Социализм советского типа как этап отечественной истории XX века (стр. 1 )

Доклад на методологическом семинаре кафедры 4 марта 2010 г.

Профессор исторического факультета МГУ им.

Социализм советского типа как этап отечественной истории XX века

История России и история утверждения социалистических отношений в мире в XX веке оказались неразрывно связаны. Результаты и последствия этого соединения до сих пор не оставляют равнодушными ни политиков, ни исследователей. Позиции участвующих в дискуссии часто бывают противоположными, что свидетельствует о методологической разноголосице, которая присуща нынешнему российскому гуманитарному знанию. Между тем, на наш взгляд, постепенно складываются предпосылки если не для сближения взглядов, то, по крайней мере, лучшего взаимопонимания в рамках академического сообщества. Движение в этом направлении предполагает адекватное представление о современном историческом и политическом контексте, определяющем наше видение истории советского общества, анализ методологического инструментария исследователей и связанных с ним возможностей научной интерпретации судьбы России в XX веке.

Однако создание современной концепции истории советского общества наталкивается на ряд трудностей, связанных с идеологической жизнью страны последних двадцати лет. Отказ от классового подхода в пользу «общечеловеческих ценностей», под которыми подразумевались ценности либеральные, был настоящей методологической революцией, коренным образом менявшей взгляд на советскую историю, прежде всего, 1920-х — 1930-х гг. Появление понятия «человеческое измерение»[1] истории и политики актуализировало социальную проблематику, которая ранее была вне поля зрения: историю повседневности, историю быта. Акцент в изучении переносился именно на ту сферу, развитие которой ранее в СССР сознательно ограничивалось: в обществе длительное время культивировались скромность, аскетизм и даже жертвенность. Обычные «мещанские» потребности рассматривались как чрезмерные, избыточные. Стало известно и о масштабах жертв, понесенных народом в 1920-х — 1930-х гг. Именно тогда стал обсуждаться вопрос о человеческой цене, заплаченной за то, что в нашей стране стали называть социализмом.

Новый подход задвигал на второй план вопрос о мотивации политики большевиков в 1917—1930-е гг. и об исторических границах (состояние экономики, социальная структура общества и уровень его культуры, менталитет элиты, внешние условия), в которых принимались предопределившие дальнейшее развитие страны решения. И если раньше смысл событий связывали с построением социализма в условиях мало подготовленной для этого России, то теперь акцент переносился на незаконный захват власти с целью утверждения большевистской диктатуры, которая использовалась для проведения «социалистического эксперимента»[2]. А поскольку уже сама терминология задавала определенный вектор оценок, то и выводы авторы делали соответственные: в СССР был построен «не социализм и не ранний социализм», а «казарменный псевдосоциализм, тоталитаризм», «бюрократический социализм», «мутантный социализм», стране был навязан «маргинальный путь» развития[3].

Трудности создания современной научной концепции истории советского общества объективно связаны и с переходным состоянием самой исторической науки, в котором она пребывает с конца 1980-х гг.

При анализе сложного исторического феномена, каким являлось советское общество, необходимо учитывать ряд важнейших методологических моментов. Во-первых, объяснение не равно оправданию. В ходе объяснения историческая наука реализует одну из важнейших своих функций — прогностическую[4]. В этом случае историк отвечает не на вопрос «кто виноват?», а объясняет «почему произошло». Его задача — выяснение причинно-следственных связей событий и явлений, их жесткую обусловленность предшествующими обстоятельствами. Речь идет о преемственности исторического развития страны на каждом ее этапе. Анализ прошлого на основе современных моральных оценок оказывается малоконструктивным в научном плане: траектории сложных исторических процессов невозможно прогнозировать на их начальной стадии; сама же мораль является подвижной категорией (во временном, социальном, пространственном планах). Одна из ныне распространенных ошибок — обращение к современным этическим критериям при рассмотрении совершенно иной исторической среды.

Во-вторых, исторический процесс неделим, общество — сложная система, в которой все взаимосвязано, переплетено. Об этом приходится напоминать потому, что сейчас едва ли не наиболее распространенной формой фальсификации истории советского общества является неполнота представляемого материала, тенденциозно-избирательное отношение к фактам. Относительная доступность «кирпичиков» исторических знаний создает иллюзию о легкости их профессионального использования и неистребимую тягу таких даже дипломированных «историков» к сенсациям и «открытиям».

В-третьих, полнота привлеченных для анализа фактов предполагает их определенную субординацию, вычленение главных, решающих, оказавших наибольшее влияние на развитие общества. Это заставляет напоминать о важности следования принципу историзма. Он реализуется через исследование исторической ситуации, в рамках которой происходит «взаимодействие» объективных долговременных тенденций развития общества с широким спектром внешних обстоятельств (войны, кризисы, перевороты, роль отдельных личностей и т. д.) Умение «погрузиться» в историческую ситуацию является важным критерием исторического профессионализма.

В-четвертых, при изучении истории советского общества требуется особая методологическая тщательность. Отход от штампов прошлого стимулировал поиск новых теоретических ориентиров, который не завершен и сегодня. Мы полагаем, что многие заявленные походы обладают определенным эвристическим потенциалом, позволяющим изучать и увидеть общество под определенным углом зрения[5]. В то же время, выбор методологического инструментария во многом определяется характером объекта или его состоянием, и этот выбор связан с личностными, порой мировоззренческими качествами историка. Применительно к истории советского общества, на наш взгляд, могут быть особенно продуктивны две новации последних 15—20 лет. Первая это — теория о типах развития общества и вторая — синергетический подход к изучению исторических явлений, на чем мы остановимся чуть ниже.

Не вдаваясь специально в дискуссию по поводу определения того, что такое социализм, отметим, что этот термин понимается в разных смыслах. Во-первых, как мечта и как идея создания общества справедливости, в котором не будет насилия и угнетения, а отношения между людьми носят солидарный характер. Эти идеи нашли отражение во всех мировых религиях, а также в широко известных утопических учениях, которые возникали в различное время у разных народов. Во-вторых, социализм как общественно-экономическая формация, возникающая в результате исчерпания предшествующим ему капитализмом ресурсов поступательного развития и завершающая историю человечества, основанную на эксплуатации. Такое толкование социализма, как известно, представлено у Маркса, получило название «научного социализма», широко и быстро распространилось в мире.

Третье и четвертое толкования социализма связаны с различными представлениями о путях и способах утверждения коммунистической формации.

В начале XX в. в Европе появилось течение, которое в нашей стране всегда считалось оппортунистическим, поскольку оно отвергало методы насильственной борьбы. Лозунг «Цель ничто, движение все», связывавшийся с именем Бернштейна, предполагал добиваться улучшения положения трудящихся в рамках существовавшей капиталистической системы. Борьба рабочих за то, чтобы это общество становилось более справедливым, должна была со временем придать ему новое качество, вопрос же о переходе к коммунистической формации утрачивал практическую перспективу. По сути, это — путь, по которому пошла европейская социал-демократия после Первой мировой войны.

И, наконец, четвертая трактовка социализма связывала и связывает это понятие с той системой общественных отношений, которые утвердились в СССР после 1917 г. И поскольку наша страна была первой, а долгое время и единственной, где была предпринята попытка перехода к новой формации, то сложившаяся здесь система институтов стала считаться универсальной, «истинно» социалистической, по своему эталонной. По мере же послевоенных успехов в построения социального государства на Западе, с одной стороны, и накоплении черт стагнации в СССР, с другой, термин «социализм» применительно к советскому обществу стал вызывать негативные ассоциации.

Представляет интерес определение социализма, данное лидером постсоветской школы критического марксизма . Он считает, что «социализм может быть охарактеризован не столько как стадия общественно-экономической формации, сколько как процесс перехода от эпохи отчуждения к «царству свободы» (коммунизму). Ученый считает, что этот процесс будет включать в себя революции и контрреволюции; первые ростки нового общества в отдельных странах и регионах, их отмирание и появление вновь; социальные реформы и контрреформы в капиталистических странах; волны прогресса и спада различных социальных и собственно социалистических движений. Бузгалин подчеркивает, что «нелинейность, противоречивость, интернациональность этих сдвигов составляет специфику социализма как процесса рождения нового общества во всемирном масштабе»[6].

Столь широкое толкование социализма заставляет нас вернуться к понятию «реальный социализм». Мы считаем контрпродуктивным негативное или ироничное к нему отношение. В настоящее время существуют понятия «шведский социализм», «австрийский социализм», «социализм с китайской спецификой», «советский социализм». Все они отражают специфику движения к воплощению социалистической идеи народов, находящихся на различных уровнях социально-экономического развития и обладающих важными, отличающими их от других, национальными социокультурными особенностями. Мы предлагаем оперировать понятием «социализм советского типа» как нейтральной научной категорией. Она призвана описать законченный этап отечественной истории (1917—1991 гг.), а также объяснить причины и специфику утверждения определенного типа общественных отношений в контексте развития страны в XX веке.

К числу методологических приобретений последних лет следует отнести понятие тип развития общества. Его эвристический потенциал сравнивают с такими категориями, как общественно-экономическая формация, способ производства и т. п. Тип развития означает историческую тенденцию, характеризующую соотношение между потребностями и условиями развития общества. «Эти потребности и условия воспринимаются строго определенным для данного типа развития образом, который, закрепляясь в ходе человеческого развития в конкретных социальных института, воспроизводится через систему этих институтов, обуславливая поведение системы в новых обстоятельствах». Выделяют два типа развития общества: инновационный и мобилизационный[7].

При наличии в распоряжении социума необходимых для развития жизненно важных средств и ресурсов (финансовых, временных, интеллектуальных, внешнеполитических и т. п.) формируется инновационный тип развития. Он основан на принципе опережающих инвестиций различных видов ресурсов, и, прежде всего, финансовых, и предполагает соответствующий уровень образования населения, развитие науки, «качества» работников. В системе развития по инновационному пути определяющую роль играют экономические факторы. Экономические интересы субъектов хозяйствования совпадают с интересами государства, а роль импульсов развития выполняют внутренние экономические потребности, обусловленные органичным ритмом движения общества. В этом случае имеющиеся ресурсы отвечают возникающим потребностям. Данный тип социальной организации определяют как экономико-центричный.

Мобилизационный тип развития формируется как способ развития в условиях дефицита необходимых для развития ресурсов и/или в случае опережения встающих перед социумом задач степени зрелости внутренних факторов либо субъектов развития. Давление внешних по отношению к системе обстоятельств и дефицит времени предопределяют необходимость форсированных темпов развития, что, обусловливает неорганичный, вынужденный характер развития. Политическая система и политический режим выступают инструментами развития, характер которых предопределен качеством ресурсной базы. Противоречие между потребностями государства и имеющимися у него ресурсами разрешается через применение государством мер принуждения и насилия. Приоритет политических факторов в данном типе социальной организации дает основание определить ее как политико-центричную.

Новые возможности изучения истории советского общества связаны с появлением синергетического подхода к истории, вызывающего в последние полтора десятилетия возрастающий интерес исследователей. Он основан на таких понятиях, как нелинейность, неустойчивость, непредсказуемость, альтернативность общественной динамики. Для историков это привлекательно новым взглядом на развитие неустойчивых ситуаций в ходе человеческой истории, что требует учета разного рода случайностей, малых воздействий, которые невозможно предугадать и прогнозировать. Особую важность для понимания истории приобретает развитие в точке бифуркации — точке ветвления процесса, являющейся отправной для новой линии эволюции. Ярким примером является социальная революция, означающая кардинальную перестройку общественной системы.

Основное отличие нового подхода от ставших классическими схем заключается в том, что ранее преобладали принципы детерминизма, а случайность считалась чем-то не слишком значительным. Неравновесность, неустойчивость воспринимались как нечто негативное, разрушительное, сбивающее с «нормальной» траектории развитие, которое мыслилось как безальтернативное. В синергетике же идея эволюционного подхода сочетается с многовариантностью исторического процесса и многомерностью истории. Синергетический подход оказывается особенно продуктивным для изучения мировой истории XX века. Он позволяет, по выражению философа , «вырваться из объятий марксистского фатализма»[8] и снять препятствия для изучения всего многообразия вариантов развития, которое заключено в такой сложной системе, какой является общество.

1929—1938 гг. — завершающий этап становления социализма советского типа, когда приобрели зрелые формы те его черты, которые в различной модификации просуществовали до середины 1980-х гг. Часто этот период ассоциируют с утверждение «сталинизма», акцентируя внимание преимущественно на репрессивных сторонах тогдашнего политического режима, олицетворявшего власть одного человека. При таком подходе вольно или невольно 30-е годы отрываются от предшествующего развития страны, что с профессионально-исторической точки зрения является глубоко ошибочным, поскольку «наступление социализма по всему фронту» было закономерным продолжением тех политических, экономических, социальных и идеологических тенденций, которые утвердились в стране после Октября 1917 г. Каковы главные черты сложившейся системы?

Первая. Утверждение Сталина в качестве главного носителя верховной власти и высшего арбитра. Он выражал массовые настроения, которые были созвучны значительным слоям партийцев. В рамках существовавших внутрипартийных процедур Сталин сумел оттеснить от власти своих конкурентов. Он обладал набором харизматических качеств, которые соответствовали массовым представлениям о пролетарском вожде (простота поведения, краткость и ясность изложения мыслей, бескомпромиссная жесткость оценок, четкость постановки задач).

Вторая. Складывание моноидеологии – единой и обязательной для всех граждан системы взглядов на то, что происходило и происходит в стране и за ее пределами. Конструируется «учение марксизма-ленинизма» – набор теоретических и политических идей Маркса, Энгельса и Ленина в трактовке Сталина, который становится их единственным толкователем и продолжателем.

Третья. Формируется тип политического устройства, который получил название «партия-государство». Особую роль партии в России связывали с противоречием между постановкой масштабных задач и крайне низким культурным уровнем основной массы населения. Относительно немногочисленная группа «сознательных» партийцев должна была обеспечить головокружительный по историческим меркам переход от отсталого русского капитализма к обществу справедливости и изобилия. Их этого вытекали требования к самой партии: она строилась как военизированная организация.

Четвертая. Создание планово-директивной экономики. В ее основании лежало представление о том, что в условиях социализма хозяйственная жизнь определяется не стихией рынка, а способностью и готовностью пролетарского государства сознательно определять экономические приоритеты. Такая экономика позволяла концентрировать ресурсы на нужных направлениях, но при этом она не обладала импульсами внутреннего саморазвития.

Пятая. Масштабная модернизация Вооруженных сил СССР, которая шла параллельно с реконструкцией всей экономики. Это приводило к повышению удельного веса ВПК в экономике, высокой степени ее милитаризации, влияло на общественные настроения.

Шестая. Радикальное повышение уровня культуры всего населения. Введением обязательного начального образования ликвидировалась почва воспроизводства неграмотности. Перестроенная система среднетехнического и высшего образования позволила в основном ликвидировать острый кадровый голод новых производств. Она становилась одним из важнейших элементов социальной мобильности, повышения статуса значительных групп молодежи.

Седьмая. Приоритетное внимание к науке. Была найдена новая форма ее организации: созданы специализированные научно-исследовательские институты, которые превращались в мозговые центры для интеллектуальных прорывов. Государство централизованно и в значительных размерах финансировало научную деятельность. Престиж ученых был высок, их работа хорошо оплачивалась.

Восьмая. Административное регулирование трудовых отношений. При этом тяготы и издержки раскладывались на все социальные группы.

Партийные, государственные, хозяйственные, военные руководители высокого ранга обладали возможностью качественно отличавшегося от других граждан потребления. В то же время их рабочий день не был ограничен, они несли строгую персональную ответственность и подвергались высокой степени риска: срыв плана, невыполнение задания, подозрительное прошлое, сомнения в лояльности – все это являлось поводом для репрессий против них и членов их семей.

К другой группе относились преимущественно горожане (инженеры, служащие, рабочие), труд которых оплачивался в соответствии с определенной государством тарифной сеткой. Зарплаты были невысоки. В оплате присутствовала уравнительность. Ограничения в перемещении с одного места работы на другое были связаны с появлением трудовых книжек, а также введением института прописки.

Следующая категория работников – колхозные крестьяне – за свой труд получали оплату, которая не покрывала затраты. Большинство кормились преимущественно с приусадебных участков, которые предоставлялись лишь при условии работы на колхозных полях и фермах. Фактически колхозники были прикреплены к своим деревням: крестьяне не имели паспортов, а без них передвижение по стране было невозможным.

Наконец, особой общностью граждан, труд которых интенсивно использовался в решении задач индустриализации, были заключенные. В 1930 году в составе ОГПУ было создано Главное управление лагерями (ГУЛАГ). Труд заключенных стал включаться в государственные планы. Они работали на освоении отдаленных местностей, на заготовках леса, добыче полезных ископаемых, трудоемких земляных и других работах. В этом секторе экономики существовали специфические научно-технические структуры – «шарашки».

Однако страх был не единственным стимулом к труду. Успехи первых пятилеток неотделимы от искреннего энтузиазма конца 1920–1930-х годов. В его основе лежала сохранявшаяся романтическая идея революционного преобразования общества путем утверждения принципов всеобщего равенства и справедливости, впервые реализуемая именно в нашей стране. Готовность сознательно идти на жертвы, неудобства и тяготы делала возможным намечать такие темпы преобразований, которые в других условиях были нереальны.