По ивдельской дорожке (стр. 2 )

За кордоном тракт почти не кривлял, и колеса, шурша мелкой галькой, свободно отсчитывали первые километры пути. Спустившись в распадок, переехали маленькую речку, заросшую таволгой.

— Каракулька, — перехватил мой взгляд Мылов. — Говорят, была золотоносной. А откуда такое странное название, не скажу. Вообще, богатых речек здесь много. Бери черпак и мой, кругом золото, и на Мостовой, и на Тонге, и на Сольве...

— На Сольве вроде бы даже американская драга стояла до революции,— вспомнилось мне из какой-то газетной статьи.

— Своими глазами отвалы видел. Пропусти ту породу снова через драгу и еще золото будет, раньше ведь техника послабже была, много добра пропадало.

Водитель по-прежнему молчал. Какой же странный все-таки парень! «Лицо каменное, надутое, смурное. Понятно, неохота было ехать в дальний рейс, но раз поехал — спрячь злость. Да ладно, пускай молчит, лишь бы вез». Меж тем на пути стали попадаться отворотки, легко было сбиться с тракта.

— Сюда, сюда, — подсказывал шоферу Мылов, ориентируясь по телеграфным столбам.

— Неужели это связь с Ивделем? — недоумевал я, присматриваясь к проводам. — Должно быть, то старая линия?

— Четыре пары — от столба к столбу, откуда старая?

Ветки деревьев теперь уже не просто цепляли за борта «Урала», а скребли по лобовому стеклу. Я с опаской поглядывал на водителя: а ну как повернет назад? Но тот пока терпел, хотя с трудом удерживал руль при каждом толчке. Несколько раз дорогу перегораживали огромные валежины, тяжелая машина кое-как переваливала через них, и мы потихоньку продолжали двигаться вперед. Начался затяжной подъем в гору.

— Шадринский увал, — обронил Мылов, доставая из кармана носовой платок, чтобы обтереть вспотевшее лицо.

«До этого места мне удавалось доходить в детстве. Сейчас должны появиться скалы», — подумал я про себя. И точно, вершина сопки была вся в скалистых наплывах, окаймленных зеленовато-глянцевым брусничником. Молодой осинник в некоторых местах уже подернулся рдяным налетом, как бы предчувствуя скорые холода: лес стал пореже, посветлее. Но вот за крутым поворотом колея повела в понизь, затрещала под колесами гнилая гать, машина осела. Однако из этой мочажины удалось вывернуть.

Неожиданно шофер остановил машину и, не выключая мотора, вылез из кабины. Перед нами была довольно пространная болотина, высокая осока скрывала колею. Судя по оплывшим следам, тут давно не ездили. Водитель потоптался метрах в десяти от машины и, вернувшись, буркнул:

— Дальше нельзя — вязко...

Я спрыгнул на обочину, ноги в кроссовках сразу же утонули в прохладном мхе, выбрался на дорогу и двинулся вперед. Истлевшие бревна стлани были глубоко вдавлены в глину, похоже, все-таки кто-то переезжал тут. Отошел от машины на приличное расстояние — под ногами зашуршали камешки. «Сухо. Неужели «Уралу» не перемахнуть полянку?» Обидно было, что опять срывалось задуманное. Лицо, руки облепило комарье, но я не обращал на это внимания, в голове свербила лишь одна мысль: как бы упросить шофера рискнуть?

— Ноги не обмочил, — показал я на кроссовки, подойдя к машине.

— Ну и что? — сузил маленькие глазки шофер. — Может, сверху оно и сухо, а внизу топь.

— Тут же стлань...

— Будем рядиться? — повысил голос Володя. — Сейчас залезу в грязь, повисну на мостах, и вы побежите за трактором.

Спорить с ним было бесполезно. Даже если бы я и настоял на своем (пригрозил, что пожалуюсь начальнику), он специально бы утопил «Урал», чтоб только отвязаться от нас.

— А «лебедкой» за дерево зацепить? — в отчаянии предпринял я последнюю попытку уломать несговорчивого водителя.

— Она не работает, — последовал ответ.

— Тогда разворачиваемся...

Мы переглянулись с Мыловым, он тоже, похоже, был расстроен. А мне было досадно вдвойне. Во-первых, потому, что я уже предвкушал удовольствие от сбывающейся наконец детской мечты, и вот те на: затея опять рушилась. Во-вторых, сама судьба подарила мне прекрасного попутчика , и вряд ли кто еще мог так обстоятельно рассказать о старом тракте. Удастся ли когда-нибудь опять выбраться в эти места? Вот уж поистине какое-то роковое невезение с этой дорогой!

У старых штолен

«Урал», надсадно взревев, попятился и ложбинки в гору. Надо было еще суметь развернуться на узкой просеке. Но тут лесхозовский шофер не церемонился: только выбрался на темя, резко вывернул руль и, срезая мощным бампером молодые сосенки и ели, попер прямо по лесу, пока не выглядел среди мощных деревьев прогал и не выкатил на тракт. Что с того, что позади остались гнить десятки вывороченных из земли комлей, — я проехал, и ладно! Так тут ездят все. А лесу еще порастет? И тени смущения не заметно было на лице шофера, он и в мыслях не допускал, что мы пожалуемся на него (хотя бы в отместку за упрямство). По его мнению, это был такой пустяк, о котором и толковать-то не стоило.

Обратная дорога уже не казалась таинственной и загадочной. Настроение упало, ехали молча. Когда поравнялись со Старокальинсим кордоном, я даже не взглянул в сторону покачивающихся на суходоле покосников — заходила огромная дождевая туча, и надо было побыстрей выбираться на трассу. В голове у меня созрел другой план: коль не получилось проехать по тракту от Старой Кальи, можно попробовать сделать то же самое с обратного конца — через Воскресенку. Тем более что и в этой таежной деревеньке я не бывал, а очень хотелось на нее взглянуть. Сразу раскрывать план попутчикам не стал — Мылов наверняка поймет меня и одобрит, а вот шофер, воспользовавшись солидным временем для раздумий (свороток на Воскресенку был перед самым Всеволодо-Благодатским), вдруг опять чего-то выкинет, чтобы не ехать.

Нагнало дождь. Лобовое стекло покрылось испариной. Слава Богу, благополучно добрались до гравийки и можно было не опасаться, что засядем. Однако до новой бетонной трассы на Ивдель еще оставалось километров пять. Раньше, когда тут тащили лесовозами с делянок хлысты, дорогу каждый год подновляли, теперь же никто за ней не следил — ухаб на ухабе, не разгонишься.

Приспособившись к резким толчкам, я задремал, лишь изредка, размежая веки, отмечал, где мы едем. Миновали шахтерский поселок, по правую руку открылся бокситовый рудник. Почти у самой дороги высились белесовато-ржавые отвалы пустой породы — так у нас считали раньше, — а чуть позднее в «пустой» породе нашли немало редкоземельных элементов. Они могли бы принести руднику солидную прибыль, но за это дело уже некому было браться, да и денег на новое строительство никто не желал ссуживать.

Еще раз пересекли речку Калью, бежавшую тут в бетонном рукаве, миновали поселок Черемухово, где также жили горняки, потом поселок Сосьву (старый лесоучасток), и вот-вот должен был показаться свороток на Воскресенку.

— Евгений Павлович! — повернулся я к Мылову, — а вы дорогу на Воскресенку знаете?

— А как же! В Пасху на кладбище ездил.

— Завернем?

— С превеликим удовольствием!

Как я и предполагал, шофер не сразу сообразил, что бы такое придумать, чтобы не ехать на Воскресенку, — некоторую вину за собой он все-таки чувствовал (ту злополучную болотину, конечно же, можно было преодолеть). Отказаться и на этот раз? Пожалуй, и впрямь донесут начальнику. Уступил.

Лесная дорога, петляя среди небольших сопок, вывела почти к самой реке Сосьве. Оставалось только спуститься с крутого утеса — и вот она, Воскресенка! Однако шофер притормозил наверху и, глянув на каменистые уступы, замотал головой:

— Вниз не поеду, оттуда потом не вылезешь.

Пришлось идти в деревню пешком. Спуск и впрямь был опасным — ноги то и дело скользили по мелкому галечнику, в некоторых местах мы вынуждены были передвигаться боком, чтобы не упасть. Но скоро лес расступился и на склоне соседней горы заблестела на солнце широкая проплешина с бугорками остовов от разобранных изб и зелеными прядками картофеля за аккуратными пряслами. Почти у самого берега Сосьвы одиноко возвышался могучий кедр, за ним — излучина реки с искрящейся серебристо-палевой водой. Издали глуховато доносился шум перекатов, воздух был напоен лесной свежестью и неповторимым ароматом цветущих таежных трав.

— Избы в деревне стояли в два рядка, — показал рукой Евгений Павлович. — Верхняя улица и Нижняя. Обе спускались к реке. Вон эта, дальняя гора, называлась Урусовской, а та, что поправей, — Воронцовской. Рудник со штольнями находился на горе Черемных. То есть сопки распределили по семьям, шутя ли или по расположению дворов, не могу точно сказать, — я ведь тут не жил, — но названий этих придерживались. Видите, покосники приехали? Наверняка из бывших местных жителей. Сейчас спросим...

Мы стали спускаться ниже и, перейдя глубокий лог, вышли к косарям. С десяток мужиков и баб сидели вокруг догоравшего костерка и о чем-то оживленно говорили, по всей видимости, только что отобедав. Невдалеке стояла грузовая машина. Поздоровались.

— А наш шофер испугался сюда ехать, — мотнул я головой в сторону каменистого утеса, откуда вела дорога.

— Что ж так? — приподнял взгляд раздетый до пояса загорелый парень.

— Больно крута, мол, горка...

— Значит, такой у вас шофер. Мы с сеном выезжаем и ничего — не переворачиваемся. Это он чудит чего-то...

— Да неохота ему трястись, только и делов, — отозвался другой косарь, постарше.

— Трава у вас этот год добрая, — вступил в разговор Мылов, оглядывая луговину. — И с погодой повезло, с сеном будете.

— Хватит нашим коровам.

— Давно ли пустует деревня? — спросил я того, что был постарше.

— Годов двадцать пять. Вот, на родном подворье костер жжем.

— А как ваша фамилия?

— Пестерев.

Мылов многозначительно посмотрел на меня, дескать, прав был: косари из местных.

— А зачем картошку тут сажаете? Ведь далеко возить.

Мужик достал пачку сигарет из кармана брюк, закурил.

— Запустить землю недолго, одну весну не вскопал — и огорода нет. А сколько трудов положили деды, чтобы чего-то росло на этих камнях! Жалко.

— Ты еще скажи, что на поселке нынче в самый цвет всю картошку мороз побил, а тут ботва целехонькая! — подняла голову от охапки травы женщина средних лет в голубенькой ситцевой косынке.

— Правда? — удивился я.

— Так ведь впадина, лес дышит. Речка опять же... Свой микроклимат, значит.

— Чудно! — воскликнул Мылов. — Сколько живу здесь, впервой об этом слышу.

— Да разве народ снялся бы из деревни, коль работа была бы! Как лес округ повырубили, так и не нужны стали. Еще долго дома сохраняли: белили внутри, сундуки и кровати не вытаскивали, иконы не сымали — думали, вернемся. А что получилось? Пожитки варнаки растащили, избы спалили... — Косарь сплюнул, разгорячившись, глаза его зло вспыхнули. — И сейчас: забредут туристы, нет чтобы из лесу принести сушья на костер — волокут жерди с изгороди! Никогда так не озорничали в тайге...

Я с любопытством разглядывал собеседников: что-то ведь должно было передаться им от дедов-кержаков, причащавшихся мукой и брусникой. Медные лицами, сухопарые, неторопливые, держатся друг друга, как и раньше черносошные крестьяне старались быть в куче: двор к двору, и пахали, и боронили, и косили взгоном. Почти все приземистые от вековой надсады, сутуловатые, ноги — словно бочата. А еще бросилось в глаза: чересчур осторожные — так зверь в лесу сторонится малейшего шороха. Будешь осторожным: каленое железо выжгло в душах предков этих людей, пожалуй, всякую веру в праведность на земле. И не слышится ли им сегодня звон ржавых цепей, коими приковывали к тачкам в медных штольнях непокорных бунтарей?

Из раздумья меня вывел голос Мылова:

— Мужики сказывают, что сохранился еще походяшинский рудник. Может, посмотрим?

— А где он? — спросил я.

— Совсем рядом, тропкой от берега чуть в гору — и сразу первая штольня, — показал рукой в сторону Сосьвы парень. — А за рекой остатки золотого прииска.

— Что именно?

— Канал, вырытый вручную. Тянется почти до Мостовой.

— Самим нам его не найти, — высказал опасение Евгений Павлович.

— Могу свозить, — предложил вдруг паренек.

— На чем?

— На этой вот машине.

— Так ведь надо сначала перебраться на другой берег.

— Переберемся.

Он живо поднялся с земли и пошел к старенькому грузовику. Чихнул мотор, по поляне поползли сизые клубы выхлопных газов.

— Садитесь, — открыл дверцу водитель.

Мы забрались в кабину, и грузовик тронулся. По крутому волоку спустились к воде и какое-то время ехали вдоль реки до переката. Потом шофер (его звали Василий) резко крутанул руль влево, под колесами зашумел бурливый поток. На осклизлых каменьях машину стало сильно водить из стороны в сторону. Наконец достигли другого берега.

— Тут тоже избы стояли, — кивнул подбородком вперед Василий. — Вроде бы деревня одна, но нижняя и верхняя половины относились к разным сельсоветам. Эта вот сторона подчинялась Серовскому району, противоположная — Ивдельскому. Граница — по реке. Бывало, смеялись: с серовчан сельхозналог берут, а на горе от него освобождены. Хоть разбирай избу и переезжай на другой берег...

Подминая траву, ломая кустарник ехали наугад, но вот обозначилась колея, и, свернув на узкую дорожку, мы скоро очутились в густом ельнике. Василий остановил машину:

— Пошли. Осторожней, глаза берегите.

Продираться сквозь чащу по склону сопки было действительно небезопасно, острые сухие сучья, казалось, торчали со всех сторон. Шли на некотором расстоянии друг от друга. Меж деревьев блеснула водяная гладь, отмерили еще с полсотни метров и уперлись в довольно просторный канал, по которому свободно мог бы проплыть речной теплоход. Вдоль обоих берегов нетрудно было заметить оползшие насыпи, покрытые стелющейся травой; в мутноватой стоячей воде виднелись верхушки деревянных свай, сильно изъеденных жучком, — вероятно, на этом месте был настил из досок, к которому причаливали плоты с важгерами. Ни в ту, ни в другую сторону не видать конца. Я мысленно содрогнулся, представив себе: сколько же тысяч, а может, и миллионов тонн породы перелопатили воскресенские мужики и бабы в поисках золотой жилы, став от каторжного труда кривыми и горбатыми, но так и не сколотив капитала! На уральском золоте погрели руки другие, кому вовсе не обязательно было забираться в таежную глушь и кормить своей кровью тучи болотных комаров. Тут заправляли всем приказчики, выжимая из работного люда соль и пот, чтобы и хозяев ублажить, и себя не обидеть.

Будто бы угадав мои мысли, Мылов полушутя-полусерьезно обронил:

— Рылись-рылись в земле, а чего нарыли? У нас, бывало, шутили: «Чем богата Воскресенка? Кайлами, да лопатами, да девками косолапыми».

— А потаскай-ка в гору воду с реки — скоро осядешь! — нашелся Василий, отбиваясь от комаров березовой веткой.

Скорым шагом пошли к машине. Понимая, что Василия могут отругать за долгую отлучку, я тем не менее попросил его показать медный рудник. Снова пересекли Сосьву. Оставив грузовик на берегу, тропкой поднялись на плоскую площадку, усыпанную черным камнем с зеленоватыми вкраплениями — кисом.

— Похоже, сюда свозили пустую породу из штреков, — сказал Мылов.— Видите, ниже куча? А руду спускали вниз по ходовой тропе, там грузили на колышки, про которые рассказывала мать, и, везли трактом на Петропавловский завод.

— А это что за бороздка? — показал я на чуть приметное углубление в скальном грунте.

— Водоспуск.

— На такой высоте вода?

— Болотины встречаются даже по Уральскому хребту. Снегу зимой много, тает под пологом леса долго, оттого и хляби...

Василий, цепляясь за стволы деревьев, полез выше. Мне не составляло особого труда идти с ним нога в ногу, а вот Евгений Павлович задышал глубоко. Пришлось сбавить темп. Нагнав меня, Мылов, как бы извиняясь, выдохнул:

— Я ведь инфаркт перенес... Не та ныне прыть.

Стало стыдно: мог бы и сообразить, что пожилому человеку непросто по сопкам скакать. А случись у него приступ! Когда доберешься до ближайшей больницы? С этого момента я уже держался рядом с Мыловым и старался выбирать путь поровнее.

Штольня, к которой нас привел Василий, выходила на южную сторону горы. В узкий лаз едва можно было протиснуться, огромные валуны заступали проход, и о том, чтобы углубиться в подземелье, хотя бы на несколько метров, не могло быть и речи. Оставалось только осмотреть штольню снаружи. Восстающий ствол вначале шел прямо, потом уклонялся вправо — к центру сопки, а дальше — только чернота. Зловеще «слезились» монолитные стены, снизу веяло сыростью.

— В детстве мы лазали туда с факелами, — сказал Василий. — Ничего интересного: камень и камень... Далеко не ходили, боялись, завалит, и старики пугали чертями и ведьмами и еще говорили, что там каторжане к стенам прикованы.

— И верили? — посмотрел на него с ухмылкой Мылов.

— Поверишь, когда в этакую страсть залезешь!

Я оглянулся. Вдалеке синела Кривенская сопка, хорошо просматривался Пихтовый увал; над таежными распадками висела белесая дымка. Красота! Замечали ли ее два века назад люди, выбираясь на поверхность из подземных забоев? Наверняка замечали, иначе что еще могло их спасти в этом суровом краю?

Странное чувство охватило меня — как будто соприкоснулся с вечностью, побывав на старом руднике. На чей зов рвался я все эти годы в тайгу? Что хотел услышать? Почему такого желания не возникло ни у кого другого из моих сверстников? Ответ на эти вопросы был где-то рядом и в то же время далеко, куда еще надо было дойти.

— Тут в округе много тайн, — рассказывал меж тем наш проводник, выводя на лесной волок. — Мы раньше косили в верховьях Сосьвы, и помню место, которое мне указал дед, где было кладбище спецпереселенцев, или, проще, кулаков, брошенных с семьями в тайге среди зимы в тридцатом году. Такие поселки стояли на речках: Дубровой, Осиновке, Супруе... Страшная картина! Было бы у вас побольше времени, охотно проводил бы в те места!

На удивление, лесхозовский шофер встретил нас без ворчания. Возможно, оттого, что хорошо выспался и был скорее даже благодарен нам за нечаянный отдых на природе. Тепло распрощались с Василием и тронулись дальше.

Опасения егерей

Деревня Тренькино, куда мы намеревались попасть, осталась в стороне. Собственно, смотреть там было нечего: как сказал Мылов — ни одной избы. Никто не встретил бы нас на перевозе, не проводил бы к постоялому двору, не угостил бы чайком. Селение вымерло. Последние жители съехали в Черемухово, а кто подался и в иные края.

После Тренькино следующую остановку на пути в Ивдель ямщики делали во Всеволодо-Благодатском. Это село было основано в 1824 году князем Всеволожским, тоже намеревавшимся построить здесь медеплавильный завод, но прибыльней оказалась добыча золота. Всеволод Андреевич оставил своим сыновьям, Александру и Никите, солидное состояние. В числе прочего они поделили и Заозерскую дачу на Северном Урале. Южная часть, со Всеволодо-Благодатскими приисками, отошла Александру, северная, с Ивделем и не менее богатыми золотом землями, — Никите.

Во Всеволодском я раньше бывал, приезжая порыбачить на окрестных, удивительно красивых озерах: Светлом, Нижнем, Верхнем, Диком. Они соединены меж собой протоками, и само село располагалось как бы в центре образованного водой круга. Дома были разбросаны по склону высокой горы, с которой хорошо просматривался Денежкин камень, Журавель-камень, отроги Уральского хребта. Сохранилась в селе и деревянная церковь, построенная бывшими владельцами золотых приисков. В этой церкви раньше был клуб, и, помнится, однажды, в далеком детстве, мы, будучи пионерами, давали здесь шефский концерт для местных жителей. Но вот пожить в селе хотя бы денек, приглядеться ко всеволодским дворам, побродить от дома к дому, поговорить с людьми все как-то не приходилось. И спроси меня хоть одну фамилию из тех, кто тут сумерничал, я бы растерялся.

...Подворье лесника Сапаева выделялось среди других своей основательностью: Крепкий пятистенок с высокими ставнями, мощный заплот, тесовый некрашеный забор. На стук железного кольца в воротах показался сухонький мужичок небольшого роста, с дымящейся сигаретой в заскорузлых пальцах. Ему, вероятно, уже позвонили из конторы лесхоза, потому как первое, что он спросил:

— Где ж вас носило?

— Путешествовали, дядя Саша! — с ухмылкой буркнул шофер, поведя бровями в нашу сторону. — Будку-то куда будем сваливать?

— Вези к конюховской.

От нечего делать я пошел вслед за машиной, свернувшей за угол. В конце огорода стояло несколько деревянных амбаров, крытых почерневшим от дождей тесом. Заглянул в окно одного из них. Посреди амбара прямо на полу были свалены в кучу серые еловые шишки, в углу виднелась беленая печка — догадался, что это сушилка; в деннике, судя по выветрившемуся помещению, лошадей давно не держали, хотя на задах огорода высились стожары двух больших стогов доброго зеленого сена — скорее всего, для коров. Шофер поднял кузов, и железная будка с шумом сползла в траву.