Руина в городе: культурные ценности и опасность их потерять
«Центр фундаментальной социологии» ИГИТИ НИУ ВШЭ
*****@***ru
Не так уж много говорится о руине в современной социологии. Скорее всего, потому, что считается, что руина – это объект не социологический. Руины интересуют архитекторов, художников, урбанистов, наконец, культурологов. Зачем писать о руинах социологам? Тем не менее, единственная, пожалуй, работа, посвященная исключительно и всецело феномену руины принадлежит перу одного из отцов социологии. Мы говорим, конечно же, об эссе «Руина» Георга Зиммеля. Почему для него руина казалась интересным объектом, о котором стоило писать? Зиммель в своей работе показывает, что руина является не просто материальным объектом. Она воплощает в себе несколько дихотомий: природы и духа, случайности и цели, прошлого и настоящего [Зиммель, 1996, с. 233]. Это фундаментальные для человеческой культуры дихотомии и с ними во многом связано то особое отношение к руинам, которое бытовало ранее.
Важно все-таки отметить то, что руина для Зиммеля – объект романтического осмысления. Начиная с 17 века руина стала объектом искусства в Европе. Не то, чтобы руина не появлялась в искусстве до этого, отнюдь. В живописи до 17 века руина появляется как средство, используемое художником, чтобы показать свой талант и свою технику в передачи игры света, нюансов цвета и т. д. Но лишь в 17 веке руина становится предметом интереса художников. Появляющиеся на полотнах художников разрушенные элементы архитектуры, соседствующие с деревьями, кустами, всем, в чем воплощена природа, как замечают исследователи, во многом и отражало дух того направления в искусстве, которое стали называть Романтизмом [Zucker, 1961, p. 120]. Примерно то же самое происходило и в литературе: сюжет разрушения Помпей, к примеру, стал основой для нескольких известных произведений. «Нельзя, конечно, утверждать, что мотивы «природного» насилия вытеснили из литературы тематику военных разрушений: в тех же «Восточных мотивах» Гюго сразу за «Небесным огнем» следует стихотворение «Канарис», воспевающее именно разрушительные доблести греческого героя-моряка. Тем не менее, в целом в XIX веке все же преобладает тенденция изображать разрушение как стихийно-энтропический реванш природы над культурой, и соответственно усилия цивилизации направляются на защиту от стихии, на защиту культуры» [Зенкин, 2001, с. 33].
Как пишет Зенкин, к 18 веку руина стала метафорой взаимоотношений сил природы и человеческой деятельности, метафорой того, что природа – единственное, что будет существовать всегда [Зенкин, 2001, с. 34]. «Мысли, вызываемые во мне руинами, величественны. Все уничтожается, все гибнет, все проходит. Остается один лишь мир. Длится одно лишь время», - пишет Дидро [Diderot, 1990, p. 338].
Именно об этом писал Зиммель: «силы природы начинают господствовать над созданием рук человеческих: равенство между природой и духом, которое воплотилось в строении, сдвигается в пользу природы. Этот сдвиг переходит в космическую трагедию, которая вызывает печаль в нашем восприятии каждой руины: разрушение предстает перед нами как месть природы за насилие, которое дух совершил над ней, формируя ее по своему образу» [Зиммель, 1996, с. 227]. Это романтическое отношение к руине, ее эстетизация привели к тому, что одной из наиболее модных практик организации садов стало сооружение искусственных руин. Руина – объект созерцания, умиротворяющего, возможно, эйфорического, наверняка философского. Лишь в 19 веке руины становятся фигурантами повествований беспокойных, появляется ощущение опасности, исходящей от руин, руины становятся декорациями для страшных историй [Зенкин, 1996, с. 34].
Время, прошедшее с тех пор значительно изменило наши представления о руинах. Они стали сложнее и многообразнее, как и сами руины. Показательно, что попытка вернуть такие романтические руины порой заканчиваются провалом. К примеру, при реконструкции парка Царицыно было принято решение возродить декоративную руину, которая украшала парк прежде. Отличие новой руины от старой заключается в том, что из нее сделали смотровую площадку, а сама она служит посетителям фоном для фотографий. Немыслимо созерцать руину, которая в хороший день буквально облеплена людьми[1].
Руины в современном мире
Если бы Зиммель наблюдал сегодняшнюю ситуацию, ему бы не хватило тех нескольких страниц, что он использовал в эссе «Руина». В современном мире, конечно же, остались руины романтического характера: заброшенная архитектура, постепенно пришедшая в упадок. Но все больше и все заметнее теперь в нашем мире руин, связанных с войнами и катастрофами, произошедшими по вине человека. Это и Купол Гэмбаку в Хиросиме, оставшийся как память и как самый последний свидетель атомного взрыва. Это и центр Варшавы, и Дрезден, оказавшиеся почти полностью разрушенными во время второй мировой войны, но впоследствии перестроенными. Это и Припять, город-руина, покинутый жителями после техногенной катастрофы. Это и целые районы Детройта, постепенно превращающиеся в руины в связи с экономическими проблемами. Не говоря уже о руинах концентрационных лагерей. Все эти руины – уже не просто объекты для созерцания. И они вызывают зачастую гораздо больший спектр эмоций, чем страх или покой. Более того, за каждой из них стоят истории, образы, порой эксплицированные, порой - нет.
Разнообразие восприятия руин связано и с разнообразием практик работы с руинами. Конечно, руины все еще остаются объектами живописи, литературы и, вероятно, садового искусства. Но появились и новые практики. Во-первых, это особый вид туризма, нацеленный специально на посещение руин. По своему характеру он, вероятно, ближе всего к экстремальному туризму, нежели к простому туризму для культурного обогащения. Существуют специально организованные туры, к примеру, в Припять. Те, кто пользуются такими турами, в обсуждениях в Интернете используют характеристику «постапокалиптика», говорят о ценности возможности «самостоятельно полазать». Видимо, подобные поездки – это приключение, в котором опасность сочетается с увлекательностью и жаждой нового опыта. В Интернете существуют целые сообщества, объединяющие людей, проводящих свои выходные в поисках разрушенных зданий, руин и их изучению и фотографированию[2]. Долгое время в таких сообществах было не принято разглашать местонахождение руин. Каждая из них считалась находкой автора сообщения, да и сам процесс нахождения руины был частью приключения, доступного, очевидно, только профессиональным туристам.
Появились и новые формы художественного освоения: фотографии, граффити, съемки кино - и видеофильмов. Особенно они связаны с городскими руинами, которые часто, особенно если говорить об индустриальных руинах, остаются в городе как бы пустыми местами. Они пусты не потому, что никак не используются в социальной жизни. Отнюдь, они получают новую жизнь, как и любая руина. Но они часто остаются пустыми с институциональной точки зрения, то есть с экономической и градостроительной.
Правила работы с руинами
Что это, собственно, значит? Современные городские руины (как, впрочем, и руины за пределами города) находятся в ведении тех или иных формальных организаций, а значит, по отношению к ним применимы те или иные институциональные правила. Эти правила основаны на двух взаимосвязанных дихотомиях: культурная ценность-отсутствие культурной ценности, запустение и разрушение-порядок. Руина в своем первозданном состоянии рассматривается как признак запустения и беспорядка. Поэтому с руинами необходимо работать: сносить, перестраивать, реконструировать, реставрировать. Однако понятно, что если какие-то руины можно уничтожить и перестроить, то какие-то нельзя ни в коем случае, поскольку они обладают особой ценностью. Такие руины можно лишь реконструировать или реставрировать, да и то по многочисленным правилам реставрации и реконструкции.
Руины опознаются как места нефункциональные. Они, действительно, как и писал Зиммель, потеряли свою цель, оказались результатом случайности. В действительности, их функциональность просто изменилась. Руина – это не только останки старого здания, это новый объект, обладающий своей специфической функциональностью и своими новыми смысловыми отношениями. К примеру, руина Большого Царицынского дворца в Москве за свое длительное существование в качестве руины сменила множество функций: была и объектом живописи, и пристанищем толкиенистов, и стенами для скалолазов. Тем не менее, когда речь идет о функциональности, речь идет скорее о тех функциях, которые руина несла до того как стала руиной. Реконструкция Детского мира или стадиона Динамо – отличные примеры. Если Динамо уже было практически в состоянии руины, Детский мир до него не успел дойти. С точки зрения функциональной руина – это скорее процесс, нежели состояние. Обветшание, непригодность для использования делает здание руиной, требующей переоборудования.
Казалось бы, что и с точки зрения сохранения культурной ценности, процессы реконструкции и реставрации необходимы. В конечном итоге, руина обладает неприятным свойством и вовсе исчезать с поверхности земли, теряя хоть какое-то подобие с до-руинированным состоянием. Опасность потерять культурные ценности, связанные с руинами, состоит не только в том, что может исчезнуть сама руина, если вовремя не принять меры, но и в том, что она может исчезнуть, даже если меры принять.
Так называемый «лужковский» период в московском градостроительстве связывают обычно с игнорированием требований экспертного сообщества о сохранении руин, обветшалых зданий и проведении щадящих реконструкции или реставрации. Под ними понимаются привычные, давно существующие способы реставрации: к примеру, стилистическая (основанная на восстановлении стилистического единства) или историческая (основанная на исторических данных). Эти типы реставрации «должны продлить жизнь культурного наследия и, если возможно, прояснить художественный и исторический посыл без потери подлинности и смысла» [Jokilehto, 2007, p. 6]. Но как можно себе представить, почти всегда такого рода реставрации довольно затратны, а в результате не всегда вполне функциональны. Так, владелец Детского мира, хотя и обещал, что проведет реконструкцию, которая бы сохранила памятник культуры, в итоге принял решение полностью перестроить здание. Эксперты в области архитектуры таким решением, конечно же, недовольны [Ревзин, 2012]. Но, положим, это частный проект, где, действительно, необходимо получить на выходе прибыльный продукт.
Ситуация, которая наблюдается сейчас в связи с этим вопросом в Москве (да и не только в Москве, конечно же) не так сильно отличается от ситуации двухсотлетней давности. Еще в 19 веке так называемая «черная банда» скупала во Франции старые поместья и распродавала по частям, а новые владельцы не были, конечно же, намерены сохранять на своих землях руины старых дворцов, и сносили их. Подобная практика вызвала много критики романтиков, в том числе и Виктора Гюго. Но некоторые современники видели в деятельности «черной банды» пользу для государства. «Эти споры о приватизации имели четкую культурную окраску: «демократическая» точка зрения Курье мотивировалась внекультурными соображениями экономической эффективности и социальной справедливости, тогда как за «реакционной» позицией романтика Гюго стояло новое понятие культуры, которую нужно беречь от разрушения» [Зенкин, 2001, с. 35].
Совершенно другая история с теми руинами, которые вроде бы и должны играть исключительно роль культурного наследия. Такой руиной должна была стать руина Большого дворца в Царицыно[3]. И ее пример показывает проблемы современного отношения к руинам.
Культурная амбивалентность руины
Решение о реконструкции принял тогда еще мэр Москвы и, конечно, экспертами его решение было воспринято как очередное решение в духе всей лужковской практики реконструкции. Было несколько проектов реконструкции руины. Большинство экспертов соглашалось, что лучше всего оставить руину в таком состоянии, в котором она пребывала на тот момент: сделать стеклянный павильон, расчистить, укрепить, но оставить. Но было решено достроить руину до полноценного дворца в духе 18 века (так как дворец никогда не был построен, архитекторы могли основываться лишь на нескольких проектах дворца и на своих представлениях об стиле Казакова). Царицыно, по-видимому, должно было стать «местом культурного отдыха», многофункциональным туристическим и рекреационным комплексом, удовлетворяющим «насущным нуждам людей». С другой стороны, восстановление Большого дворца, по сути, означало появление в Москве царского дворца. С учетом того, что практически все дворца сосредоточены в Санкт-Петербурге это имело статусное значение.
Эксперты в области архитектуры и краеведы были, конечно же, страшно недовольны случившимся. В их глазах это был абсолютно варварский поступок. Такая реконструкция, по их мнению, уничтожила культурную ценность объекта. Почему?
Культурная ценность руины, подобной Царицыно, да и, вероятно, любой другой руины, - в ее подлинности. Руина – это застывшее прошлое. С другой стороны, руина – это и правда уже новый объект, живущий своей жизнью и выполняющий свои новые функции, а точнее – включенный в новые практики объект. Не совсем верно говорить, что руина предполагает бесконечный временной горизонт, но не отсылает ни к какой конкретной точке во времени (так, к примеру, полагает Тригг). Руина – парадоксальный объект. С одной стороны, она является уже новым объектом, включенным в новые сети практик. И так она действительно связана с большим количеством пластов прошлого, с разными сообществами (те же толкиенисты Царицына). С другой стороны, ее точка отсчета – история превращения в руину, это и есть ее нарратив, вполне законченный, часто чрезвычайно ценный для памяти общества (как, к примеру, в случае военных руин). В этом смысле руина – возможно, один из немногих материальных объектов, который сохраняет прямую связь с прошлым. Несмотря на то, что руинированное здание начинает новую жизнь, новую главу в своей биографии и может оказаться и декорацией для фильма ужасов, и местом паломничества туристов, оно, тем не менее, практически не меняется. Прямая связь с прошлым сохраняется у руины, поскольку она подлинна. Ее подлинность как раз в том, что это те самые камни, поставленные тем самым образом, теми самыми людьми. И после точки перехода в руину (в случае Царицына – остановка строительства) руина почти не меняется. Конечно, руинизация сама по себе предполагает изменение материального состояния здания. Но дело не в том, что от единства что-то убывает, а в том, что к нему не пребывает ничего нового. Иными словами, подлинностью обладает весь объект (к примеру, здание) и каждая его часть по отдельности. Постепенное исчезновение частей не делает объект неподлинным. Однако стоит только добавить что-либо принципиально новое даже к одной из частей объекта: из другой эпохи, не в том же стиле, сделанной по другой технике другими людьми – как весь объект теряет свою подлинность.
Казалось бы, что раз все так, реконструированный дворец должен был бы быть оставлен или как минимум вызывать чувства возмущения и даже страха – как и должны работать оскверненные места. Ревзин в одной из своих последний статей переводит эту логику на язык функциональности и экономической выгоды. Дескать, люди не пойдут в перестроенный Детский мир, потому что они «идут в этот магазин со своими детьми, чтобы заново пережить свое детство, и им страшно важно, чтобы все выглядело как раньше. Полная перепланировка магазина начисто разрушает его тождественность, и он теряет лояльных покупателей» [Ревзин, 2012]. Но этого не произошло. Руина зажила новой жизнью, открыла новую главу в своей биографии, в которой она оказалась царским дворцом.
Результаты нашего многомерного исследования показали, что большинство посетителей Большого Царицынского дворца не знали и уж точно не следили за дискуссиями вокруг реконструкции Царицына. Для многих из них получившийся дворец отлично репрезентирует царские дворцы 18-го века, передает ощущение богатства и власти, красоты, великолепия. В общем, всего того, с чем вроде как была связана жизнь царских особ того времени и Екатерины Великой в частности. И если руина Большого дворца была напрямую связана с прошлым, то новый Большой дворец дает представление об этом прошлом. Единственными сообществами, которые почувствовали себя пострадавшими, оказались эксперты, краеведы и те сообщества, которые и входили в эту новую сеть практик, возникшую вокруг руины. Для них реконструкция привела к разрушении сети и исчезновению целого ряда осмысленных практик.
Современная руина, конечно, все еще остается продуктом как человеческого разума, так и природы. И в этом во многом ее эстетическая ценность. В то же время в руине остается и загадка случайности, или истории ее появления. Она таит в себе опасность – ведь заброшенные здания небезопасны для своих посетителей. И руины хранят прошлое, являются одними из немногих подлинных, не измененных человеком, объектов из прошлого. Однако обладает ли эта подлинность безусловной аурой (как писал об этом Беньямин)?
Опасность потерять культурную ценность руины существует на двух уровнях. На самом базовом уровне это опасность потерять сам материальный объект, опасность его окончательного исчезновения. Чтобы избежать этой опасности общества создали специальные институты, направленные на сохранение культурных ценностей. Второй уровень гораздо сложнее – это опасность смысла руины. И хотя, как кажется, и здесь есть особые процедуры и институциональные правила, на деле они, во-первых, не всегда работают, а во-вторых, не так очевидны. В современном мире амбивалентность руин задается не противопоставлением природы и человеческого разума, а противостоянием функциональности в экономических терминах и практичности в терминах культуры. Но что еще удивительнее, между самими культурными практиками наблюдается разобщенность, которая заставляет нас задуматься над природой подлинности руин, их культурной ценностью и ценностью для культуры.
Список используемой литературы
Diderot В. Œuvres completes. Т. XVI. P., 1990.
Jokilehto J. Conservation concepts / Conservation of Ruins, Ashurt J., Elsiever, 2007.
Trigg D. Architecture and Nostalgia in the Age of Ruin.
Zucker P. Ruins. An Aesthtic Hybrid / The Journal of Aesthetics and Art Criticism, Vol. 2, No. 2, 1961.
Беньямин, В. Произведения искусства в эпоху их технической воспроизводимости. <http://biblioteka. teatr-obraz. ru/node/7176>
Руины / Французский романтизм и идея культуры (аспекты проблемы)., 32-39. М.: РГГУ, 2001
Руина / Избранное. Том 2. М.: «Юрист», 1996
Липа капитальная / Citizen K, 3 (24), 2012.
[1] За это наблюдение автор благодарит Наталию Комарову.
[2] Например, в русском сегменте – ru_abandoned, сообщество, у которого более 10 тысяч подписчиков, а в общем рейтинге всех сообществ ЖЖ, занимает 33 место.
[3] Данные по этому кейсу были собраны в рамках проекта «Учитель - ученики» 10-04-0005 «Человек и публичное пространство в современной Москве: исследование культурных трансформаций (на примере Государственного музея-заповедника Царицыно)»
