"Отправь голову в отпуск!" (П. Измайлов) (стр. 2 )

Он искал волшебный цветок папоротника, и мне всегда казалось, что он и в самом деле уверен был, что этот сказочный цветок счастья существует. Что ж, в этой уверенности нет ничего странного. Всякая сказка есть в конце концов карнавальная маска реальности. За всяким вымыслом искусства, если это не просто вздорная болтовня, стоит реальность подлинной жизни и действительность жизненных отношений.

Правда сказки и правда жизни сливаются в двуединую правду искусства, которое всегда волшебство, которое и само-то есть колдовской цветок папоротника.

Книги... (А. Етоев)

Как христиане меряют свою жизнь по Евангелию, так и хороший человек меряет шаги своего сердца по хорошим книгам.

Настоящее пространство жизни - это книга. Книга всегда больше жизни. Все меньше книги - жизнь, вселенная, солнце. Даже сам человек.

Когда случайно встречаются два незнакомых человека и вдруг выясняется, что росли они на соседних улицах, учились в одной школе, играли в одни и те же игры и одинаково боялись злостного хулигана Мухина, терроризировавшего местное население возрастом до 12 лет, то эти люди начинают смотреть друг на друга совсем иными глазами. Они уже не просто двое встретившихся случайно людей, они - члены некоего священного братства, отношения их скреплены обоюдозначимым прошлым, память для них некий ковчег завета, в равной мере хранимый и почитаемый.

То же самое и первые книги. Они - точка сближения незнакомых прежде людей, место встречи их во времени и пространстве. Даже больше: книга, прочитанная в детстве, как духовный аккумулятор, способна питать человека энергией многие годы и поддерживать его в тяжелое время.

Наверно, следующее мое утверждение - ересь и чистый идеализм, но лично я не могу поверить, что люди, одинакова любившие в детстве "Трех мушкетеров" и книги братьев Стругацких, способны уничтожать друг друга на какой-нибудь из нынешних бесконечных войн. Я знаю, так полагать - глупо. Примеров, перечёркивающих подобное моё положение, в истории отыщется не один десяток.

И тем не менее я считаю так.

Мне вспомнилась одна поездка в трамвае... (С. Львов)

Мне вспомнилась одна поездка в трамвае. Тогда в трамваях еще были кондукторы. В нашем вагоне кондукторшей оказалась пожилая женщина маленького роста.

На остановке в вагон села компания молодых людей и несколько рабочих с текстильной фабрики, где только что кончилась смена. Все пассажиры взяли билеты, а молодые люди из этой компании билетов брать не стали. Кондукторша подошла к ним:

— Оплатите проезд.

Трое отвернулись. Один, нахально улыбаясь, сказал: «Проездной у меня. Туда и обратно» — и захохотал. Пятый полез в карман, достал монету, а когда кондукторша протянула за ней руку, поднял монету к потолку.

— Что же, бабуля, ты не даешь мне билета? Я деньги приготовил! Допрыгни!

Компания загоготала.

Кондукторша снова повторила:

— Оплатите проезд!

Но молодые люди продолжали издеваться над пожилой женщиной.

Мы ехали во втором вагоне, кондукторша не могла позвать на помощь вожатого, а когда попробовала позвонить в звонок, чтобы остановить трамвай, парень, который был заводилой, заслонил звонок спиной.

Пассажиры стали увещевать хулиганов:

— Постыдились бы!

Но увещевания только подзадоривали безобразников.

— Вы что-то сказали? Ты, шляпа, к тебе обращаюсь! Ты что — контролер? А не контролер — помалкивай в тряпочку!

Человек в шляпе замолчал. На его лице появился страх. Он знал, на что бывают способны такие компании.

У меня кровь бросилась в голову, и, еще не зная, что сделаю в следующую секунду, я шагнул к хулиганам.

Но меня опередили. Немолодой мужчина подошел к заводиле:

— А ну, марш от звонка!

Тот начал:

— А тебе что, папаша, на...

Договорить он не успел.

«Папаша» так двинул его плечом, что тот отлетел в сторону. Кнопка звонка была нажата. В моторном вагоне задребезжал звонок. Трамвай резко остановился.

— Извините, товарищ кондуктор, — сказал «папаша». — Откройте дверь. Мы сейчас наведем порядочек.

Дальше все происходило, как в кинокартине, где торжествует справедливость. Поднялись все мужчины, ехавшие в вагоне, в том числе и преодолевший свой испуг «человек в шляпе», и негодяев, мгновенно утихнувших, вышвырнули из вагона. Приземляясь в осенней луже, они верещали:

— За что? Хулиганы!

Вагон тронулся. «Папаша» сказал:

— Видывали таких. Трусы!

Он прав. Хулиганы всегда трусы — их «геройство» гроша ломаного не стоит. Они измываются над окружающими, красуются, пока не почувствуют твердого отпора.

Многие считают понятие чести устарелым, несовременным... (Д. Гранин)

Многие считают понятие чести устарелым, несовременным, в том смысле, что оно нынче не применимо – не те условия. Для одних это связано с такими действиями, как дуэль: мол, чем иначе можно защитить свою честь от оскорблений? Другие считают: честь сегодня заменена более высоким понятием – принципиальность. Вместо человека чести – человек принципов.

Как может устареть чувство чести, чувство собственного достоинства, сугубо личное нравственное чувство? Как может устареть понятие чести, которая даётся человеку однажды, вместе с именем, и которую нельзя ни возместить, ни исправить, которую можно только беречь?

Мне вспоминается случай, связанный с именем . В 1902 году царское правительство аннулировало избрание Максима Горького в почётные академики. В знак протеста Короленко и Чехов отказались от звания академиков. Для Чехова это был акт не только общественный, но и личный. Он писал в заявлении, что при избрании Горького он повидался с ним и первый поздравил его. А теперь, когда Академия наук известила, что выборы недействительны, выходит, что он, Чехов, как академик, признаёт это. «Я поздравлял сердечно, и я же признаю выборы недействительными – такое противоречие не укладывается в моём сознании, примирить с ним свою совесть я не мог, – писал он в Академию наук. – И после долгого размышления я мог прийти только к одному решению… о сложении с меня звания почётного академика». А ведь так сложились обстоятельства, вроде независимые от Чехова, и он мог бы найти для себя оправдание.

Убеждения, конечно, вещь необходимая. Но есть такое более простое, конкретное понятие, как слово, данное человеком. Оно не подтверждено никаким документом, справкой. Просто слово. Допустим, делового человека, который обещал сделать ремонт к такому-то числу, собрать людей, привезти оборудование, принять приехавших издалека. Да мало ли ещё что. Ну, эка беда, не принял, не сделал, не привёз. Сделает через месяц, примет через два дня, и за это спасибо. Бывает, что и в самом деле ничего страшного, никакой катастрофы, если исключить одно обстоятельство – слово, дано было слово.

Небо заволокло злыми тучами... (А. Чехов)

Небо заволокло злыми тучами, дождь печально колотил в стекла и нагонял на душу тоску. В задумчивой позе, с расстегнутым жилетом и заложив руки в карманы, стоял у окна и смотрел на хмурую улицу хозяин городского ломбарда Поликарп Семенович Иудин.

"Ну что такое наша жизнь? – рассуждал он в унисон с плачущим небом.

– Что она такое? Книга какая-то с массой страниц, на которых написано больше страданий и горя, чем радостей... На что она нам дана? Ведь не для печалей же бог, благой и всемогущий, создал мир! А выходит наоборот.

Слез больше, чем смеха...»

Иудин вынул правую руку из кармана и почесал затылок.

"Н-да, – продолжал он задумчиво, – в плане у мироздания, очевидно, не было нищеты, продажности и позора, а на деле они есть. Их создало само человечество. Оно само породило этот бич. А для чего, спрашивается, для чего?"

Он вынул левую руку и скорбно провел ею по лицу.

"А ведь как легко можно было бы помочь людскому горю: стоило бы только пальцем шевельнуть. Вот, например, идет богатая похоронная процессия. Шестерня лошадей в черных попонах везет пышный гроб, а сзади едет чуть ли не на версту вереница карет. Факельщики важно выступают с фонарями. На лошадях болтаются картонные гербы: хоронят важное лицо, должно быть, сановник умер. А сделал ли он во всю жизнь хоть одно доброе дело? Пригрел ли бедняка? Конечно, нет... мишура!.."

– Что вам, Семен Иваныч?

– Да вот затрудняюсь оценить костюм. По-моему, больше шести рублей под него дать нельзя, а она просит семь. Говорит: детишки больны, лечить надо.

– И шесть рублей будет многовато. Больше пяти не давайте, иначе мы так прогорим. Только вы уж осмотрите хорошенько, нет ли дыр и не остались ли где пятна... "Нда-с, так вот она – жизнь, которая заставляет задуматься о природе человека. За богатым катафалком тянется подвода, на которую взвалили сосновый гроб. Сзади нее плетется, шлепая по грязи, только одна старушонка. Эта старушка, быть может, укладывает в могилу сына-кормильца... А спросить-ка, даст ли ей хоть копейку вот та дама, которая сидит в карете? Конечно, не даст, хотя, может, выразит свои соболезнования… Что там еще? "

– Шубку старуха принесла... сколько дать?

– Мех заячий... Ничего, крепка, рублей пять стоит. Дайте три рубля, и проценты, разумеется, вперед... "Где же, в самом деле, люди, где их сердца? Бедняки гибнут, а богачам и дела нет..."

Иудин прижал лоб к холодному стеклу и задумался. На глазах его выступили слезы – крупные, блестящие… крокодиловы слезы.

О душе (М. Пришвин)

Всю жизнь слышал слово «душа» и сам произносил это слово, вовсе не понимая, что оно значит.

Мне кажется, если бы меня спросили, что такое «душа», я бы довольно верно ответил на этот вопрос. Я сказал бы, что душа - это внутренний мир человека, это что он сам знает о себе. Во-вторых, я бы о душе сказал с точки зрения философа, что душа есть совокупность знаний человека о себе и т. п., как сказано в учебниках психологии. В-третьих, я бы вспомнил о представлениях души примитивным человеком как некой сущности, обитающей в теле. И все это понимание души было бы не о своей душе, а как говорят и думают о ней все люди.

Между тем у меня была душа своя, и я знал о ней с очень далекого времени, почти с детства, когда проливал потихоньку слезы о том, что я вышел на свет не такой, как все.

Мало-помалу с годами, с десятками проходящих лет я через это страданье узнавал свое значение: мало-помалу оказывалось, что быть не как все, а как сам, и есть то самое необходимое, без чего мое существование было бы бессмысленным. И мое страстное желание присоединиться ко всем, быть как все, не может произойти иначе, как через раскрытие в глазах всех себя самого…