Театральные работы и в 1880-х гг (стр. 5 )

«Большую роль в достижении Поленовым эффекта романтической сказочности играли эффекты света. Входя в общую композиционную систему декорации, освещение способствовало наибольшей выразительности создаваемого художником зрительного образа. Часто Поленов не дает точного обозначения его источника. В «Лестнице» к «Алой розе», например, возникало впечатление свечения самого замка, отбрасывающего свой свет на ведущую к нему лестницу. В этом эскизе художник, создавая лунное освещение, находит точные цветовые и светотеневые отношения, но в то же время пишет свет и рефлексы очень обобщенно, усиливая и насыщенность света и контрасты. Формы пленэрной живописи мы находим уже в первой декорационной работе художника – «Атриуме». Изменяясь в условиях сцены, они приобретают постепенно новое звучание, образуя декоративную по своей сути систему. Если в эскизах к «Двум мирам» и «Иосифу» Поленов достигает соответствующего впечатления за счет экспрессивной трансформации форм, то в «Алой розе» и «Фаусте» этой трансформации подвергается сама живопись художника»[87].

Характерно, что для двух одноименных декораций, но написанных в разное время, Поленов использует разные стилистические приемы. Сравним: «Сады Маргариты» (эскиз декорации к опере Ш. Гуно «Фауст») 1882 и 1900 г.

Эскиз 1882 года исполнен пленэрной, почти что импрессионистической лиричности. Композиции его фрагментарна, Поленов применяет срезы дома-усадьбы, мимолетность эффектного бокового освещения. Часть дома, дерево, высокий каменный забор с башенками создают атмосферу тревожной озабоченности, неприкаянного раздумья, настроение романтической взволнованности и мимолетности происходящего. Колорит строится на контрастировании холодно-зеленовато-фиолетовых и охристо-коричневатых тонов. Такое отношение к решению декорации в 1880-х гг. не случайно. Достаточно вспомнить живописные изыскания художника.

В. Поленов в своем творчестве открыл «обычную русскую природу как предмет искусства»[88], сумели сделать ее предметом искусства, показать ее во всем многообразии, «…искренне и вдохновенно»[89].

Как известно, основной закон линейной перспективы, согласно учению ренессансных теоретиков, заключается в том, что предметы, имеющие одинаковые размеры и удаленные от зрителя на разное расстояние сокращаются в зависимости от степени удаления. Пространство картины делилось на ряд глубинных зон, которые вели вглубь композиции. Художники работали над воссозданием все большей и большей глубины, хотя «глубина» подчас строилась интуитивно. При этом художник строил на плоскости пространство в соответствии с закономерностями воспринимаемого им мира, но это подражание пропускалось через весь спектр эстетических и художественных представлений. Создавался иллюзорный мир, пространство которого напоминало настоящее, мир картины являлся «как бы» подобием объективной реальности, что происходило и за счет нового понимания пейзажных конструкций. Пространство, в картине возникающее, регламентировалось теорией перспективы. С мастеров эпохи Возрождения новая оптико-геометрическая структура изображения строго передает видимый облик предметов. Она и была призвана воссоздавать материальную форму окружающего мира, его телесность и в то же время вносит в нее элемент рациональности, порядка.

Безусловно, каждый элемент пейзажа, вступая во взаимодействие с миром, обретая силу во всеобщей связи предметов и явлений, остается самим собой, со своими объективными качествами и свойствами. При реалистической трактовке романтическое, поэтическое мировосприятие определяет поэтику пейзажа-картины.

При достоверности воспроизведения ландшафта, мотива художники вкладывают в него противоречивые чувства то уныния и грусти, то просветленной радости и праздничного ликования.

Небесное и земное взаимосвязывалось и это понимание взаимосвязи явлений мира проникало в художественно созданную среду, заставляя видеть и рассматривать действительность целостно, как единство всего сущего, где все предметы пространственно подчинены и связаны. Небо и земля приобрели особый статус зрительно реальных художественных понятий. Не фигуры, а пространство господствует в картинах Поленова при органичной расставленности в нем предметов.

Безусловно, для его работ становится характерным сочетание документальной точности изображения местности с непосредственно наблюденной сценой жизни. Это выражается в пристальном внимании к бытовой стороне, художник вводит стаффажи. Художник не просто расставляет фигурки с целью организовать пространство, оживить его, а логически связывает их между собой, обосновывая эту связь натурными наблюдениями.

Достоверность пейзажного изображения и Поленова в реалистичности трактовки окружающей природы, местности, «соблюденности» и «найденности» деталей, реалистической выверенности мотива, основанной на пленэрном этюде.

Этот подход воплощен и в эскизе декорации «Сады Маргариты» (1882). Иначе в эскизе 1900 года, где Поленов – всего декоративист. Композиция эскиза закончена, доведена до предела цветовой выразительности, сказочности, узорочья декоративных пятен. Холодная серебристая гамма пейзажа лесистого сада гармонирует с теплыми вкраплениями охры красной, умбры, намечающей силуэты домов, стволов деревьев, башен. Художник менее всего стремится дать глубину пространства, которое решается преимущественно декоративно плоско за счет феерии декоративно-ковровых пятен цвета, в совокупности представляющих декоративный сканый узор.

В костюмах Поленов стремится максимально передать дух эпохи, раскрыть характер сценического персонажа. Так и в костюме Фауста к опере Гуно, так и в костюме странника (для в опере «Рогнеда» 1896).

Так, «В театрально-декорационных работах Поленов был гораздо более свободен в организации форм, линий, красочных сочетаний, нежели в станковом творчестве, где он был «связан» сюжетом картины. Вот почему в его маленьких эскизах декораций,…можно увидеть так много нового в решении художественной формы. В этих скромных работах угадываются черты того нового понимания искусства театральной декорации, которое приведет затем к расцвету театральной зрелищности на сцене»[90].

«…Поленов обладал талантом подлинно исторического живописца и умел провидеть, проникать в историю так, как это делал Суриков. Поленовская картина скорее напоминает удачно срежиссиированную инсценировку. В отличие от многих своих предшественников Поленов разбивает сценическую площадку композиционно-пространственными приемами – раскрывает дали в правом верхнем углу картины, распределяет «фигурный состав» композиции на две группы, которые растягивают картину в ширину, фрагментирует некоторые фигуры и предметы, выдвигает вперед фигуру ослика. Но сама эта попытка «детеатрализовать» композицию свидетельствует о наличии этой театральной основы. До конца преодолеть ее Поленов не смог. Именно эта театральность сближает художника с академизмом»[91] и классицизмом.

Стоит отметить, что композиционные принципы классической картины были во многом заимствованы из западноевропейской традиции – от Пуссена: в движении от общего к частному, в понимании смысловой концепции произведения – как определенного порядка изображения, который ложится в основу дальнейшей живописной разработки. Формат картины, геометрическое членение плоскости и связанная с ним ритмическая организация изображения, чередование пространственных планов, диспозиция предметов и героев, гамма жестикуляции, цвето-тональные характеристики и т. п. – все было направлено на создание комплекса условий для наилучшего прочтения идеи в характере взаимосвязи всех компонентов изображения, отвечающих принципам уравновешенности, симметрии, ритма.

В основе произведений Поленова – мифологический архетип, античная «рельефность» построения образа. Однако если для академистов важен порядок изображения, то для, Поленова – драматургия действия при построение глубинно-пространственной композиции своих произведений; для академистов – мощная рельефность рисунка при ограниченной роли цвета в живописи, для Поленова – известная доля увлечения эффектами цвето - и световоздушной среды при безупречности принципа объемно-пространственного моделирования формы. У Поленова ярко выражены пристрастия и к иносказаниям – метафорам, аллегориям, символам, театрализации поз и жестов, и ‑ приближение к «натуре», углубленность во внутренние переживания героев.

Поленов и Васнецов от академической школы восприняли желание сохранить элементы классицистической картины: замкнутое пространство, «кулисные» фигуры, сгруппированные по принципу наилучшей обозримости; ясное чередование пространственных планов, стремящееся «глубину» изображения, совпадение композиционного и смыслового центра картины, подчеркнутого светом и цветом.

Художникам присуще стремление к героической простоте и рациональной ясности как в архитектонике, так и в точном рисунке формы, целостности, лаконизме исполнения композиции; фризовое построение пространства, отношение к цвету как к второстепенному элементу живописи; структурной ясности создаваемых образов, отвечающих морально-воспитательному, гражданскому значению роли искусства.

«Из ранних сохранившихся эскизов наиболее интересны эскизы к пьесе «Камоэнс» (1881), опере Гуно «Фауст) (1882), к сказке С. Мамонтова «Алая роза» (1883) и к его же пьесе-сказке «Иосиф» (). В рисунке-эскизе интерьера лиссабонского госпиталя, в котором умирает старик Камоэнс, Поленов изображает низкие своды, обшарпанные стены, охотно пользуется контрастами света и тени, создавая «придавленное» сценическое пространство, в котором[92] человек ощущает себя неуютно. И в «Камоэнсе», и в эскизах к «Иосифу», и в «Фаусте» уже проявляется поленовское чувство исторического стиля, опыт исторического живописца. Не случайно исследователи сравнивают эскизы костюмов к «Фаусту» с написанной художником в Париже исторической картиной «Право господина». Что касается «Иосифа», то первые эскизы к нему были сделаны еще до поездки на Восток. Правда, и в них художник проявил знание восточной архитектуры и достиг исторической достоверности. В «Иосифе» Поленов убедительно воссоздает древнеегипетскую архитектуру и включает в нее фигуры действующих лиц. В этом включении известная трудность: требовалось не музейно-археологичексое воссоздание архитектуры – она должна была предстать в бытовом аспекте как среда обитания. Поленов сумел решить эту задачу».

В х гг. он создал декорации к «Фаусту» Гуно, «Уриэлю Акосту» В. Серовой, «Виндзорским проказницам» О. Николаи, «Орфею и Эвридике» К. Глюка, «Орлеанской деве» П. Чайковского.

«Важной для Поленова была работа над оперой «Уриэль Акоста» (1885). Он впервые вышел на оперную сцену Московского Большого театра, решив на его сцене преодолеть рутину. Мы имеем лишь один сохранившийся эскиз к «Урюэлю Акосте», изображающий развалины за городом Амстердамом. В этом голом, неуютном пейзаже разыгрывалась сцена гибели героя. Глыбы камня, торчащий в небо остов какой-то старой башни, колючий, неспокойный ритм, рождают ощущение несовместимостти жизни с этой покинутой людьми землей, справедливо писал , ‑ Сохранилось несколько эскизов декораций к «Орфею» Глюка (1897). Наиболее выразительные из них – «Кладбище» и «ущелье». Эти декорации имеют некий академический оттенок, что вполне естественно для художника, особенно если вспомнить его евангельский цикл. Этот налет академизма не мешает, однако, художнику достигнуть подлинной театральности, которая так отличает поленовские декорации от бытовых декораций второй половины XIX в.»[93].

Безусловно, что «В классицизме реалистическая тенденция выступала в ограниченном виде: героическая установка не позволяла ему довольствоваться фиксацией повседневной действительности, она требовала «выбора». Отсюда основной тезис классицизма: подражание прекрасной, «совершенной» природе. Искусству надлежало изображать не то, что есть, а то, что может быть и что должно быть, ‑ справедливо писала Н. Коваленская, ‑ в зрелом просветительском классицизме до конца раскрывается его основное противоречие – противоречие между ориентацией на объективную действительность и стремление показать ее лишь в героическом, а следовательно, в обобщенном аспекте»[94].

Классицизм воспринял личность в целостном нормативном комплексе качеств, определяющих человека как гражданина своего отечества. В свою очередь романтизм ставя под сомнение стабильное сосуществование этого комплекса, обратился к индивидуальности, к личности. Романтический герой предстает перед зрителем, то в предощущении гибели, то во вдохновенном творческом порыве, но всегда – в момент сильных движений души, переходящих от отчаяния к радости, от скорби к гневу, от безнадежности к ожиданию. Но это человеческая душа вообще, сфера «вечных» чувств, но пока еще не конкретный характер, обусловленный конкретностью жизненных обстоятельств. Историзм романтиков сближается с историзмом классицистов в стадии идеализирующего творческого метода. Однако романтики выбирают моменты с элементами переходности, незавершенности действия. Их интересует активный характер противоборства, человеческого духа внешней силе, мгновенность времени действия и переходность, текучесть эмоционального состояния (что явится общим с реализмом). Романтизм, как и реализм существовали и развивались на твердой основе классицизма.

Безусловно, добиться совершенства в своих театральных работах и Васнецову, и Поленову помогли и усвоенные уроки академической школы, и опыт передвижников, и новейшие искания в искусстве.

Виктор Михайлович Васнецов () работал в широком диапазоне ‑ живописец, жанрист, автор историко-эпических картин на фольклорные темы, монументалист; портретист; работал в области книжной иллюстрации, декоративно-прикладного искусства, театральной декорации, скульптуры; выполнил ряд архитектурных проектов. Он был сыном сельского священника, братом художника A.M. Васнецова. Учился в Вятской духовной семинарии (не закончил), затем в Рисовальной школе Общества поощрения художников (1867— 1868) у и в Академии художеств () v , , и ва. В жил преимущественно в Петербурге, летом, ‑ как правило, в Вятке. В этот период создал несколько живописных жанровых работ: Нищие-певцы (1873, Вятка), Чаепитие в трактире (1874, Харьков), Книжная лавочка, С квартиры на квартиру (обе - 1876, ГТГ), ряд живописных и графических портретов, книжные иллюстрации. В совершил поездку в Париж, где были написаны Акробаты (На празднике в окрестностях Парижа) (1877, ГРМ) и первый эскиз к картине Богатыри (1876, Поленово). В 1878 переселился в Москву.

Начало московского периода ознаменовалось обращением к былинно-сказочным темам (после побоища Игоря Святославича с половцами» 1880, ГТГ; Ковер-самолет, 1880, Нижний Новгород; Аленушка, 1881, ГТГ; Витязь на распутье, 1882, ГРМ; Три царевны подземного царства, 1879, ГТГ; Битва скифов со славянами, 1881, ГРМ) и участием в деятельности Абрамцевского художественного кружка, организованного СИ. Мамонтовым (проекты церкви Спаса Нерукотворного, совместно с , 1881-Избушки на курьих ножках, 1882; в Абрамцеве; оформление спектакля Снегурочка , 1881 и одноименной оперы -Корсакова, 1885; делает эскизы для абрамцевской столярной мастерской).

В художник работал над панно Каменный век для Исторического музея в Москве.

В 1885 г. он совершил путешествие в Венецию, Равенну, Флоренцию, Рим, Неаполь для ознакомления с искусством Византии и эпохи Возрождения. В гг. выполнял росписи Владимирского собора в Киеве, продолжая писать полотна на темы русской истории, былинно-сказочного цикла, портреты и пейзажи (Иван-Царевич на Сером Волке, Портрет и др.). Состоял членом Товарищества передвижников (с 1878 г.), Союза русских Художников (с 1918 г.).

В 1893 г. построил собственный дом по своему проекту в Москве в национальном стиле, исполнил проекты павильона для Парижской выставки 1898 г., проект дома в Москве, фасада здания Третьяковской галереи в гг.

Васнецов создал эскизы и оригиналы росписей Георгиевской церкви в Гусь-Хрустальном (), выполнил эскизы для мозаик Русской церкви в Дармштадте (), храма Воскресения в Петербурге (1898), собора Александра Невского в Варшаве (). Среди многочисленных его работ значительное место в его творчестве занимают театральные оформления.

«Васнецов обслуживал постановки исключительно русского репертуара и брался преимущественно за сказочно-фантастические темы. Начав в 1881/1882 гг. с оформления пьесы Островского «Снегурочка» в доме Мамонтовых, он в 1884 г. создал эскизы декораций и костюмов к пьесе Шпажинского «Чародейка», в 1885 г. – декорации для «Подводного терема» в опере А. Даргомыжского «Русалка» и в том же году вернулся к «Снегурочке», но уже в оперном варианте Н. Римского-Корсакова (для частной оперы Мамонтова). Эти работы создавались как раз тогда, когда Васнецов пережил недавний перелом в своем творчестве, обратившись к сказочной тематике»[95].

«Васнецов показал себя подлинным художником сцены. Работая в пьесе Шпажинского над сценой «Постоялый двор на берегу Оки», Васнецов разворачивает панорамный пейзаж, рисуя на противоположном берегу реки город с кремлем в центре, с куполами белокаменных церквей и колоколен, реальными и полуфантастическими деревянными домами, как бы внося некоторую поправку «на театральность» в традиционный русский лирический пейзаж. В эскизах костюмов Васнецов прибегает к типичному для него приему создания образа того или иного героя. В эскизах костюм сочетается с характерной позой; актеру как бы заранее предлагается рисунок роли; таким образом художник-декоратор осуществлял свою сорежиссерскую роль»[96].

Основной формой структурообразующего контраста становится принцип световой среды, построение на контрасте света и тени. «В «Русалке» Васнецов оформил лишь один акт – «Подводный терем». Другие сцены декорировали Левитан и Янов….. он блестяще справился со своей задачей, создав фантастический образ морского дна – с раковинами, водяными растениями, превращающимися на глазах у зрителя в части архитектурной композиции, и использовав столь типичную для стиля модерн систему уподоблений и переходов мертвого в живое, естественно-природного в искусственное. В акварели Васнецову блестяще удалось прочувствовать и передать неповторимое видение русской сказки и уловить волшебство и образное богатство национального зодчества. Кульминационной работой в театрально-декорационном искусстве явились работы к «Снегурочке».

«Снегурочка», поставленная как драматический спектакль в 1881-82 гг. в Мамонтовском кружке, а потом в 1885 г. – как оперный и стала той постановкой, в которой слились воедино сказочно-поэтические и народные элементы, которыми проникнуты и драматическая сказка Островского, и музыка Римского – Корсакова, и оформление Васнецова. В работе над костюмами снегурочки Васнецову помогали и .

«В прологе оперы в его музыкальной теме, передано первое робкое дыхание весны. На сцене – занесенная снегом опушка леса с раскидистыми старыми корягами и темными елями в кулисах, с расстилающимся вдали белым простором, где под снеговыми шапками спрятались избушки берендеева посада. И лишь мерцают в зимней ночи огоньки затерявшейся слободки. В прозрачной чистой синеве ночного неба, в робких силуэтах тянущихся вверх голых берез – во всем облике зимней природы была настороженная тишина, предчувствие весны. Лирический мотив декорации, напоминающий пейзажные этюды Абрамцева, свободная непринужденность композиции, естественность формы – сценическая картина Васнецова воспринималась почти как станковое полотно. И лишь пластически усилена компактная форма темных деревьев, подчеркнут узорчатый рисунок вервей; более четки пространственные планы, и неожиданно ярко звучит в спокойной ровности бело-коричневой гаммы декоративная синева неба»[97]. Пейзажи усиливают звучание оперы. Так, в зимнем пейзаже читаются три плана: на первом – заснеженная поляна и ели; на втором: слева – запорошенный густой лес; справа – редкий пролесок, между которыми открывается вид на поселение, словно затерявшееся среди заснеженных полей. Слева направо и вглубь по диагонали тянутся завалинки, образуемые сугробами. Так Васнецов строит композицию. Цветовое решение синевато-голубых, желтых оттенков передают неповторимый колорит русской зимы, суровость мороза и необычайную свежесть. Другой пейзаж – «Весна» раскрывает состояние пробуждения природы. Четко читаются три плана: на первом – берег, трава, поросль, тонкие стволы деревьев; на втором – вешние воды реки устремляются вдаль в гористым возвышенностям на горизонте третьего плана. Прорисованность граничит с условностью, обобщенностью, работой с пятнами массивов темной кроны дерева (справа) и светлого пятна травы (слева, внизу), что уравновешивает композицию. Линия горизонта проходит по середине формата листа. Он вводит в оформление спектакля натурные наблюдения, деревенские зарисовки: дворов, срубных изб с сенями, околицы, за которыми бескрайние дали России. Здесь также обнаруживает деление на планы: первый план свободный, на втором – деревенские избы, на третьем – дали. Здесь воссоздан типичный уголок русской улочки, где соседствуют рядом друг с другом и бедная избенка Бобыля, и большая изба Мураша.

«Особенно удались художнику эскизы к «Прологу», к «Берендеевой слободе», и к «Открытым сеням дворца царя Берендея»… избы в Берендеевой слободе перекликаются с архитектурными опытами художника; в декорациях к сцене во дворце царя берендеев воплощается результат многолетнего собирания предметов народного творчества, познавательной деятельности абрамцевского кружка….»[98]. Васнецов обнаруживает монументально-декоративные искания, он соединяет зрелищность с жизненной правдой.

«Высыпал на сцену народ: берендеи и берендейки в домотканых холщовых армяках, в расшитых сарафанах, закружились в хороводе, замелькали узоры народных одежд, и вся эта красочная толпа слилась с образом русской зимы, воссозданной Васнецовым»[99]. Как ярко воссозданы народные образы, характерные типы народных гуляний, все здесь точно и достоверно: кафтаны, колпаки, лапти, перевязанные онучами, холщовые рубахи, домотканые штаны в горошек. Бирючи словно из княжеской дружины люди. Крестьянские девушки в нарядных расшитых платьях, сарафанах, в венках. Васнецов рисует персонажи сепией, акварелью как по одной фигуре (например, Лель, Снегурочка, Купава), так и группами: гусляры, бирючи, бодры. Например, «Эскиз, изображающий яркую праздничную Купаву, спокойную, уверенную в своей красоте ( в начале первого акта). Сменяется эскизом «Купавы на горе». Она все в том же богатом сарафане, в тех же сафьяновых сапожках, но яркость наряда еще больше подчеркивает бледность ее лица, растрепанные волосы. Охваченная неподдельной скорбью, она бессильно прислонилась к колонне крыльца и совсем не по оперному, не нарочито, а по аленушкиному просто, крепко сжала руки»[100]. Художник вместе со своими персонажами вживается в роли, становится активным участником постановки. Острый психологизм достался в наследство от передвижничества.

Безусловно, поэзия фольклора, сказочная фантастика образов усиливает и подчеркивает национальную самобытность «Снегурочки». Васнецов блестяще интерпретировал фольклорно-декоративные и жанрово-обрядовые стороны оперы. Он вводит в оформление элементы народных росписей, набоек, резьбы, шитья, оживляет декорации сцены нарядностью туесков, прялок, ковшей, пряничных досок. Такая фольклорная стилизованная «цитатность» усиливает народное звучание образов. Наиболее ярко фольклорность проявилась в оформлении третьего действия оперы: «В палатах царя Берендея», в которых по словам : «Варьируя формы древнерусского зодчества, художник воссоздает просторные сени сказочных хором. Вдали на заднике декорации – церкви, башни, тяжелая рубленая стена, написанные крепко, по передвижнически материально. Ан резном троне восседает седовласый, мудрый Берендей. И кажется, что весь мир народного узорочья поселился здесь, создавая настроение безмятежного счастья. Васнецов повествует об этой красоте любовно и обстоятельно. По синим сводам тусклым золотом прописаны фигуры стилизованных рыб, звезд и огромное глазастое солнце. Словно старые пряничные доски, изукрашенные мелкой геометрической резьбой стропила перекрытий. Ан розовых пузатых колонках вычерчены неуклюжие фигурки людей и зверей, имитирующие старинную миниатюру. Радостным узорочьем покрыты бревенчатые стены дворца и четырехгранные каменные столбы, и на них расцветают лазоревые колокольцы и незабудки, синие васильки, алые ягоды и зеленые травы. Нет ни одной архитектурной формы, которую не украшал бы этот наивный веселый, тщательно прорисованный декор в радостном созвучии чистых красок»[101]. Жилища – изукрашенные терема, стилизованные под XVII век. Избы с горбылями, шатровые башни, полукруглые окна. В покоях терема обходные галереи под высокими потолками, открытые террасы. Срубная архитектура терема с причудливыми опорными столбами-колоннами, словно разбивающими пространство интерьера на своеобразные «нефы». Перекрытия кровельные скатные с треугольными арками. Вокруг четырехгранного массивного столба расположились лавки, с ножками, напоминающими звериные копыта. Четырехгранный столб изукрашен флореальными мотивами – крупной величины мотыльками васильков. Ромашки, ягодой-клубникой, на капители – фигуры скоморохов и выше – геометрический орнамент, а на сводах-парусах – примитивные изображения не то, гусей, не то, собак, ворон, петухов, коров.

Потолок терема как свод неба, на котором возгораются звезды, взошел молодой месяц и рядом с ним поблескивает лучами большое глазастое солнце. Фронтальная перспектива интерьера выстроена с одной точкой схода и раскрывает пространство изнутри-наружу – из терема – на просторы берендеева царства.

Художник как архитектор строит интерьерное пространство в интерьерной живописи декорации и как исторический живописец осмысливает сюжет. Особенности метода работы над исторической композицией для Васнецова и Поленова сказались на характере эскизов к театральным постановкам. Путь от общего к частному: от универсального содержания к конкретному сюжету, от каркаса композиции и абрисов фигур к пластике и цвету – способствовали кристаллизации образа на ранних стадиях творческого процесса. При этом конкретное становилось сферой живописи, в то время как образное ядро произведения формировалось средствами рисунка в эскизах.

Тщательное изучение натуры, пристальное внимание ко всем закономерностям формообразования, свойственное художникам служило залогом успеха и достоверности изображенного даже в самых сказочных сюжетах.

Так, Васнецов, например, продумал костюмы для каждого персонажа: Весны-Красны, Деда Мороза, Царя Берендея, Бермяты, Бобыля Бакули, Бобылихи, Мураша, Купавы, Леля, Мизгиря, парней: Бруилы, Курилки, Мамыша и девиц: Малуны, Фадуки и др. Можно выявить влияние его театральных работ на станковую живопись. Например, отдельные мотивы и стилистические приемы «Снегурочки» постоянно встречаются в работах рубежа веков – это «Иван Грозный», «Царевна-лягушка», «Несмеяна-царевна», «Спящая царевна», «Гусляры», «Снегурочка».

«В «Снегурочке» ожил мир древнерусского искусства, и Васнецов стремится как можно больше о нем поведать. Он не столько копирует мотивы народного узорочья, хотя иногда воспроизводит их довольно точно, сколько пытается дать собственную декоративную интерпретацию. Живописец ищет декоративной условности, идя к стилизации, к плоскостной орнаментальности формы. И все же в наивной фольклорной перечислительности мотивов, в повествовательности декоративного приема Васнецов стоит как бы на полпути между традиционной описательностью и искусством нового времени»[102].

Васнецов приходит к художественно-историческому археологизму, к верности детали.

Таким образом, вклад и в развитие русского театрально-декорационнного искусства определяется масштабом их дарования в целом и индивидуальными особенностями творческого метода каждого, демонстрирующими высокий профессионализм, опирающийся на многовековые традиции русской культуры, определившие ее расцвет в конце XIX – начале XX вв.

Заключение.

Декораторское искусство и отразило завоевания академической школы и русского реализма, а также впитало новые стилистические веяния, которые они претворяли и использовали и в своей работе над декорациями.