский, – ближе к народу, чем все другие отрасли литературы. Всякие другие про­изведения пишутся для образованных людей, а драмы и комедии – для всего народа; драматические писатели должны всегда это помнить, они должны быть ясны и сильны. Эта близость к народу нисколько не унижает драматической поэзии, а, напротив, удва­ивает ее силы и не дает ей опошлиться и измельчать".

Адресат драмы определяет в эстетике Островского и наи­более существенные черты ее поэтики. Народному театру, как полагал драматург, нужна бытовая и национально-патриотическая драма: "Бытовой репертуар, – утверждал Островский, – если ху­дожественен, то есть если правдив, – великое дело для новой, восприимчивой публики: он покажет, что есть хорошего, доброго в русском человеке, что он должен в себе беречь и воспитывать и что есть в нем дикого и грубого, с чем он должен бороться. Еще сильнее действуют на свежую публику исторические драмы и хроники: они развивают народное самопознание и воспитывают сознательную любовь к отечеству". Создавая бытовой репертуар, Островский стремился к то­му, чтобы зритель не просто сопереживал происходящему на сце­не, но и узнавал знакомые ему по жизни коллизии, характеры, лица. Демократический зритель должен увидеть со стороны свои слабости и пороки, свои смешные стороны, а увидев – испра­вить.

Островский писал о народе и для народа, и потому особенно ценил в художественном произведении естественность, выразительность и реалистичность: "Драматические произведе­ния, – утверждал он, – есть не что иное, как драматизирован­ная жизнь". Сценическое искусство должно быть предельно сбли­жено с жизнью: "Чтобы зритель остался удовлетворенным, нужно, чтобы перед ним была не пьеса, а жизнь... чтоб он забыл, что он в театре. Поэтому нужно, чтоб актеры, представляя пьесу, умели представлять еще и жизнь, то есть чтобы они умели жить на сцене. Как в жизни всякий свободен в своих движениях и нисколько не задумывается над жестом, так должно быть на сце­не". Огромное эмоциональное, а, следовательно, и воспита­тельное значение театрального искусства может осуществиться лишь в том случае, если "драматический поэт показывает, как было, он переносит зрителя на самое место действия и делает его участником события". Как видим, первой заботой Островского была именно нравственно-воспитательная задача искусства. Все средства драмы рассматривались им с точки зрения эффективности для осуществления своей общественной роли: воспитать гуманную личность. Отсюда – осознание Островским своего художнического долга как своеобразной миссии. В 1884 году в автобиографических заметках Островский писал: "Моя задача – служить русскому драматическому искусству. Другие искусства имеют школы, академии, высокое покрови­тельство, меценатов; для драматического искусства покрови­тельственным учреждением должен бы быть императорский театр, но он своего значения давно не исполняет, и у русского драма­тического искусства один только я. Я – все: и академия, и ме­ценат, и защита".

В том же году, в записке по поводу проекта "Правил о премиях императорских театров за драматические произведения", он пишет о себе: "... написал около пятидесяти пьес, создал целый народный театр..." "Нет, не самолюбие заставляет меня говорить; меня заставляет говорить долг и мое положение как представителя русских драматических писателей; я обязан ска­зать поучение людям, легкомысленно забывающим обязанности, налагаемые на них служением родному искусству. Я стар, дни мои сочтены; я не знаю, кто после меня будет печальником за русское драматическое искусство..." "Если императорский театр желает быть русским, – сцена его должна принадлежать мне, на ней все должно быть к моим услугам; в настоящее время я – хо­зяин русской сцены".

■ Начало творческого пути.

Комедия "Свои люди – сочтемся"

В 1846–1849 годах Островский работает над пьесой, кото­рая принесет ему шумный успех в литературных кругах. Сюжет пьесы был вполне жизненным и распространенным в купеческой среде – о несостоятельном должнике. 3 декабря 1849 года произошло очень важное для Островс­кого событие: он впервые читал своего "Банкрота" перед много­численными гостями в доме , известного историка и издателя журнала "Москвитянин". Островский читал женские роли, а его друг – великий ак­тер Пров Садовский – мужские. Гости очень внимательно слушали молодого автора, хорошо принимали пьесу, от души смеялись. Неожиданно во время чтения раздался скрип ступеней, шаги по лестнице – и в проеме двери возник человек. Опершись на при­толоку двери, он неподвижно простоял до конца чтения, а потом так же незаметно исчез. Это был Николай Васильевич Гоголь. Позднее он написал Островскому записку, которую тот берег всю жизнь. Записка не сохранилась, но известно, что в ней были такие слова: "Самое главное, что есть талант, а он всегда слышен". Так незадолго до смерти автор "Ревизора" приветство­вал своего преемника на драматической сцене.

Особенно торжественным был для Островского день, когда
на свой страх и риск опубликовал пьесу "Банкрот" в своем журнале. В один из дней по выходе журнала он записал в дневнике: "В городе фурор от "Банкрота".

В те времена журналы выписывались в кофейнях, которые играли роль своеобразных читален для посетителей. Позже в пь­есе "Доходное место" Островский изобразил сцену, которую мог наблюдать в трактире напротив университета, рядом с Манежем: его знакомый жаловался, что, придя с приятелем в трактир, что­бы почитать комедию Островского, они понапрасну "съели много пирогов в двадцать пять копеек ассигнациями и выпили нес­колько пар чаю, пока добились книжки для прочтения второпях, так как настороженные половые стояли, что называется, над ду­шой, ожидая, когда отложена будет книжка в сторону, схватить и унести ее к более почетному и уважаемому посетителю".

В течение шести лет пьесам Островского была закрыта дорога на сцену. Николай I собственноручно начертал на ра­порте по поводу "Банкрота": "Напрасно печатано, играть же запретить, во всяком случае".

И только 14 февраля 1853 года афиша, висевшая на тумбе рядом с подъездом Малого театра, известила, что "императорс­кими российскими актерами представлено будет в пользу актрисы г-жи Никулиной-Косицкой в первый раз "Не в свои сани не са­дись". Так пьеса Островского впервые увидела сцену. Когда-то молодой Островский пробирался на галерку этого прославленного театра, а сегодня он представлял на великой сцене свое собс­твенное творение, не находя себе места от беспокойства и вол­нения. Премьера "Саней" окончилась овацией. Вызывали автора и артистов, из партера и галерки кричали "Всех! Всех!" Автор же только и сумел произнести: "Я счастлив: моя пьеса сыграна".

Вот рассказ очевидца одного из первых триумфов Островс­кого на сцене: "Что творилось в театре в этот вечер, не под­дается никакому описанию. Молодежь вынесла Островского на ру­ках, без шубы в двадцать градусов мороза, на улицу, намерева­ясь таким образом донести его до квартиры, и, когда более благоразумным удалось накинуть на его плечи шубу и усадить в сани, толпа в несколько сот человек различного пола и возрас­та направилась по сугробам снега к дому автора... В эту ночь шумная толпа потревожила сон многих Кит Китычей, мирно покоив­шихся на высоких пуховиках... Островский появился на пороге своей квартиры, вызванный оглушительными криками толпы, он раскланялся со всеми, двух или трех вблизи стоявших обнял и расцеловал и выразил сожаление, что не может пригласить и вместить в своем доме всех "хотя и поздних, но милых гостей".

Сюжет комедии почерпнут Островским из судебной практи­ки: перед его глазами прошло немало купцов лже-банкротов, ко­торые, затеяв надуть своих кредиторов и поживиться за их счет, объявляли себя банкротами, то есть "несостоятельными должниками".

Островский признавался: "Драматург не изображает сюже­тов – все наши сюжеты заимствованные. Их дает жизнь, история, рассказ знакомого, порою газетная заметка. У меня по крайней мере все сюжеты заимствованные. Что случилось, драматург не должен придумывать, его дело показать, как оно случилось или могло случиться. Тут вся его работа. При обращении внимания на эту сторону у него явятся живые люди и сами заговорят".

Как пишет , комедия "Свои люди – сочтемся" дает тщательнейший анализ одной из сторон общественного быта, она подробно рисует картину экономических, социальных, семей­ных отношений, а также показывает мораль изображаемой среды. Объект такого скрупулезного анализа – еще мало освоенная на­шим искусством социальная среда: купеческая. Материальные отношения лежат в основе изображаемого конфликта. Они же оп­ределяют все особенности быта, морали, поведения описанных Островским героев. Однако изображение жизни в этой комедии сложнее, и, как всегда это будет у Островского, в самой инт­риге пьесы все житейские материальные проблемы выведены в об­ласть нравственных".

В комедии "Свои люди – сочтемся" именитый купец Самсон Силыч Большов, не желая возвращать набранные кредиты, задумал объявить банкротство, предусмотрительно переведя все свои ка­питалы на имя воспитанного им приказчика Лазаря Подхалюзина. Этот замысел и становится источникам всех дальнейших перипе­тий комедийного действия, которые заканчиваются для Большова весьма печально – полным разорением и заключением в долговую яму. , сумевший не только прис­воить все капиталы хозяина, но и жениться на его дочке Липоч­ке. Таким образом, Островский обличает свойственное для мно­гих дельцов периода первоначального накопления капитала пре­небрежение всеми человеческими принципами, когда торжествует власть "золотого тельца", когда торжествует принцип "человек человеку – волк", иронически выраженный в заглавии комедии.

Но очень важно заметить, что социальный аспект, конеч­но, весьма важный для Островского, не был в комедии единст­венно доминирующим, о чем говорит название комедии. Ведь вна­чале Островский хотел назвать комедию "Несостоятельный долж­ник", потом – "Банкрот", и, наконец, остановился на варианте названия "Свои люди – сочтемся". Таким образом, Островский перемещает центр конфликта с социальных отношений на патриар­хальные, семейные, показывая, как погоня за наживой, жажда богатства разрушают самое ценное в человеческой жизни – семью, связь поколений, превращая детей в бесчувственных "чу­жаков", готовых за копейки пренебречь не только любовью и признательностью, но и элементарной порядочностью.

Название комедии очень значимо, но, в отличие от других произведений, не имеет прямого смыслового развертывания в ко­медии. Более того, содержание комедии не подтверждает смысл поговорки, вынесенной в заглавие, но опровергает его.

Поговорка "Свои люди – сочтемся" возникла на почве пат­риархальных семейно-имущественных отношений. "Свои" – это лю­ди, принадлежащие к семейному кругу, и потому им можно без­раздельно доверять. Известно, что миллионные сделки в купе­ческой среде "своих людей" заключались "рукопожатием", без оформления каких-либо документов: "Свои люди – сочтемся", – то есть обязательно рассчитаемся, ведь мы – "свои" люди. В комедии же Островский рисует распад патриархальных связей, когда "свои люди" становятся "чужими", жестокими и бездушными обманщиками, когда зять грабит тестя, а дочь хладнокровно отправляет отца в долговую тюрьму. "Свои" грабят "своих". Так философия комедии опровергает, отменяет философию народной мудрости, выраженную в поговорке. И это становится особенно очевидно после того, как эту поговорку произносит именно Ла­зарь Подхалюзин.

В первой комедии Островского со всей очевидностью проя­вилось мастерство драматурга в создании характеров, мастерс­тво речевой характеристики героя, являющейся главным средс­твом создания образов в драматургии.

В отличие от классицистических принципов построения ха­рактера как выразителя какой-то одной доминирующей черты, Островский рисует своих героев в многосторонности их внутрен­ней сущности. В каждом характере комедии содержится главенс­твующая социально-типическая черта, но, вместе с тем, персо­нажи Островского не исчерпываются ею. Более того, мы можем увидеть даже определенную эволюцию характера (например, Боль­шова). Наверное, потому до сих пор так убедительны персонажи Островского, что в каждом из них воплотились не только соци­ально-типические черты русского купечества середины XIX века, но и черты, свойственные людям вообще и русским людям в част­ности.