«Моя семья
в Великой Отечественной войне»
Работу выполнила ученица 9 «В» класса
МАОУ г. Владимира «Лингвистическая гимназия №23 им. »
Небукина Анна
Учитель –
Вспомним всех поименно,
Горем вспомним своим…
Это нужно - не мертвым!
Это нужно – живым!
Р. Рождественский
Мои родственники, принимавшие участие в Великой Отечественной войне
1. (1922-1945)
2. (1919-1941)
3. (1915-1970)
4. (1916-1988)
5. (1920-1992)
6. (1912-1941)
7. (1926-1991)
8. (1925-1988)
9. (1917-1971)
10. (1909-1968)
11. (1909-1941)
12. – 1931
Время…Как неумолимо оно мчится! Для бегуна оно измеряется в долях секунды. Минуты расставаний считают влюбленные. Часами время тянется для учеников, сидящих за партами. Прошедшие года вспоминают пожилые люди. Столетиями измеряются эпохи и цивилизации, тысячелетиями – существование Вселенной.
А чем измерить жизнь солдат, прошедших войну?
Дорогами…Долгими фронтовыми дорогами…
Сегодня мы соберемся все (все родственники, жизнь которых пораскидала по необъятным просторам нашей огромной страны, той, которую когда-то с гордостью называли – СССР): Лашковы, Крюковы, Зюриковы, Небукины, Кольцовы, Сорокины, Бочуковы, Шманичевы, Павловы, Аракчеевы, Родионовы – и пройдем этими дорогами, дорогами воспоминаний. Где-то остановимся, сделаем привал, вспомним славные и трагические страницы жизни наших отцов, дедов и прадедов, а где-то сделаем только небольшую остановку, чтобы постоять, склонив головы, в память о тех наших родственниках, о ком не осталось уже никаких воспоминаний, кроме краткой записи в Книге Памяти.
Итак, в путь…
Владимирская область. Камешковский район. Деревня с говорящим названием Волковойно. Практический в самом конце ее – добротный дом, настоящая русская изба, в которой жила семья Лашковых.
Отсюда ушли на фронт 3 брата: Григорий Филиппович, Николай Филиппович и Михаил Филиппович (бабушкин отец и дяди). Вернулся с войны только Михаил. О других братьях известно немного:
- Николай, связист, пропал без вести практически в самом начале войны (07.07.1941), во Львове.
- Григорий прошел всю войну и пропал без вести в январе 1945 года. Никаких данных о том, где это произошло, мне не удалось найти (кто-то из родственников вспомнил, что вроде это было в Чехии). На сайте «Мемориал» есть только краткая информационная справка:
Фамилия | Лашков |
Имя | Григорий |
Отчество | Филиппович |
Дата рождения/Возраст | __.__.1922 |
Место рождения | Владимирская обл., Камешковский р-н, д. Волковойно |
Дата и место призыва | 05.05.1941 Ковровский РВК, Владимирская обл., Ковровский р-н |
Последнее место службы | п/п 38597 |
Воинское звание | ст. сержант |
Причина выбытия | пропал без вести |
Дата выбытия | __.01.1945 |
Название источника информации | ЦАМО |
Номер фонда источника информации | 58 |
Номер описи источника информации | 18004 |
Номер дела источника информации | 131 |
Наверное, что-то о них могла рассказать сестра, но она умерла в 2003 году. А в семейных архивах нашлась только фотография младшего брата – Николая.
Мне кажется, что это был добрый, веселый, открытый и жизнелюбивый человек. Если глаза – зеркало души, то его душа чистая и прекрасная.
Вечная Вам память, Григорий Филиппович и Николай Филиппович!
Михаил Филиппович Лашков (бабушкин отец) прошел всю войну в штрафбате. Перед самой войной он был осужден. Помните фильм «Иван Бровкин»? Мой прадед был очень похож на героя этой картины – такой же неунывающий весельчак. Только, в отличие от Ивана Бровкина, его «шалости» закончились скамьей подсудимых. Он был водителем и однажды решил сократить путь, проехав на машине по железнодорожным путям, за что и поплатился. Но на войне был настоящим героем – вернулся с целым чемоданом наград. Только тогда они, к сожалению, не имели такой ценности, как сейчас. Дети со всего конца деревни приходили играть, меняли ордена и медали на какие-то безделушки, а иногда на конфеты, некоторые просто забирали себе понравившиеся «игрушки». Так ни одной награды у него и не осталось. И воспоминаний тоже никаких не осталось: не любили эти люди, побывавшие на войне, рассказывать о ней.
Единственное бабушкино воспоминание о воевавшем отце – это треугольничек с фронта, в котором была вырезка из какого-то журнала с заданием найти 11 спрятавшихся в кроне дерева мальчиков.
Бабушка хорошо помнит, как она, тогда еще маленькая, пыталась их найти, но без помощи взрослых нашла только 8. Надо же, не тяготы военной жизни описывал отец в своей короткой весточке, не о своем состоянии перед боем рассказывал, а заботился о маленькой дочке, хотел порадовать ее.
Когда мои родные говорили о нем, никто не вспомнил, чтобы он жаловался когда-либо на тяжелые условия службы в штрафбате, ни о каких ужасах о том, что сзади шли наши с автоматами и расстреливали тех, кто струсил, не рассказывал. Наоборот, с благодарностью вспоминал тех, кто с ним воевал: и рядовых, и офицеров. Может быть, ему повезло с командным составом? А может, он был просто оптимистом и не замечал ничего плохого вокруг? Нам надо многому учиться у того поколения.
Следующая остановка наша – в Ивановской области. Здесь, в селе Круты Пестяковского района, родился мой дед – , ветеран Великой Отечественной войны (не удивляйтесь: когда я родилась в 1999 году, моему папе, Небукину Николаю Николаевичу, было уже 50 лет). Давайте вспомним о нем.
В отличие от других, Николай Григорьевич, рассказывал о том, что видел на войне, охотно давал интервью в местной и областной газете. Поэтому мой папа успел многое узнать и даже записать о нем, пока был жив (он умер 07.07.2009 г.). Это его рассказ об отце (лучше никто не расскажет)
… В Санинском лесу Колька решил отдохнуть в последний раз. Вечерело. Июньское тепло растекалось в чистом лесном воздухе, призывая к жизни все вокруг. Он очень устал. За сутки с многочисленными остановками прошел от ближайшей к Крутым железнодорожной станции Луполово не менее тридцати километров. С провожатым из Горьковской области, которого обязали доставить сильно ослабевшего Кольку до дома, они, к обоюдному удовлетворению, распрощались заблаговременно. Тот тоже торопился домой. А Колька из-за своей врожденной гордости даже представить себе не мог, что его – фронтовика - приведут в родную деревню чуть не за руку. Осторожно, вперекат, завалился на влажноватый еще мох со здорового бока на спину и, скрипнув зубами, устало закрыл глаза. Острая боль пронизывала не только изрезанный вдоль и поперек живот, но и каждую клеточку его худенького тельца. Под новенькой, подаренной в госпитале гимнастеркой топорщилась многослойная, пропитанная засохшей кровью и всеми госпитальными запахами бинтовка. Она сдавливала швы, делая боль еще невыносимей, и Колька злился на бинты, как на главную причину этой боли. Предстоящее возвращение домой с этой страшной войны вызывало в памяти кажущееся теперь уже нереальным прошлое.
…Отца Миколка помнил плохо. Он умер рано, оставив после себя семерых детей. Главой семьи всегда была мать, Евгения Ивановна – белокудрая и властная красавица. Эта неутомимая женщина всю жизнь разрывалась между колхозной фермой, на которой она работала дояркой, и домом, где ее встречали семь пар таких же, как у матери, светло-серых глаз. За глаза в деревне ее звали Иванихой, а Кольку – Миколка Иванихин. Жили в нищете. Голодали. Но воспоминания о детстве были почему-то всегда удивительно светлыми и радостно бередили душу. Жаль, поучиться не удалось. Хотя школа в деревне была своя. Перед войной колхоз твердо стоял на ногах. Жизнь налаживалась, и семьи были большими. Колька всегда краснел, вспоминая, как иногда приходил в класс в одной длинной рубахе, без трусов и босиком. Образование ограничилось четырьмя классами: надо было помогать матери управляться по хозяйству. Корова, овцы и огород требовали маленьких, но уже умелых рук. Все домашнее хозяйство было на детях. Отдыхали в лесу на грибах и ягодах, заготавливая их на зиму в несметных количествах, и на Зенихе - лесной речке, изобиловавшей рыбой и раками.
Война нагрянула неожиданно. В первые же дни мобилизовали всех, кого могли. Ушел на фронт и старший брат Федор ( – 1912 г. р.), оставив молодую жену с грудным сыном на руках. А промозглой осенью 41-го получили на него похоронку из-подо Ржева.
Мать почернела и осунулась, плакала беззвучно по ночам, а Колька с комком в горле только скрипел детскими зубенками. Эта привычка сохранилась у него на всю жизнь. Перебивались с картошки на воду. Лепешки из колокольца были роскошью. Богатые соседи Смирновы, которых все в деревне беззлобно считали кулаками, немного помогали, чаще безвозмездно, то зерном, то картошкой. В другое время гордая Иваниха и отказалась бы, но не теперь. Однажды, греясь на печке, Колька придвинул старую штопаную наволочку, набитую сушеными картофельными очистками, и долго и жадно ел их, пока не вздулся живот. Три дня его рвало, поднялась темпратура. Но мать, в совершенстве владевшая средствами народной медицины, выходила, отпоив настоями и наварами из трав и грибов. С тех пор Колька даже смотреть не мог на поджарки и корочки.
Весной 42-го на вспашке он уже работал прицепщиком. В шестнадцать лет это был маленький, но уже толковый мужичок, каких по России в ту лихую годину было не счесть. Колька даже решил, что пора начинать курить, но старый соседский дядька Михаил так отодрал его хворостиной при всех, что эта пагубная привычка была отброшена навсегда. Позже, на фронте, когда к нему после раздачи довольствия по заведенной очереди подходили заядлые курильщики и отдавали пайку сахара или сухари за пайку махорки, он с благодарностью и тоской вспоминал и дядю Мишу, и мать, и брата, и сестер, оставшихся далеко в тылу, и колхоз, и Зениху – и глаза застилало пеленой, зу-бы скрипели, а на провалившихся широких скулах, оставшихся, по-видимому, в наследство от монголо-татарского нашествия, ходили упрямые желваки.
После Сталинграда стало ясно, что немцы вязнут и тонут в российском безбрежье. Новости с фронта радовали. Да только не было этой радости на изнуренных непосильным трудом лицах людей в затерянной посреди ивановских лесов и болот Колькиной деревне. Похоронки приходили почти в каждый дом с пугающей и неотвратимой регулярностью. Может быть, поэтому женщины, готовые стойко все вместе встретить эту жестокую плату войне, всегда носили темные платки. И какова же была общая радость, когда из госпиталя вернулся домой Анатолий Хохлов. Живой. Без руки, но живой. С орденом и медалью на мощной обтянутой гимнастеркой груди. И с надеждой дрогнули девичьи сердца: кому-то повезет. Но единичными были счастливцы, вернувшиеся живыми из беспощадных объятий фронтовой мясорубки, требовавшей все новых жертвоприношений. 19 декабря 1943 года Миколка Иванихин получил повестку из военкомата. Ему не было еще и восемнадцати.
В Золинских лагерях, где готовили очередное пополнение для фронта, собрали призывников со всей страны. Колька впервые в жизни увидел узбеков и молдаван, грузин и украинцев, белорусов и татар. Они были такими же, как он, пацанами с испуганными и удивленными, почти детскими лицами.
Огромный старшина роты Штыков прохаживался вдоль строя, как журавль перед цыплятами, внушая смиренное уважение. Кольке здесь все очень нравилось: трехразовое питание, какого он не видал до этого никогда, жесткая дисциплина и порядок, к которым он был приучен с детства, чистая постель и новенькое обмундирование, занятия по боевой и политической подготовке, ночные марш-броски с полной выкладкой, в которых проявились его деревенская выносливость и настырность. Несмотря на свой маленький рост, он заматерел, прикипел к этой тяжкой армейской жизни, проявил себя с самой лучшей стороны, показался начальству, получил три лычки и отделение в 
пулеметном взводе.
Податливый металл «Максима» и ППШ был выхолен и обласкан им с нежностью матери.
И хрупкая еще его спина вполне свыклась с тяжелой станиной пулемета. Когда впервые встали на лыжи, с удивлением узнали, что старшина Штыков – мастер спорта по лыжным гонкам. Он вихрем проносился мимо, и каждый его скользящий шаг – считал Колька – был не меньше семи метров. Они восхищались им, завидовали ему белой юношеской завистью и зауважали его еще больше. Многим из них он был почти отцом, олицетворением неукротимой русской мощи, этаким былинным богатырем наяву. Невдомек было им, молодым, что очередной рапорт с просьбой отправить его на фронт был в очередной же раз порван в клочья с угрозой взыскания по партийной линии. А ему было до боли жаль этих пацанов, которым он ничем не сможет уже помочь там, на передовой. Вот почему под их дружный храп Штыкову не спалось по ночам, и он уже сам завидовал им.
Эшелон с пополнением прибыл на формировку в район Сандомирского плацдарма. И волею судеб Колька оказался в 69-й мехбригаде знаменитой 3-й Гвардейской танковой армии Рыбалко, которую бросили в прорыв в глубь территории Польши, по немецким тылам. От первого боя остались лишь отрывочные впечатления: известный ас Покрышкин в шинели, широко расставив ноги в хромовых сапогах, что-то кричал в микрофон, вглядываясь в пасмурное небо; невесть откуда появившиеся красноносые его Илы, с натужным ревом пронесшиеся над головой; рокот мощной артподготовки и обломки одного из Илов, сбитого своим же снарядом; огненный смерч катюш из соседней рощицы; команда «По машинам!»; долгая скачка на горячей решетке тридцатьчетверки… .И гнетущая тишина. Наступающая лавина укатилась за горизонт, оставив их в поле. Что-то там у танкистов не заладилось с двигателем. Своих догнали в уже наступивших сумерках. Сухой паек доедали, засыпая.
…Боль отступала. Колька осторожно сел, привалившись к березе. Звякнули блинчики медалей. Он с затаенной радостью представил свою встречу с матерью. Только теперь с особой остротой Колька осознавал, как трудно сложилась ее жизнь. Мать заменяла им семерым и отца, и учителей, и даже, наверное, самого господа бога, в которого она истово верила, строго соблюдая все обряды и посты, и в существовании которого сам Колька весьма сомневался. И хотя она воспитывала своих детей в спартанской строгости, вряд ли бы во всей деревне нашелся кто-то другой, подаривший им столько любви и нежности. Наверное, только сама Иваниха знала, сколько детских слез впитала ее единственная кофтенка в минуты обид и сколько душевного тепла и ласки получали эти маленькие, смышленые и вечно голодные создания в те короткие мгновения отдыха, когда они слушали ее бесконечные сказки и напевы. Она многое пережила в этот последний год войны. Получила извещение: «Ваш сын … пропал без вести …».
Отмолилась, скромно справила поминки и сороковой день. А потом пришло письмо из далекого города Киева, написанное незнакомым почерком медсестры: «Здравствуй, мама! …»…
Все награды на войне, прямо или косвенно, оплачены кровью. Свою первую медаль «За отвагу» Колька получил за участие в лихой ночной разведке боем. Разведгруппа под покровом темноты ворвалась в полуразрушенный польский городишко. Атака оказалась столь дерзкой и неожиданной, что немцы, дрогнув, отошли. Не обошлось без потерь. В бою погибли три разведчика. Это были первые смерти, увиденные Колькой на фронте. Они потрясли и ошарашили его. Наверное, ничто так не делает человека мудрее, как несвоевременная смерть. Когда комбригу доложили о захвате населенного пункта, потерях, пленных и трофеях, он не сразу в это поверил. Зато на награды потом не поскупился.
(Представляли к ордену «Красной Звезды», а дали медаль «За отвагу»)
Странной иногда была эта война. За изнасилование польской девчонки расстреляли перед строем гордость их мехбригады Героя Советского Союза капитана Балаяна. И как память о нем остались лишь слова строевой песни доморощенного автора: « Балаяновцы лихие смело двинулись вперед…». Зато после взятия Ченстохова негласно отдали под разграбление целый магазин. Офицеры отправляли домой чемоданы с тряпками и барахлом. И Колька под рукавом гимнастерки прятал на предплечье трое золотых наручных часов, отдавая дань тайной и жадной мысли любого нищего: зажить по-человечески. Но каждый действовал на свой страх и риск. Мародерство жестоко каралось. Наши танковые армии безраздельно хозяйничали в своих прорывах. Однажды на марше наткнулись на заблудившуюся тыловую немецкую часть. Разметали ее по полю. Танками мстительно и с остервенением гоняли обезумевших от ужаса немцев, вдавливая их тела в январский грязный снег. Из разбитого фургона выкатили колесо сливочного масла весом около тонны, жадно глотали его, хватая грязными руками, набивали им ведра, котелки и каски, превратив большую часть в желтовато-грязное месиво. Ящики с тушенкой, коробки с галетами, копченым салом и сигаретами грузили на броню и повозки к явному удовольствию старшины. Все спиртное досталось танкистам. А однажды в расположение роты забежал перепуганный кабан. Казалось бы, вот он, наваристый бульон! Да не тут - то было. Стрелять на передовой в минуты затишья категорически запрещалось. Солдаты - кто куда. Поднялась паника. Выскочил ротный в исподнем и босиком, выхватил из ножен свою гордость - огромную трофейную саблю, и, улучив момент, рубанул кабана по шее. Но не рассчитал. Отрубил почти напрочь заднюю часть. Дикий визг огласил окрестности. Вепрь, перебирая передними ногами, волочил за собой вывалившиеся потроха и два окорока, заливая землю кровью. Первым не выдержал старшина и короткой очередью из ППШ оборвал мучения лесного пришельца. Дело закончилось серьезным разбирательством, но, к счастью, обошлось без наказаний. А вечером многие из бойцов впервые в жизни лакомились кабанятиной.
Несмотря на приближающийся конец войны, потери были тяжелыми. До предела сжатая пружина гитлеровской военной машины поддавалась все труднее. Уж разглядел ли Кольку немецкий бог с высоты своих небес, или нет, но отпустил он ему напоследок по полной программе. Может быть, это была плата за то кошмарное массовое истребление, учиненное его пулеметным отделением на пути к Одеру. Поздно вечером они обошли с фланга небольшой польский городок, вытянувшийся вдоль единственной в эту распутицу неразбитой дороги. Перекрыли его главную улицу баррикадой. Три станковых пулемета хищно посматривали вдаль из амбразур. А наутро, спасаясь от молниеносной танковой атаки, в город спешно втянулась остаточная группа фашистов. Это было похоже на Первомайскую демонстрацию в райцентре, на которой Колька бывал несколько раз. Во всю ширину улицы на баррикаду спешно надвигался сплошной поток немцев. У Кольки пересохло во рту. Никогда до этого он не видел врага так близко. Потные, небритые, из-можденные лица, стена из серых шинелей, блестящие, отшлифованные непогодой каски, винтовки и шмайсеры – все это неумолимо надвигалось из промозглой измороси. Команда «Огонь!» просипела тихо и ненавистно. Три ствола били в упор, почти не поворачиваясь, поддержанные автоматчиками, перекрывая плотной свинцово-стальной смертельной метелью всю ширину улицы, рвали живую еще плоть, ломали и коверкали кости и металл. Это было убийство! Неожиданное и изуверски жестокое. Убийство, о смысле или бессмысленности которого никто не задумывался. Горы окровавленных тел плотно устлали брусчатку. Вода в кожухах пулеметов кипела, вырываясь струйками пара. Пороховая гарь рвала горло и щипала глаза.
Все кончилось как - то само собой, так же неожиданно, как и началось. Наступившая вдруг тишина была траурно неестественной. Реальность проступала медленно, как бы нехотя, порциями. Справа от Кольки блевал, согнувшись в три погибели, Клэпко. Хусаинов трясущимися, негнущимися пальцами тщетно пытался скрутить козью ножку, разрывая такие драгоценные на фронте газетные лоскутки и рассыпая махорку на патронные коробки. Колька видел свой расчет, как в кино. Его самого бил озноб. Он пытался и не мог разжать, казалось, спекшиеся зубы. Пулеметчики медленно возвращались к жизни, которую они только что одним махом отняли у сотен людей, образовавших перед баррикадой страшный курган смерти. Он парил, этот курган, булькал, стонал и кричал. И эти крики и стоны еще живых, но обреченных на смерть чужих солдат войны рвали душу и сердце. Долгие годы потом этот курган приходил к нему в кошмарных снах, как немой укор, как божья кара, как вечная, непреходящая боль. А наградой за эту страшную бойню был орден Отечественной войны второй степени.
…Все в этом лесу было родным и близким: подросшие елочки среди редких, в обхват, берез; молодая осока, прорезавшая сплошной моховой ковер; бойкая птичья разноголосица. Колька знал здесь каждую стежку. Не было тут места, по которому не ступали бы его босые пятки. Минут через пятнадцать он выйдет на опушку и откроется перед ним его родная Градская улица. Странным было это название вдали от городской суеты. Но раз есть улицы, должны быть и названия: Градская, Матушкина и Кольчугино. Он мог бы идти эти пятнадцать минут и без отдыха. Но силы оставляли его, и их нужно было поднакопить для предстоящей встречи. Блеснула в солнечных лучах похожая на прицельную сетку зенитного пулемета молодая паутина. И как напоминание вновь рвануло искалеченное нутро. …
В то холодное февральское утро никто не мог и предположить, что бригада окажется в окружении. Тылы не поспевали за танковыми армадами, втыкаемыми в немецкие группировки согласно красным стрелам на штабных картах. И танки, и полуторки встали, исчерпав все запасы солярки, бензина и снарядов. Солдаты валились с ног от смертельной усталости. Все мечтали о передышке, сне и сытном, по полной фронтовой норме, обеде. Но что-то где-то не сложилось, кто-то в чем-то ошибся, и танковый корпус СС сдавил бригаду в своих объятиях. Боевое охранение сработало, предупредило короткой предсмертной перестрелкой. И все. Из окружающих большое поле перелесков ударили МГ и минометы. Не поднять головы. С немецкой пунктуальностью проутюжили все вдоль и поперек. Колька рывком развернул станок, прикидывая по летящим навстречу трассам, куда наводить. Краем глаза увидел ползущих к пулемету Хусаинова и Клэпко. Красная строчка МГ впилась под каску Клэпко, и куски черепа с окровавленными мозгами полетели во все стороны. Черный куст минного разрыва полыхнул за шитком, заваливая Мак-сим на Кольку, и он, оглушенный и ошалевший, метнулся к свежей воронке, зиявшей слева. Но сильный тупой, словно оглоблей, удар в бок опрокинул его. Небо и земля вздыбились вертикально. Падая, он не чувствовал боли. Казалось лишь, что его надули изнутри, как мяч. А потом сознание отключилось.
Действительность вернулась к нему короткими, приглушенными автоматными очередями. Солнце едва пробивалось сквозь низкую, плотную облачность, но было светло. В сознании медленно восстанавливались утренние события. «Коля! Помоги!» Он узнал этот знакомый татарский выговор. Хусаинов приподнялся на локте метрах в десяти. Колька хотел ответить, но, захлебнувшись собственной кровью, снова впал в забытье. Как во сне он чувствовал, что его перевернули на спину, сняли трофейный планшет, вытряхнули самого из шинели, рванули за манжеты гимнастерки так, что отлетели пуговицы, оголили руки и, радостно загоготав, сняли золотые часы. По всему чувствовалось, что проделывали они это не впервой, сноровисто и со знанием дела. Напоследок должна была быть короткая очередь из шмайсера. Но что-то помешало немецкому аккуратизму. Потом Колька не без оснований полагал, что это вид большой лужи его крови и блеск золота помутили сознание немцев. Они подходили к Хусаинову, когда Колька, очнувшись от резкой боли, увидел, наконец, их. Определил, что немцев было трое. Затаился. Что-то сильно давило на позвоночник. Осторожно, с трудом выскреб из-под себя невесть откуда взявшуюся гранату. Нащупал и натужно вытянул чеку. Он даже не метнул, как очень хорошо умел, а просто покатил гранату в сторону немцев вместе с их выстрелами, и, уже не слыша звука разрыва, теряя сознание, с удовольствием отметил, что двое упали, а третий, прихрамывая, побежал. Потом он долго полз по холодной грязи в шапке, но без шинели. Внутри горел костер, и очень хотелось пить. Благо голова его уткнулась в мутную лужицу под убитой лошадью. И он бы напился до отвала. Он никогда не был брезгливым. Но над ним висел неосязаемый образ старшины Штыкова: «Животнику вода – смерть!» И он терпел.
Колька полз на восток, оставляя позади заходящий в облаках мутноватый солнечный диск. Впереди преграда: неглубокая, подернутая кое-где тоненьким ледком речка. Вчера здесь брали воду на нехитрый солдатский чай и для пулеметов. Озноб колотил и передергивал его. Одно было хорошо: от холода мозг работал, как их старенькие ходики на почерневшей стене – четко и безостановочно, не позволяя остальному организму впасть в очередное забытье. Вода проколола его тысячью иголок. Пока было можно, Колька медленно шел, а потом поплыл. Не залихватскими саженками, как на Зенихе, а по-собачьи, неуклюже, будто делал это впервые. Попытался взобраться на скольз-кую ледяную корку. Но слабый лед не выдержал, и он пошел ко дну, захлебываясь водой и кровью, пуская пузыри. Шапку смыло. С трудом вынырнул. И тут Колька впервые, может быть, в своей короткой жизни смалодушничал, решив, что ему все равно хана. Но древние гены быстро направили мозговой алгоритм в нужное русло, и он все-таки выплыл на противоположный берег.
…Боль поутихла. Вставать с мягкой моховой подстилки в этот момент очень не хотелось. Пугала возможность новой огненно-режущей вспышки. Но желанность встречи с матерью, сестрами и братом, с крохотным на этой огромной земле родовым гнездом торопила. Колька переобулся, легко и изящно завернув новые обмотки вокруг широченных галифе, и, зашнуровав тяжелые армейские ботинки, медленно, пытаясь не сгибаться, встал. Лес закачался перед глазами: сказалась сильная слабость. Он знал, что теперь надо аккуратно подышать грудью, не тревожа живот. Качка прекратилась. Отряхнулся, поправил гимнастерку, забросил тощий вещмешок через плечо и решительно шагнул вперед. …
Колька замерзал. Предутренний морозец сковал мокрое обмундирование, влез в стоптанные башмаки, стянул кожу и напряг каждую мышцу. Голова покрылась тонкой корочкой льда. Зато куда-то исчезло ощущение оглобли в животе. До изнеможения хотелось пить. Но грозное штыковское НЕЛЬЗЯ нависало дамокловым мечом, и он терпел. Это ему было по силам. Пошатываясь, он встал. Весь захрустел, как морковь на зубах. Мелкие льдинки густо сыпанули во все стороны. Неверными шагами пошел прочь от реки. На восток.
Сколько шел, не помнит. Ощущения пространства и времени исчезли, ушли в небытие. Пытался говорить. Но шершавый язык рашпилем драл нёбо и губы. Радовало лишь ощущение пальцев на руках и ногах. Значит, не обморозил. Лениво-настойчивое «Стой! Кто идет!» вернуло его к реальности. И уже падая и теряя сознание, он понял, что дошел до своих. Очнулся от режущей боли в животе и густого и едкого махорочного дыма. С трудом разглядел под огромной шапкой незнакомое рыжее лицо ездового. Тот, увидев открытые Колькины глаза, радостно ощерился: «Щас, хлопче. Тутось блызенько. Щас.» С остервенением вытянул тощую кобылу вожжами. Та лениво понесла, сделав выматывающую душу тряску еще невыносимей.
Первую операцию в Познани Колька не помнит. Нашпиговали его основательно. Осколок мины размером с четверть блюдца, перебив ребра, застрял в почке. А три разрывные пули из МГ, пробив руку и бок, разворотили живот, превратив его в кровавое месиво. Таких, как он, не резали. Безнадега. Но Кольке повезло дважды. Во-первых, только что прибывший вместо погибшего несколько дней назад хирурга его молодой коллега жаждал деятельности и явно хотел показать свое мастерство. Во-вторых, при виде этого цепляющегося за жизнь мальчика, который должен был умереть еще там, на передовой, но выполз, поставив жирный знак вопроса на теории медицины, что-то проснулось внутри загрубевших от смертей и крови душ фронтовых эскулапов. И они деловито, выбросив все лишнее, прополоскали и проштопали, как на хорошей машинке «Зингер», тельце этого пацана. Вкололи, что положено, и положили умирать с чувством выполненного долга. Но то ли сильно крепка была деревенская его жилка, то ли на славу постарались хирург и медсестры, то ли мороз, наш северный покровитель, поработал над перитонитом там, у реки, Колька не умирал. С первой подходящей оказией его перевезли во львовский госпиталь. Вторая полостная операция добавила шансов на выживание. Он лежал между жизнью и смертью, выпотрошенный, как язь перед жаркой, то в бреду, то в сознании, а бригадный писарь уже заполнил извещение о без вести пропавшем. И полетело оно черным вороном в ивановские заболоченные леса.
Третью операцию Кольке сделали в киевском госпитале на Крещатике. Туда же приезжал капитан НКВД, пошептался с персоналом, побывал в палате, и только потом оставил сверток с документами и наградами. А Колька, между тем, медленно возвращался к жизни, страдал от мучительных болей, радовался каждому следующему дню, не уходящему теперь уже сознанию и в своих мыслях стремился домой. Когда медсестра под его диктовку написала письмо матери, он стал считать дни, оставшиеся до выписки. Победу встретил уже на ногах, несмотря на запреты хирурга. Разглядывал в окно Креща-тик. Медленно швыркал, согнувшись в три погибели, между койками. Набирался сил. Хотя откуда им было взяться с жиденького бульончика и манной кашицы. Большего его худое нутро не переваривало. В свои девятнадцать лет он потерял, по уверению хирурга, почти шесть метров кишечника, часть желудка, два ребра и весил целых тридцать шесть килограммов. Это был маленький скелетик, обтянутый желтой, морщинистой кожицей, с большой бритой головой, единственным украшением которой являлись огромные светло-серые ввалившиеся глазищи. Этакий Тутанхамон наяву. Но он двигался, этот скелетик, улыбался, когда отпускала боль, мечтал. Cogito ergo sum, dubito ergo sum! Взрослые мужики из палаты, глядя на него, тайком смахивали слезу, но всегда одобрительно подмигивали и пытались, при случае, подкормить. Правда, затея эта была почти зряшная: спайки встречали любую пищу в штыки, заставляя холодеть кровь от боли.
Последним в этой длинной череде ступеней к жизни был эвакогоспиталь в Гадиче, где стало окончательно ясно, что смерть обломала зубы о недюжинный характер простого русского мальчишки. В конце июня, получив дорожный паек, новенькое обмундирование, документы, энергичный инструктаж хирурга о перспективах дальнейшего существования и провожатого, ошалевший от жарких проводов, летнего тепла и ослепительного солнца, Колька покинул ставшие почти родными стены госпиталя и отправился в непростой путь домой. Он вез с собой с этой безжалостной и проклятой войны и свою невыносимую боль, и воспоминания о погибших однополчанах, и ночные кошмары, и радостную мысль о том, что он выжил в этой смертельной круговерти, и светлые надежды на неведомое пока будущее.
…Колька вышел на опушку леса и…зарыдал. В полусотне метров от него начиналась Градская улица, его милая сердцу улица, казавшаяся теперь такой маленькой и пустынной. Осиротевшие за годы войны домишки с крышами набекрень и давно не беленными печными трубами были какими-то печально одинокими. Похоже, они уже смирились с невосполнимыми потерями, никого не ожидая оттуда, с запада. Они как-то подслеповато вглядывались в эту невесть откуда взявшуюся маленькую фигурку русского солдата, не доверяя этому призрачному видению, боясь навсегда спугнуть его, и смиренно ожидали. А Миколка, рыдая и слизывая соленые ручейки слез, шел за своей длиннющей в лучах заходящего солнца тенью навстречу жизни…
Уже после войны, в 1946 г., Николаю Григорьевич была вручена медаль «За Победу над Германией», а в 1985г. – орден Отечественной войны I степени.
Жизнь шла своим чередом: была работа в портновском цехе и в сберкассе, женитьба, рождение двух сыновей.. Но каждый год 9 Мая собирались ветераны на торжественном митинге в Верхнем Ландехе, чтобы вспомнить тех, кто не вернулся, и рассказать детям и внукам о том, что пережили их отцы и деды.
(Мой дедушка – крайний справа)
в 1991 году. Но каждый год мы собираемся все вместе и ездим в Ивановскую область, в Верхний Ландех, и обязательно посещаем могилу деда.
Орехово-Зуево. Здесь похоронен еще один наш родственник (муж бабушкиной тети), ветеран Великой Отечественной войны – .
Всю войну он прошел и закончил ее в звании майора авиационно-технической службы - осуществлял ремонт самолетов морской авиации. Подразделение, которым руководил Николай Иванович, производило переоборудование самолетов ЯК-7 на учебные, своевременность чего сказалась уже с первых дней войны с Японией: летчики показали высокий уровень подготовленности в бою.
Работа всегда выполнялась качественно и досрочно, несмотря на непростые условия (холод, отсутствие запасных частей, нехватка рабочих рук)
Профессионализм Николая Ивановича, высокий уровень ответственности, его умение грамотно организовывать труд своих подчиненных, забота о людях, требовательность к себе и другим, добросовестность и порядочность – все это вызывало уважение к нему и со стороны начальства, и со стороны простых рабочих. Об этом же говорится и в наградных листах
Его очень любили друзья. Он был душой компании. А на войне это очень важно. А иногда и сложно, особенно, если друзья – твои подчиненные. Но Николаю Ивановичу не приходилось прикладывать для этого никаких усилий – как-то само собой все получалось.
И в семье он пользовался исключительным уважением. Как вспоминает внук, к нему все родственники обращались исключительно по имени и отчеству. От него, прошедшего войну, общающегося с разными людьми, ни разу они не слышали не только нецензурного, но и вообще грубого слова. Интеллигентность, порядочность, видимо, были у него в крови.
Москва... как много в этом звуке
Для сердца русского слилось!
Как много в нем отозвалось!
Отозвалось и гордостью за ее славное прошлое, и болью за огромные потери во имя нашего счастья. И это не громкие слова, которые обычно произносят на митингах. Какое это счастье, что у нас нет войны, я неожиданно для себя осознала этим летом, когда она подобралась к нам так близко.
Давайте здесь ненадолго остановимся. Москва…Это тот решающий рубеж, на котором проверялась стойкость русского народа, когда на карту ставилось будущее страны – быть или не быть свободной России. Сколько полегло здесь солдат и офицеров и в 1812 г., и в 1941г. О ком-то из погибших здесь мы узнали благодаря работе поисковых отрядов, о ком-то, увы, известно только одно – пропал без вести под Москвой.
Среди них, защищавших подступы к Москве, был мой прадед – (отец деда, Зюрикова Владимира Ивановича). О нем практически ничего не известно: многие архивы Смоленской области, откуда он родом, были уничтожены во время немецкой оккупации. Поэтому большой радостью для нас были и эти скупые сведения, которые мы нашли на сайте «Мемориал»:
Фамилия | Зюриков |
Имя | Иван |
Отчество | Григорьевич |
Дата рождения/Возраст | __.__.1909 |
Дата и место призыва | 05.06.1941 Пречистенский РВК, Смоленская обл., Пречистенский р-н |
Воинское звание | солдат |
Причина выбытия | пропал без вести |
Дата выбытия | __.__.1941 |
Название источника информации | ЦАМО |
Номер фонда источника информации | 58 |
Номер описи источника информации | 977521 |
Номер дела источника информации | 36 |
О чем думал Иван Григорьевич, отправляясь в свой последний бой? О том, когда кончится война? О том, как там, в смоленской деревне Есенец, живет жена с двумя детьми, и о том, живы ли они? О том, как они все вместе заживут после войны? Об этом мы никогда не узнаем. Но хочется верить, что он смотрит на нас и гордится тем, какими выросли его дети и внуки.
Давайте постоим на Поклонной горе и почтим память всех, кто здесь похоронен.
Санкт-Петербург. В годы войны – Ленинград. В 1917 – Петроград.
Город, в любви к которому признавались многие поэты.
«Люблю тебя, Петра творенье…» - скажет в «Медном всаднике».
Можно по-разному относиться к деяниям Петра, осуждать его или прославлять. Но не любить этот город невозможно, даже несмотря на климат, который не всем подходит, и на страшные картины жизни петербургской бедноты, нарисованные в романах .
Мы здесь сделаем следующую остановку, посетим Волковское кладбище, постоим у могилы еще одного уроженца д. Волковойно, ветерана Великой Отечественной войны, бабушкиного дяди – Василия Федоровича Крюкова, и узнаем, как он, паренек из владимирской глубинки, оказался здесь.
Василий Федорович Лашков (мне хочется называть его дядя Вася, как называют его бабушка и мама – от этого человек, которого я видела только на фотографиях, становится ближе и родней) родился в 1916 году в обыкновенной крестьянской семье. Учился, работал в колхозе, а когда пришло время идти в армию, захотел быть моряком.
Море настолько очаровало его, что он остался на крейсере «Октябрьская революция» и после службы. А тут - финская война, а потом - и Великая Отечественная.
Сколько раз мы слышали о громких подвигах, читали о них в книгах и восхищались настоящими героями. Если бы многим людям тогда сказали, что они совершали подвиги, они бы удивились - ведь они просто честно выполняли свой долг.
Вот таким скромным героем был наш дядя Вася. Он немного рассказывал о себе, но из его кратких, порой скупых рассказов вырисовывалась героическая биография…
…1943 год. Во время авианалета разрушен котельный кожух, и от осколков, попавших в помещение турбовентилятора, начался пожар. А в помещении в данный момент – только рядовой Крюков. Если бежать за помощью, пожар быстро распространится и справиться с ним будет очень сложно. Дядя Вася, не раздумывая, бросается к отсеку с песком, закидывает им огонь и сверху накрывает его брезентом. Все было выполнено быстро и грамотно – огонь потушен, корабль спасен.
…Во время блокады обеспечивал корабль топливом. Рискуя каждую секунду погибнуть под обстрелом противника, он собирал из барж, стоящих на Неве, мазут в бочки и вместе с другими матросами доставлял их на линкор.
…Зима 1942-43 гг. Лютый мороз. Пальцы не гнутся. Негде погреться. От голода шатает. А восстанавливать носовую часть корабля, поврежденного во время авианалета, надо. Превозмогая усталость, боль в отмороженных руках, он продолжал делать свою работу. Без жалоб. Быстро и профессионально. Понимал, что от его труда многое зависит: линкор во время боевых действий – страшный враг противника.
Дядя Вася был награжден многими орденами и медалями. Среди них – орден Отечественной войны II степени и медаль – «За боевые заслуги» в ноябре 1944:
И во время войны, и после он был очень скромным, никогда ни считал себя героем, прожил тихую семейную жизнь, тихо помогал тем, кто нуждался в его помощи, и так же тихо ушел из жизни в 1988 году.
Вечная Вам память, Василий Федорович!
Деревня Есенец Пречистенского района Смоленской области. Мы сделаем здесь остановку, потому что в этой местности родился мой дедушка, несовершеннолетний узник фашистских концлагерей. Не дай Бог никому испытать то, что пережил мой дед. Война отняла у него не только дом, родителей и сестру, но и 2 года жизни. Что я имею в виду? До 55 лет считалось, что он родился 1 февраля 1933 года, так как в детстве, уже после войны, дату его рождения устанавливали врачи детдома под г. Ковровом Владимирской области, потому что у него после войны не было никаких документов. И только 12.08.1981 года Смоленский архив выдал свидетельство о рождении, на основании которого был выдан новый паспорт:
Поэтому моему деду не было ни 56, ни 57 лет. Так война спустя 36 лет снова напомнила о себе.
В 1941 году, когда началась война, дедушке было 10 лет. Что осталось у него в памяти о жизни в те годы?...
…Немцы вошли в деревню, когда шла колхозная страда. Веселые, довольные, они сразу повели себя как «хозяева» жизни. Любили поразвлечься. Придумывали всякое…
Загоняли детей во рвы, иногда наполненные водой, бросали перед ними на землю конфеты или шоколадки и кричали: «Kinder, schokolade!» Дети выбегали из рва, собирали конфеты, а немцы стреляли из автоматов, иногда - вверх, иногда – по детям. Дедушка был постарше, он этого не делал и старался удерживать маленьких. Но им так хотелось попробовать конфет! Ничто не могло удержать многих. Для некоторых это было последнее мгновение жизни…
Что движет человеком в такие минуты? Неужели немцы не вспомнили своих детей, братьев, сестер?! Ведь по чьей-то бесчеловечной прихоти вот так же могла оборваться жизнь их близких и родных.
Война убивает в человеке все человеческое.
Вот еще примеры, подтверждающие эту нехитрую истину…
…Зимой от них можно было видеть всякое. Немцы уже стояли под Москвой, а пополнение через смоленскую дорогу прибывало постоянно. Зима. Холодно. Немцы приходили в дом, загоняли семью моего деда и его дяди в подпол, а в дом вводили лошадей. Лошадям ведь холодно! А всем находящимся внизу надо было искать место в подполье, чтобы скрыться от лошадиной мочи. Холодно. Сверху льет. До рассвета они вынуждены были там стоять и дрожать. Но держались. Даже маленькие дети не плакали. И они понимали: иначе – убьют!
…А однажды у дедушкиной тети немцы взяли корову. У нее 5 человек детей, больной муж и престарелая мать. Чем кормить семью? Бабушка послала дочь в комендатуру попросить вернуть корову. А там полицай:
- Она пришла в разведку: муж у нее партизан!
А муж был без ног, занимался сапожным делом и просто редко показывался на людях.
Комендант ударил ее прикладом ружья по голове и пригвоздил ее голову штыком к полу.
Умерла тетя, оставив семью без средств к существованию.
…Спустя какое-то время стали доходить слухи, что людей угоняют в Германию. Из деревни уже угнали 5 человек. А потом очередь дошла и до семьи деда. Их всех собрали и погнали на станцию Каменка, где формировались поезда с жителями городов и деревень. Это были товарные вагоны, предназначенные для перевозки грузов. На них было написано, куда доставят вагон (Германия, Польша, Латвия…) В какой вагон загонят, туда и увезут. К этому времени дед остался только с двухлетней сестренкой Леной (которую они почему-то называли Лёнька). Взяли детей родственники, потому что отец () пропал без вести под Москвой в 1941 году, а мать () умерла от тифа в начале 1942 года. Вот тогда-то и началась их сиротская жизнь. Шли они в общем строю (Боже упаси отстать от группы: стреляли не раздумывая, трупы сбрасывали прямо в кювет). У дедушки на руках – сестренка, а у его родных – 11 человек детей. Все тут. Кто постарше – помогал нести маленьких. На ночь разместили всех в какой-то деревне. Аленка болела тифом, была замотана бинтами-тряпками и постоянно плакала. Негромко. Понимала: убьют ведь. Заснули все сразу, измучились. А утром дядя сказал дедушке, что Лёнька умерла и что он должен идти один. Пришлось идти одному. Со всеми дошел до Каменки и попал в вагон, который направляли в Латвию. Доехали. Это Резекненский концлагерь.
Дед и такие же мальчишки, изможденные, голодные, должны были каждый день закапывать трупы умерших или свозить с полей камни в отдельные груды.
Потом они с двоюродным братом были доставлены на хутор Орес, пасли у хозяев скотину, жили в коровнике до самого освобождения этой местности в 1944 году.
Дед был в полной уверенности, что его сестра тогда умерла. Но, оказывается, это было не так. Когда в конце 50-х годов он приехал в деревню Есенец со своей женой (моей бабушкой), его дядя, который сообщил ему о смерти сестры, сказал: «Володя, я не могу умереть, не сказав тебе правды про Лёньку. Она ведь не умерла, среди трупов ее тогда не было».
Вот такая правда. Горькая. Они тогда обратились в Красный Крест, но им ответили, что вряд ли ее можно найти, так как она была маленькая, всего 2 года, и скорее всего ничего о себе не помнит.
… Дедушке сейчас 84 года, а эту историю он забыть никак не может. Не может простить себе, что не выполнил последний наказ матери: «Береги Лёньку, не бросай ее!» А может, она осталась жива? И живет где-то?
Смоленскую область освободили русские войска в сентябре 1943 года, а Прибалтику – в 1944. Вот тогда дедушка возвратился в свою деревню. Ни одного дома. Все дома были в болоте: там должна была проходить немецкая техника. Старики, женщины и дети вытаскивали из воды то, что осталось от изб, заново ставили дома. И даже не замечали, что все стены были продавлены гусеницами танков, а вместо столов и стульев были ящики из-под снарядов: так хорошо было в родном доме! (дедушка считал дом дяди своим родным домом: у него никого больше не было). Ведь до этого приходилось жить в землянках.
Когда отстраивались, работали в колхозе. Надо было пахать и сеять. Зерно носили на своих плечах за 10 км. В Пречистое – районный центр – шли пешком, а обратно – с зерном. А ведь деду было в то время только 12 лет. Приходилось сеять буквально на минном поле: все поля были усеяны минами и снарядами. Некоторые подрывались на минах. Остальные продолжали работать – надо было жить.
Но романтика приключений всегда вела мальчишек к чему-то новому, неизведанному, недоступному. Вот и мой дед решил вместе с такими же друзьями-беспризорниками покататься в поезде, мир посмотреть. Ездили в Украину, Белоруссию в угольных ящиках вагонов. Бродяжничали. И однажды были пойманы милицией в г. Коврове и отправлены в детский дом. Через какое-то время его нашел другой дядя и взял к себе. Так в жизни сироты снова появилась семья. Потом была служба в армии (служил в Североморске и на Новой Земле матросом 4 года).
Вернулся, встретил бабушку. И потекла жизнь своим чередом. Только воспоминания не отпускают.
У дедушки есть удостоверение несовершеннолетнего узника фашистских концлагерей.
Он действительно узник, узник своей памяти, которая не дает спать по ночам, памяти, которая постоянно возвращает в то страшное время, когда он видел то, что не должен видеть ребенок, когда ему пришлось выдержать то, что не всякому взрослому под силу, когда он много раз мог погибнуть, но остался жить, чтобы растить детей и внуков, чтобы создавать новую жизнь – мирную и счастливую.
Слава Богу, он жив и здоров, а ведь ему уже 83 года. Уходят из жизни те, кто видел ужасы войны своими глазами. Скоро не останется ни одного. Но их воспоминания не должны уйти вместе с ними, они должны будить души тех, кто будет жить после них – во имя жизни на земле.
Украина. Сейчас волей политиков разделились наши когда-то очень близкие друг другу народы. Страшна неизвестность. Страшно недоверие. Страшна жестокость. А ведь когда-то, на фронтах Великой Отечественной, никто не разбирал, какой ты национальности, где твой дом – все вместе защищали каждый уголок огромной страны, вытаскивали раненых во время боя, писали письма родным. Там, в деревушке Остув Львовской области Родымовского района, отличился (бабушкин двоюродный брат), уроженец Пестяковского района Ивановской области.
Далеко завела его война от родного дома, но ему даже в голову не приходило, что можно не рисковать, а поберечь себя (это же не его дом!). На танке они пробивались сквозь неприятельский кордон. Умелые действия пулеметчика Кольцова обеспечивали безопасность их танка и наносили страшный точный удар по укреплениям противника. Несколько часов продолжалось сражение за освобождение украинской деревушки, дым застилал глаза, трудно было дышать. Вести прицельный огонь было невозможно. Но бойцы продолжали бой. В этом бою Леонид Михайлович был ранен, но, даже раненый, он не хотел покидать свой пулемет. Только когда их танк был подбит и они чудом выбрались из него, его, истекающего кровью, без сознания, товарищи доставили в госпиталь. За это сражение он был удостоен высокой награды – орденом «Славы III степени»
С войны Леонид Михайлович вернулся без левой руки, долго время работал заместителем председателя колхоза, был очень честным и порядочным человеком, за что его все любили и уважали.
Германия. Туда стремились солдаты советской армии. Верили, несмотря ни на что: мы победим! Но многие до нее так и не дошли (вечная им память!). , уроженец деревни Волковойно Владимирской области, бабушкин дядя, – один из тех, кто прошел (точнее сказать – пролетал) всю войну и закончил свой боевой путь в Берлине
Об этом необыкновенном человеке можно было написать целую книгу: настолько интересна и необычна его судьба. Когда мне о нем рассказывали, я ловила себя на мысли, что я об этом уже читала и смотрела в фильмах о войне. Сразу перед глазами возникали кадры из фильмов: «Повесть о настоящем человеке», «Чистое небо», «Небесный тихоход».
У Андрея Дементьева есть замечательное стихотворение «Как странно жизнь устроена», там такие строчки:
Как странно жизнь устроена:
Все славы ждут одни,
Другие, став героями,
Мечтают быть в тени…
Так вот эти слова – и о Павле Федоровиче тоже. Его жизнь героическая. Но он не любил об этом рассказывать даже самым близким. И только однажды, когда они с сестрой, дочерью и племянницей ехали в Таллинн на похороны другой сестры, он разговорился: сдался под уговорами трех женщин. Они слушали открыв рты…
Конечно, обо всем рассказать невозможно, поэтому я остановлюсь на самых ярких эпизодах жизни Настоящего Человека.
в деревне Волковойно Камешковского района Владимирской области в крестьянской семье 28 декабря 1920 года, хотя в Центральном архиве Министерства обороны он значится с 1921 года. После окончания средней школы в 1939 году отец его определил учиться в ремесленное училище г. Коврова.
Но сердце мальчишки тянулось к небу, а не столярному станку, поэтому он вместо училища, никого не ставя в известность, подал заявление в аэроклуб. Вот где была настоящая романтика! А отец () был в твердой уверенности, что его сын постигает азы столярного мастерства. И только когда пришло время отправления на фронт, все узнали, где он учился. Негодованию отца не было предела. А жизнь между тем продолжалась. Сначала Павла отправили на стажировку в г. Вязники, на аэродром, потом под Астрахань, где формировался полк. Там судьба свела его с и . Это были боевые друзья. Вместе они прошли всю войну с 1942 по 1945 год. Всегда помогали друг другу, даже после войны.
Сейчас мы привыкли к тому, что дети некоторых высокопоставленных чиновников (да и не только высокопоставленных) избегают службы в армии, а если и служат, то им создаются тепличные условия. А вот показал достойный пример воспитания сына. Вот как это было:
В часть, где служил Павел, в один из дней прибыли новые курсанты: Василий Сталин и два сына Микояна. Их поселили в отдельные помещения. Прошел слух, что это дети высокопоставленных руководителей. Каково же было удивление, когда рано утром эти курсанты явились с вещами к ним в барак! Оказывается, , узнав, что его сыну и сыновьям создали особые условия, приказал поместить их в общий барак и никаких поблажек им не давать. Как все живут, так пусть живут и они. Они и жили дружно и мирно, каждый день ждали отправки на фронт. Учились, несли дежурство, пекли блины на чугунной печке прямо под астраханским горячим солнцем.
Миролюбивые, веселые, неунывающие на земле, в небе они были грозой для фашистов. Многих из наших ребят они знали по именам.
(Одна из многих страниц летной книжки, которой Павел Федорович очень дорожил)
Однажды их звену был отдан приказ атаковать фашистов. Они уже практически выполнили задание, но их самолет подвергся сильнейшей атаке с земли, а Павлу пуля попала в коленку. Самолет стал снижаться, они со своим техником-стрелком были вынуждены сесть на вражеской территории. Техник быстро ликвидировал небольшое повреждение и приготовил поляну к взлету. И тут…лай собак. Наверное, было страшно. («Кто говорит, что на войне не страшно, тот ничего не знает о войне») Но они смогли сделать невозможное: под непрекращающимся огнем фашистов завели мотор и взлетели.
Благополучно приземлившись на своем аэродроме, Павел Федорович показал свою рану медсестре части, в госпиталь не обращался. А то ведь комиссуют! А без неба он не мог жить. Так и жил всю жизнь с пулей в коленке.
Напоминала она о себе болями по ночам, а иногда звоном в аэропортах (тогда его уводили в отдельную комнату, проверяли – и всегда извинялись) А почему он не сделал потом операцию и не удалил пулю? Один очень опытный врач в Игарке сказал, что ее лучше не трогать, иначе нога может стать неподвижной.
- Ходи и звени, - сказал ему тогда врач.
Так и ходил до смерти Павел Федорович, привыкнув к боли, и звенел, напоминая людям, что не проходят раны, полученные на войне.
Раны на войне могли получить и не во время сражений. Запомнился ему такой случай:
Был у летчика техник – Гриша, который был техником и у В тот день все было как обычно: Василий – в кабине, Гриша – на земле, пытается завести пропеллер. Как это случилось, никто не видел, только Грише оторвало руку (видимо, он не успел ее убрать, а Василий включил зажигание). Оказали ему первую помощь, отправили в госпиталь. А Василий, видимо, никак не мог забыть и простить себе этого. И уже после войны, когда Гриша работал на заводе в Вязниках, решил ему помочь. Вот был переполох! Звонок на завод из Москвы. Вызывают к телефону Гришу.
- Кто вызывает?
- Сталин!
Весь завод ахнул: думали, что сам Иосиф Виссарионович звонит. Оказалось, что сын.
Вот такая боевая дружба!
Павел Федорович участвовал во всех воздушных парадах в Москве 1 Мая и 7 Ноября. Помимо того что это было очень почетно, им давали по этому случаю трехдневный отпуск. Какое счастье – снова оказаться дома, хотя бы на 3 дня!
После Парада Победы семья ждала его домой. Но он вернулся только в 1947 году…без орденов и званий. Никто не мог понять, что это значит. Он молчал. Два года прошло. Он не имел даже права где-либо работать: ни паспорта, ни других документов нет – все отобрали. Надо было чем-то заниматься, и Павел начал рисовать картины (видимо, он от природы был художником, это всегда в нем было, только проявить себя не было возможности). Но тоска была в глазах. Родные пытались ему помочь. Но с ними даже не разговаривали, считали его чуть ли не предателем. Вот это поворот судьбы! Всеми правдами и неправдами добрались до Москвы. И вдруг узнали, что он якобы не поехал в Китай (никогда не было ему такого предложения!), поэтому у него отобрали документы. Когда все выяснилось, документы, ордена, медали вернули. Только так и не нашли, кто же написал на него этот ложный донос.
Предложили ему поехать работать диспетчером в Игарку, и он сразу же туда уехал: не хотел больше сидеть на шее у родителей.
Справедливость все-таки на земле есть. Гражданскую авиацию северного морского пути после войны инспектировал , боевой товарищ Павла Федоровича (потом стал командиром космонавтов). Войдя в диспетчерскую Игарки, Николай Петрович замер, встретившись глазами с другом:
- Паша, дорогой ты мой, как ты здесь оказался? Ты же летчик! Асс!!
Судьба улыбнулась Павлу: после этой встречи его назначили командиром корабля гражданской авиации по Северной трассе. Сначала он немного подучился (он же военный летчик!), потом возил пассажиров.
Как - то раз, когда они в очередной раз перелетали Урал, что-то случилось с шасси. В салоне 150 пассажиров! Что делать? Он долетел до центра России, кружил над Ивановом до тех пор, пока не сгорел керосин, и сел…На брюхо. Слава Богу! Все живы и здоровы! Ни царапинки. А он вышел из кабины совершенно седой. Люди не знали, как отблагодарить его за спасенные жизни.
Необыкновенный, скромный человек. Всю войну пролетал
Но не любил быть на виду, не любил фотографироваться, поэтому его фотографий очень мало в семейном архиве. Зато много приказов с благодарностями (вот один из них):
А наградные листы мы нашли на сайте podvignaroda. mil. ru
во Владимире в 1992 году, а похоронен на своей малой родине – в деревне Волковойно. Деревенские кладбища – это особое место. Здесь нет городской суеты. Царит какое-то спокойствие и умиротворение. И солнце, ласкающее своими лучами ухоженные могилы, и деревья, укрывающие дорожки разноцветной листвой, и даже вороны, сидящие на ветках, - все это навевает мысли о том, что ничто не исчезает бесследно в этом мире, что человек жив, пока жива память о нем.
Мы помним Вас, Павел Федорович! И гордимся тем, что в нашем роду есть такой легендарный человек!
Австрия. Небольшой городок под Веной. Здесь наша следующая остановка. В этом городке в 1945-1946 годах был комендантом (муж бабушкиной тети). К сожалению, никто не смог вспомнить название этого населенного пункта, хотя родственников Сергея Михайловича приглашали туда на празднование 55-летия Победы в 2000 г. (где-то лежит это приглашение, но найти его не удалось).
Всю войну прошел этот замечательный человек. Но вот что удивительно: никто из 4 его детей не смог вспомнить ни одного эпизода его военной жизни (ни за что был награжден орденами и медалями – а их у него было 6: орден Красной Звезды (1944г.), медали: «За оборону Ленинграда» (1942г.), «За отвагу» (1943г.), «За оборону Сталинграда» (1943г.), «За взятие Берлина» (1945г.), «За победу над Германией» (1945г.); ни как он был ранен – он был ранен 3 раза: 14.09.1941г. – ранен в руку в Карелии, 18.06.1942г – ранение в бок (в районе Мясного Бора в Ленинградской области), 12.03.1943г. – в районе Сталинграда ранен в ногу).
Почему никому ничего не известно? Вряд ли им было неинтересно. Скорее всего, не хотел Сергей Михайлович пугать детей страшными картинами войны, хотел защитить их от ее ужасов даже в своих воспоминаниях. Только собирались иногда мужики, пришедшие с фронта, за столом, тихо говорили о чем-то, иногда молчали, иногда плакали. Не разрешали детям быть около них в это время.
Поэтому единственный период, о котором он охотно рассказывал, был связан с его комендантством в австрийском городке. Его задача была не из легких – обеспечивать порядок в вверенном ему городе и налаживать там мирную жизнь (оказывать медицинскую помощь населению, снабжать город продуктами питания, разминировать объекты, восстанавливать мосты, налаживать работу городского транспорта, обеспечивать сохранность памятников культуры). Заботились тогда не только о хлебе насущном, но и культурном наследии. В этом городке находился музей, в котором были собраны дорогие (в прямом и переносном смысле слова) экспонаты, и Сергею Михайловичу приходилось очень нелегко его охранять от грабежей как со стороны местного населения, так и со стороны наших войск. Ему удалось выполнить приказ, за что ему была объявлена благодарность от нашего руководства. А австрийцы надолго запомнили смелого, честного, добродушного, веселого русского коменданта.
Сергей Михайлович любил писать письма. Они где-то лежат, аккуратно перевязанные ленточкой в желтой сумке. Но никак не можем их найти (наверное, со временем они отыщутся). Стиль его писем, как вспоминают дочери, был необычный, больше походил на язык плакатов, чем на язык обычных бытовых писем. Вот, например, какое послание он отправил из Вены на обратной стороне фотографии своим родным в 1946 году: «Год тому назад, в мае 1945, окончилась война с германским фашизмом, в котором я воевал и получил тяжелые ранения в этой тяжелой борьбе. Конечно, не задаром я потерял кровь, а за Родину-мать, за свой народ. Помните меня и смотрите на фото. Муж твой гвардии-сержант Куренков. 9 Мая 1946 г. Австрия». Почерк у него был необыкновенный! И писать письма (о чем его часто просили односельчане) или официальные запросы для него было одно удовольствие. Даже прошения или заявления, написанные им, походили на поэму.
в Коврове в 1971 году. Там он встретил свою будущую жену. Там он много лет после войны проработал инженером на военном заводе. Там он вырастил шестерых детей (он может гордиться: у него прекрасные дети!) Там же он нашел вечный приют.
Постоим у его могилы. Вспомним. Помянем доброго человека.
А те, кто не воевал на фронтах, тоже вносили свой вклад в Победу: работали на заводах, в колхозах.
Мой прадед, , работал на заводе в Коврове (у него была язва желудка, поэтому по состоянию здоровья его на фронт не взяли)
Все мои бабушки и дедушки помогали взрослым и трудились наравне с ними.
Никто не жалел себя. Все делали общее дело. Даже дети. И я считаю, что заслуженно все те, кто работал в это время, приравнены к ветеранам Великой Отечественной войны.
Моя бабушка (), которой в 2015 году будет 89 лет, тоже ветеран:
… Вот и прошли мы дорогами воспоминаний. Когда я начинала писать эту работу, я не представляла, насколько она меня увлечет, сколько я узнаю нового о своих родных. И самое главное – нас всех сплотили воспоминания. Мы связались с родственниками, с которыми уже и не надеялись увидеться (великое дело – Интернет и скайп!). И я думаю, что, если после нашего разговора мой дальний родственник из Эстонии (его мать – эстонка) заинтересовался судьбой своего прадеда и захотел приехать в Россию, на родину предков, и познакомиться с ее историей и культурой, можно надеяться, что, вопреки всему, что творится в мире, Добро обязательно победит. Мудрость наших дедов и прадедов не даст победить злу, как был побежден ими фашизм в 1945 году.
