По ивдельской дорожке (стр. 1 )

Александр Арцибашев

По ивдельской дорожке...

Александр Николаевич Арцибашев родился в 1949 году на Северном Урале. в литературе всерьез заявил о себе как публицист (очерки о русской деревне — «наш современник», «Москва»). Первая книга — «Дождаться яблоневого цвета» (М.: Советская Россия). Роман «Крестьянский корень», повести «Стаканчики граненые», «Прости, отец», «Бриллианты Шаляпина», рассказы выпускались различными столичными издательствами. лауреат премии им. Н. Островского. Секретарь правления Союза писателей России.

Память о лесном кордоне

Старый Ивдельский тракт выходил из Верхотурья и, петляя меж горных валов и цепей пропастных болот, шел через Богословск, Петропавловский завод и далее сплошь насупленной тайгой, изредка прерываемый каменистыми речушками, строго на север, к бывшим Всеволожским золотым приискам. меня интересовал лишь небольшой отрезок дороги от Старо-Кальинского кордона до деревни Тренькино (один ямской прогон); если даже идти пеши, за день можно было обернуться в оба конца. Но все как-то не получалось осуществить задуманное. То был слишком мал — боялся один соваться в тайгу, в послевоенное время на дороге озоровали беглые заключенные; то уехал учиться, потом затянула работа, навалились семейные дела, а мечта меж тем все эти годы гнездилась в душе: нет-нет да и вспоминал о старом тракте.

До Старокальинского кордона (огромный домина из кондовых почерневших лиственничных бревен, тесовые высокие ворота, просторный двор с сенниками и конюшнями) еще добирались в детстве с дружками; хорошо помню жестянку на углу конторы с надписью — «Саламандра». Что за «Саламандра», никто не мог объяснить. Это уж потом узнал: было такое страховое общество на Урале, страховало лесные кордоны от пожаров.

При мне на Старой Калье жил последний лесник. Той строгости, что была прежде, уже не чувствовалось: и в лес ходил кто попало, и зверя били без оглядки, и тайга дымила не каждое ли лето. И сам кордон вскоре сгорел, так и не дознались, по какой причине.

Жалко было этот кордон. Уж больно в живописном месте он располагался. Постройки — на крутом угоре, ниже широкая поляна, а на задах прозрачная речка с хариусом. Бывало, поднимешься трактом из таежного распадка и сразу улавливаешь нюхом жилье — хлеб ли пекут, картофельную ли ботву жгут; если сенокосная пора, от сбитой литовками травы на всю округу исходил такой аромат, что дыхание перехватывало! Просто так из двора не отпустят, хозяйка угостит молочком и печным пахучим хлебом (молока не жалели, коровы давали его в день по два-три ведра), или пей квас из ледника, тоже своего, домашнего приготовления; хочешь — ночуй (летом на сеновале, зимой на печи). Словом, гостеприимной была лесная заимка.

Тракт заглох вскоре после войны. На восточном склоне Уральского хребта нашли бокситы, стали строить шахты, и дорога, по которой ездили прежде в Никито-Ивдель, оказалась в стороне от рудника. Чтобы не петлять, вдоль горных отвалов пустили новую трассу. Через Старую Калью продолжали ездить разве что на покосы да еще в несколько глухих, умирающих деревенек: Мостовую, Воскресенку, Тонгу, где когда-то жили золотари и охотники. Гаревая дорога, отсыпанная сизым ноздреватым шлаком (видать, еще с походяшинских заводов), какое-то время держалась, сохранялись кюветы, обочины, бревенчатые слани, но потом потихоньку стала зарастать кустарником.

Несколько раз я пытался осилить путь в одиночку, дойти хотя бы до Мостовой. По сухой колее шагается споро, встречаются ягодники, грибники, рыбаки (оно как-то веселей с людьми в сузёме), но вот спустишься с увала в понизь, начнет хлюпать под ногами, подвинутся к самому лицу заросли лозняка — и начинаешь озираться: вспомнишь, что не так давно мужики где-то тут видели медведицу с медвежатами, а до этого рассказывали страшную историю про рысь, задравшую охотника; на этой дороге можно было столкнуться и с отшельниками из старообрядческих скитов (такое тоже случалось). Сквозит северком по стволам деревьев, поскрипывает где-то над головой; чем дальше идешь, тем больше мрачных дум. Еще сопка, еще распадок. Наконец кирзовые сапоги хватанут холодной липкой жижи — и все: останавливаешься, выжимаешь портянки и говоришь сам себе: «Надо поворачивать, куда с мокрыми ногами идти? В следующий раз выберу день посуше».

Что тянуло меня на эту дорогу? Размышляя над своей странной мечтой, я никак не мог объяснить себе: почему именно Ивдельский тракт? Ладно бы, путь лежал на юг — туда, где хоть ненамного, но потеплей (долгие зимы страшно надоели!), а то ведь предстояло забраться еще дальше в северную глушь. Уже позже побывал во многих других таежных урочищах: на Кутиме, Шегультане, Сольве, Даньше... А старый тракт по-прежнему не давался, пугал недобрыми предчувствиями и какой-то страшной тайной.

Однажды случай свел меня с внуком бывшего лесника Старокальинского кордона Евгением Павловичем Мыловым. Его дед, Михаил Всеволодович Ермаков, поселился на лесной заимке еще в царское время. Понятно, хорошо знал окрестные леса, многое видел, слышал и наверняка рассказывал детям о прошлом. Служил долго, даже с приходом советской власти оставался на своей должности.

Сам Мылов уже был пенсионером, в свободные часы предавался чтению исторических книг и занимался краеведением. Не единожды читал его заметки о таежных деревеньках в районной газете. Грузноватый, широколицый, добродушный, Евгений Павлович с первых минут знакомства расположил меня к себе. Выяснилось, что еще жива его мать, Татьяна Михайловна, — девяноста пяти годков. Решил навестить их. Они жили в старой части Североуральска, за железнодорожным переездом, на пути в Покровский рудник.

Стучу в тесовые ворота. Под сараем залаяла собака, скрипнула в сенцах дверь, и в притворе появился Мылов.

— Проходите в избу, на собаку не обращайте внимания, это она для порядку звонит, — улыбнулся Евгений Павлович.

В просторной передней — круглый стол, покрытый цветастой клеенкой, высокие стулья, старый диван — очень простая обстановка, я бы сказал, даже чересчур скромная для горняка (Мылов раньше работал в шахте).

— Мама! — отодвинул занавеску в соседнюю комнату Евгений Павлович. — У нас гость, выходи, познакомлю.

Зашаркали по полу тапочки. В дверях появилась сухонькая старушка с востроносым лицом, опираясь на руку сына, села у печки. Она почти ничего не видела, однако, судя по напряженным морщинкам на впалых щеках, чутко прислушивалась к каждому слову.

Народ таежный пуганый, разговорить кого-либо трудно.

— Чего уж ворошить дальшее! Жили да прожили, все старое забыли...

— Ну что-то осталось в памяти, — осторожно направляю ее мысль, даю возможность собеседнице пообвыкнуть.

— Мама, расскажи, откуда вы приехали сюда, — помогает мне Мылов.

— Корень наш во Всеволодо-Вильне. Ты же знаешь! Дедушка в заводе мастером был...

— А как на Старую Калью попали? — спросил я.

— поначалу осели на Даньше — у золотарей... Год ли, два там пожили, и тятю перевели на кордон в Старую Калью.

— Стали жить наособицу?

— Почему наособицу? Такмо же среди людей. В конторе у нас телефон был, почта трактом ходила — знали все, что деется в миру. Отца сперва поставили кладовой заведовать: продукты рабочим выдавал и лес принимал. В лесниках тогда был Евгений Лаврентьевич Волков. Как сейчас его вижу — высокий, строгий, в большущих яловых сапогах. Лесу в то время много валили, сплавляя по речке, но Боже упаси бревно уворовать! И саморуб не дозволяли. Это уже ближе к революции порядки нарушили, сами себе приказчиками стали, а до того строго следили за тайгой. И тракт был трактом. Бывало, народится малец — привяжут его полотенцем к спине и несут в Петропавловскую церковь крестить. С утра уйдут — к обеду дома.

— Сколько же детей у Михаила Всеволодовича было?

Татьяна Михайловна, загибая пальцы, принялась перечислять:

— Первой народилась Шура, потом Люба, за ней Нюра, Константин, Николай, Владимир, Мария, Елена, Надежда, а последней уж я.

— И как венчались — помните?

— А как же! Запряг батюшка пегого жеребца, и поехали в Петропавловское. В церкви — обряд, трижды вокруг аналоя обошли, крест целовали. Потом с гостями домой.

— Пировать?

— Бражку пить. Тогда водка дорого стоила, продавали ее четвертями под сургучом — не каждому она была по карману. А нам, девкам, кренделей бы и чаю! Помню, в кладовой связки висели верхи: румяные, хрустящие, запашистые... А сахар хранили в железных банках — головками, отколешь кусочек щипцами и вприкуску пьешь с чаем. Я, бывало, все у окошка этак сижу, на дорогу поглядываю: не едет ли кто? По тракту возили руду с Воскресенки на медеплавильный завод. Лошадей запрягали в «колышки» — телеги такие были о двух колесах, — в каждую грузили с кубометр породы. Чтобы эту тяжесть протащить по тайге, дорога должна была быть справной. Потому определяли смотрителей, зимовья ставили. Одно время, знаете, лошадей погубили. Было это сразу после революции — то ли в семнадцатом, то ли в восемнадцатом году — упустили лето с митингами, так сена и не накосили. Пришла зима, а кормить коней нечем. Выпустили, бедных, со двора в лес, оне там и сгинули... Еще помню, как князь Вяземский с белыми трактом шли. Ночевали в Петропавловском, в доме главного лесничего. Настелили солдатам простыни на соломе и так на полу, один к другому вповалку спали. Бабы еле управлялись пельмени стряпать. У нас, в Старой Калье, князь только чай попил, никого не тронули, с полчаса, может, и побыли, сели на лошадей и подались во Всеволодо-Благодатское. А вот там будто бы кого-то из активистов расстреляли. Почтаря, что ли? Запомнилось еще: Анна-умная тогда учудила! Во Всеволодском жила вдова, тронутая рассудком. Зимой, бывало, голышом по снегу бегала. А отчего «умная»? Если в дом заходил нехороший человек, она убегала в баню и там раздирала себя ногтями до крови. Вроде так знак давала: худой человек. И пошло по селу: Анна-умная. Так вот, когда колчаковцы пришли, она их ласково «папами» стала величать, те только похмыкивали в ответ. Заявились же красные — Анна им фигушки в нос. Беда! Да, каких только страстей не насмотрелись мы на этом тракте! В тридцатом году али еще ранее кулаков с семьями сюда высылали. Кругом по тайге спецпоселки стояли. И старики, и дети — все гурьбой в бараках жили, но ни они к нам, ни мы к ним не имели права хаживать: коменданты за этим строго следили и наказывали жутко, если нарушали этот порядок. Люди помирали с голоду, помочь было им нельзя. Однажды зимой трактом шла девушка из одного такого поселка. Видать, устала. В Шебардинской ляге* притулилась к елке да так и замерзла! Нашлись варнаки, сунули ей в руки огрызок метлы. Это ж какое сердце надо было иметь. День ли, два скрюченная от мороза покойница у дороги стояла, пока добрые люди не схоронили...

Татьяна Михайловна умолкла, по всей видимости, притомившись от разговора. Мылов чувственно развел руками и увел ее в спальню. Пришло время уходить и мне, на дворе уже смеркалось. Прощаясь с хозяином у ворот, я обронил, что назавтра собираюсь сходить в лесхоз и попросить у главного лесничего машину, чтобы съездить на Старокальинский кордон. Удастся — добраться по тракту до Тренькино.

— А меня не возьмете? — робко попросился Мылов.

— Неужели поедете? — удивленно взглянул я на него. — Это же сколько трястись по кочкам...

— Больно охота, Александр Николаевич, еще разок посмотреть на родные места.

Он улыбнулся, застенчиво опустив взгляд под ноги, как бы извиняясь за свою просьбу. Мне, признаться, одному было бы скучно в дороге, и я тут же ответил:

— Ждите поутру.

Роковое невезение

Контора лесхоза находилась на самой окраине города, за мостом через речку Колонгу. На этом месте два с лишним века назад стоял медеплавильный завод, с которым было связано немало легенд. По другую сторону реки, на высоком берегу, виднелась двухъярусная церковь, только что реставрированная после многих лет запустения. Дома вокруг в основном были старые, изрядно покосившиеся, поведенные, а улицы почему-то пустынные.

Главного лесничего застал в рабочем кабинете говорящим по телефону. По тону разговора понял, что он с утра уже взвинчен и потому подумал, что вряд ли согласится с моей затеей.

— Дело непростое, — выслушав меня, нахмурился лесничий. — Сидим без зарплаты, в долгах. Заправить машину — почти неразрешимая проблема. Государству наплевать на лесную службу, дескать, выкручивайтесь сами. А как? Лес продавать? За это, если узнают, накажут. Уволить лесников? Совсем порядка в тайге не будет. Справляем самую необходимую работу.

— А попутно с кем-нибудь? — без всякой надежды вырвалось у меня.

Он на какое-то время задумался, глядя через окно во двор, где у разбитой техники возились перепачканные машинным маслом слесари, потом, повернувшись ко мне, выдохнул всей грудью:

— Ладно, помогу. Лесник из Всеволодского давно просит привезти сторожевую будку. Пожалуй, откладывать некуда.

Мы вышли на улицу. Лесничий подозвал одного из водителей — грузноватого, приземистого мужчину лет сорока с помятым, красным лицом.

— Володя, у тебя машина в порядке?

— Пока фурычит, — ответил шофер.

— Тогда грузи будку Сапаеву, поедешь во Всеволодское. Только придется завернуть на Старую Калью.

— Это зачем?

— Так надо. Вот тебе попутчик.

Шофер недовольно сдвинул брови и косо посмотрел в мою сторону. На погрузку будки из полосового железа ушло не менее часа. Рабочие не торопились, да и у водителя, похоже, не было желания отправляться в дальний рейс. Он долго ходил вокруг своего «Урала», все что-то подлаживал, подкручивал, не обращая на меня никакого внимания, и наверняка нашел бы повод не ехать, но, видимо, пораскинув умом, решил не злить начальника: уволит с работы — куда еще устроишься в этой глуши?

выехали, когда солнце припекало. В июле на Урале обычно жарко, это в августе погода резко меняется, на бруснику и голубику выпадают заморозки, в сентябре нередко и снежок пролетает, а в межень лета — духота, в тайге и комарья, и мошки навалом, клещи опасны. Но про себя решил, что потерплю.

Неподалеку от вокзальной площади попросил водителя свернуть в проулок к дому Мылова. Евгений Павлович, по всей видимости, давно меня поджидал. Приветливо заулыбался, поправляя кепку на голове, и довольно легко взобрался в высокую кабину.

Он оказался хорошим рассказчиком, слушать его было необычайно интересно. Казалось бы, тяжелая работа в забое, семейная неустроенность (жены у него не было), материальные затруднения должны были превратить этого человека в мрачного и насупленного, как и большинство людей, сломленных жизнью на севере. Нет, Евгений Павлович выглядел вполне счастливым, вся его внешность излучала доброту и великодушие.

— В этих местах до рудознатцев одни вогуличи жили, — поглядывая в окно, рассказывал он. — Ближайшее поселение Верхотурье — в двухстах верстах, там — воевода, стрельцы, таможенные целовальники, ямщицкая гоньба, торговые лавки... А здесь — приволье, непуганое зверье, речки с хариусом. Тишина. Нескоро добрались царские слуги до вагрантских юрт, только в 1714 году Тобольский митрополит Филофей окрестил несколько семей иноверцев, и вогулы стали платить государю ясак. Не всех сразу удалось подвести к шерти* — кто-то не захотел служить царю, кто-то по-прежнему верил шаману, кто-то опасался, как бы не обманули. Народ неграмотный, доверчивый — словно малые дети, за безделушки отдавали соболей, куниц, песцов. Платили ясак и царю, и воеводе, и стрельцам, и еще Бог знает кому!

Среди вогуличей были и пытливые, сообразительные. Когда стали искать медную руду, именно они указали на богатые месторождения. Так случилось и с постройкой Петропавловского завода. В середине восемнадцатого века бродил по Северному Уралу верхотурский разночинец Григорий Посников, искал слюду и точильный камень. Знакомый вогул привел его на речку Колонгу и показал россыпь «зеленого» камня. Проба дала фантастический результат: в руде оказалось чуть ли не двадцать процентов меди! У Посникова, понятно, денег на строительство завода не было — уступил рудник оборотистому купцу Максиму Походяшину. А вот тот-то сумел развернуть дело широко, став одним из богатейших заводчиков. Построил не только Петропаловский, но еще и Богословский, Николае-Павдинский заводы, дававшие треть всей меди России.

Для сравнения: Екатерина II собирала тогда доходов со всего государства двадцать восемь миллионов рублей, а у Походяшина годовой доход составлял шестьсот тысяч. Представляете?

Конечно, это богатство было нажито каторжным трудом крепостных крестьян, которых пригнали в наши места из Чердыни. Четыре с лишним тысячи человек. Большинство из них тут и сгинуло. Дороги к заводам не было, Походяшин пробил через Уральский хребет — болота и гари — узкую тропу, и каждую зиму эти несчастные вынуждены были отправляться пешком к заводчику. В один конец — 150 верст. По весне — столько же назад, домой: пахать, сеять. Сколько их замерзло в снегах, умерло от голода, болезней! Кто обращал на это внимание? России требовалось много меди. Любой ценой...

Слушая Мылова, я смотрел на синеющий вдали горный перевал и пытался мысленно представить картину прошлого: вот продираются через тайгу чердынские мужики — не налегке, а с домашним скарбом (чугунами, ухватами, топорами, лопатами, кайлами) — в поводу ведут коров (у вогулов молока и маслица не разживешься), лошади тащат сани с зерном, сеном, скобяным товаром... И те, и другие выбиваются из сил, обливаются потом, а отдыхать некогда — чуть переведут дух у костров и дальше. Вместе со взрослыми шли в заводские работы и дети. Каково было родителям смотреть на голодных и оборванных чад!

Меж тем лесхозовский «Урал» съехал с бетонки и запылил краем поселка Калья по отсыпанной бурой щебенкой лесовозной дороге. Машину сильно затрясло, пришлось крепко уцепиться в поручень, чтобы не удариться. Водитель все это время упорно молчал, никак не реагируя на наш разговор. Неприятно громыхала в кузове железная будка: «Зачем она понадобилась всеволодскому леснику?»

Вскоре подъехали к своротке на Старо-Кальинский кордон. За мелколесьем проглядывал тихий пруд, отражавший небесную синеву и верхушки деревьев. Чуть дальше виднелась Плотина, покрытая красным налетом (от бокситовой руды). Переехав эту Плотину, можно было оказаться на нашем покосе, куда меня каждое лето забирал с собой отец ворошить сено. Взгрустнулось. Вниз по речке Калье (в переводе с вогульского языка — «березовая речка») мы, пацанами, сплавлялись на плотах. Берега ее были усыпаны кустами жимолости, смородины, черемухи — ешь сколько хочешь вкусные терпкие ягоды; в речке — полно рыбы, ночами «лучили» тайменей. Направишь яркий шахтерский фонарик на воду и видишь каждый камушек на дне. Рыба, попав в луч света, замирает. Коли острогой, и добыча в руках!

За три десятка лет, после моего отъезда из родных мест, старый тракт еще больше «ужался»: молодые сосенки, выступив из-за рослых деревьев, прижались к самой обочине и колкими лапами то и дело цеплялись за борта, лениво шурша позади машины. Глубокая колея — сплошь в мутных разводьях — свидетельствовала о том, что дорогу давно не подлаживали, и она все больше дичала, заболачиваясь и зарастая сорной травой. С увала, среди зеленовато-сизого кустарника, блеснула водная гладь. Спустившись вниз, водитель притормозил у моста. Настил в нескольких местах оказался порушенным — из воды торчали подгнившие столбики, — тяжелую машину вряд ли выдержал бы, потому решили переправляться бродом.

Проседая в глубокой колее, мощный «Урал» выбрался из низинки на угор, и взору открылась широкая поляна; несколько косцов шли рядком в густой траве, оставляя позади себя щетинистые полукружья прокосов, кое-где, на высях, играли в солнечных лучах аккуратные зеленовато-пепельные копешки сена. Я попросил шофера остановиться. Мы с Евгением Павловичем спрыгнули на сбитую траву и направились к тому месту, где стоял раньше кордон. Бывшие постройки: сараи, амбары, конюшня, баня, контора — угадывались только по бодыльям жирной крапивы, торчащей зелеными островками среди подпаленной солнцем тимофеевки и кипрея.

— Такое хозяйство погубить! У кого только рука поднялась? — покачал сокрушенно головой Мылов, оглядывая поляну. — Мне этот дом, усадьба, речка ночами снятся. Бывало, скатишься с крыльца во двор, а там кипит работа: сено возами везут, орехи кедровые принимают, бочки с брусникой в погреб тащат, грибы под засолку сортируют... И летом, и зимой — суета, без дела никто не сидел. А какой лес отсюда сплавляли рекой! Сосны аж звенели от топоров, лучшей древесины и не сыскать было по Уралу. Тракт никогда не пустовал, все что-то везли. А ведь, казалось бы, глушь, захолустье, снега под стрехи. Ничего, жили, детей по десятку, а то и больше рожали, голодными не сидели. Разве зачахла бы Россия, коль не порушили бы такие справные подворья? Э, чего теперь об этом говорить!