"Отправь голову в отпуск!" (П. Измайлов) (стр. 5 )

– Я с удовольствием отдам вашему музею копии писем.

– А зачем нам ваши копии? – с вызывающей агрессией вклинилась вдруг звеньевая, и Анна Федотовна подивилась, каким официально-нечеловеческим может стать голос десятилетней девочки.

– Ведь копия – это же просто бумажка.

Анне Федотовне очень не понравился этот вызывающий, полный непонятной для неё претензии тон, и она сказала:

– Пожалуйста, верните мне документы.

Дети снова возбуждённо зашептались.

– Бабушка, – впервые заговорила самая маленькая, и голосок у неё оказался совсем ещё детским. – Вы ведь очень старенькая, правда? А вдруг вам станет нехорошо, и тогда все ваши патриотические примеры могут для нас пропасть.

– Вот когда помру, тогда и забирайте, – угрюмо сказала Анна Федотовна…

Она скоро позабыла о визите детей, но чем ближе к вечеру клонился этот день, тем всё более явно ощущала она некую безадресную тревогу.

–Переутомление, – определила Римма, когда по возвращении услышала смутную жалобу Анны Федотовны. – Ложись в постель.

Анна Федотовна легла, но вдруг привстала на кровати.

– Римма, загляни в шкатулку. Загляни в шкатулку…

Не очень ещё понимая, Римма встала, открыла шкатулку. Старуха ждала, подавшись вперёд в судорожном напряжении.

– Нету? Ну? Что ты молчишь?

– Нету, – тихо сказала Римма. – Похоронка на месте, фотографии, значки, а писем нет.

– Только одна похоронка… – прохрипела Анна Федотовна.

«Я вернусь, мама». Нет, не слышала она больше этих слов. Она ясно помнила, где, как и когда произнёс их Игорь, но голос его более не звучал в её душе. Он угас, умер, погиб вторично, и теперь уже погиб навсегда.

Телеграмма (К. Паустовский)

Катерина Ивановна никогда ни на что не жаловалась, кроме как на старческую слабость. Но я знал от соседки и от бестолкового доброго старика Ивана Дмитриева, сторожа при пожарном сарае, что Катерина Ивановна одна на белом свете. Дочь Настя вот уже четвёртый год как не приезжает – забыла, значит, мать, а дни у Катерины Ивановны считанные. Не ровён час, так и умрёт она, не повидав дочери, не приласкав её, не погладив её русые волосы «очаровательной красоты» (так говорила о них Катерина Ивановна).

Настя слала Катерине Ивановне деньги, но и то бывало с перерывами. жила во время этих перерывов, никому не известно.

попросила меня проводить её в сад, где она не была с ранней весны, всё не пускала слабость.

– Дорогой мой, – сказала Катерина Ивановна, – не взыщите с меня, со старой. Хочется мне вспомнить прошлое, напоследок посмотреть сад. В нём я ещё девушкой зачитывалась Тургеневым. Да и кое-какие деревья я посадила сама.

Она одевалась очень долго. Надела старый тёплый салопчик, тёплый платок и, крепко держась за мою руку, медленно спустилась с крылечка.

Уже вечерело. Сад облетел. Палые листья мешали идти. Они громко трещали и шевелились под ногами, на зеленеющей заре зажглась звезда. Далеко над лесом висел серп месяца.

Катерина Ивановна остановилась около обветренной липы, оперлась о неё рукой и заплакала.

Я крепко держал её, чтобы она не упала. Плакала она, как очень старые люди, не стыдясь своих слёз.

– Не дай вам бог, родной мой, – сказала она мне, – дожить до такой одинокой старости! Не дай вам бог!

Я осторожно повёл её домой и подумал: как бы я был счастлив, если бы у меня была такая мама!

Третья охота (В. Солоухин)

Иногда я задумываюсь, откуда в человеке такая страсть. Я имею в виду разнообразные на первый взгляд занятия, но все же такие, которые может объединить общее для них слово - охота. Рыболовство. Рыбалка зимняя, летняя, морская, озерная, на спиннинг, на донку, на самодур, но прежде всего с поплавком. Рыбалка, где радуют отнюдь не килограммы выловленной рыбы. Мне приходилось довольно механически налавливать мешок судаков и восторгаться изловлением карася в полтора килограмма весом.

Охота: по дичи боровой, степной, водоплавающей, на красного зверя, на зайца, на волка, на медведя, на белку, охота с собакой и без собаки, охота, где радость и ликование измеряются отнюдь не центнерами добычи. Можно равнодушно отстрелять лося и считать счастливым случаем добычу обыкновенного русака.

У Аксакова на этот счет читаем: "Охота, охотник! Что такое слышно в звуках этих слов? Что такого обаятельного в их смысле, принятом, уважаемом в целом народе, в целом мире, даже не охотниками. Как зарождается в человеке любовь к какой-нибудь охоте, по каким причинам, на каком основании? Ничего положительного сказать невозможно. Расположение к охоте некоторых людей, часто подавляемое обстоятельствами, есть не что иное, как врожденная наклонность, бессознательное увлечение".

Все правильно сказал Сергей Тимофеевич Аксаков. Может быть, нужно только уточнить, что расположение к охоте (в самом широком смысле слова) есть врожденная склонность не некоторых, а положительно всех людей, но что в большинстве случаев это расположение вот именно подавляется обстоятельствами.

У человека самая яркая пора - детство. Все, что связано с детством, кажется потом прекрасным. Человека всю жизнь манит эта золотая, но увы, недоступная больше страна - остаются одни воспоминания, но какие сладкие, какие ненасытные, как они будоражат душу. Даже невзгоды, перенесенные в детстве, не представляются потом ужасными, но окрашиваются в смягчающий, примиряющий свет. Например, моя жена в детстве перенесла голод. Они ели тогда какие-то ужасные, черные, как земля, клеклые блины из полусгнившей сырой картошки. И вот теперь, когда за витринами магазинов лежат греческие маслины, копченая рыба, куропатки и даже мясо кальмаров, высшим лакомством для жены остаются эти картофельные оладьи. Они, правда, какие-то немножко не те, несмотря на то, что она готовит их сама. Но это лишь потому, что слишком свежа картошка. Ничего не поделаешь. Воспоминание детства.

Но ведь детство было и у человечества в целом. Ничего нельзя было купить в магазине, не существовало стольких кафе, ресторанов, магазинов с доставкой продуктов на дом. Все, от лесного ореха до мяса мамонта, от рыбины до гриба, приходилось добывать самому. В те времена охота, рыболовство, собирание даров леса, в том числе и грибов, было не забавой, не увлечением, не страстью отдельных чудаков, но бытом, повседневностью, жизнью. Точно так же как детство просто человека это не игра в куклы или в солдатиков, но период жизни довольно суровый и ответственный, ибо именно в детстве формируется характер человека, именно в детстве его постигают всякие неожиданности, способные оборвать, довольно слабенькую в то время, ниточку жизни. То, что страшно яблоневому ростку, не страшно взрослой крепкой яблоне.

Конечно, добывание себе пищи в первобытные времена было суровой необходимостью, а не забавой. Но теперь, когда прошли века и когда добыча пищи состоит не в том, чтобы стрелять дичь, а в том, чтобы стоять у станка или сидеть в канцелярии, теперь воспоминания о суровой заре человечества, живущие в неведомых глубинах человеческого существа, окрашены для нас в золотистую романтическую милую дымку.

Итак, я считаю, что страсть к охоте, к рыбалке, к грибам есть не что иное, как смутное воспоминание детства человечества, потому сладка и желанна эта страсть. И ведь не просто воспоминание, но можно, оказывается, как бы возвратиться в то самое, прежнее состояние, когда ты один в лесу или на реке и только от тебя самого, от умения, ловкости и смекалки зависит, добудешь или не добудешь тетерева, щуку, корзину рыжиков или боровиков.

Человек должен быть интеллигентен (Д. Лихачев)

Человек должен быть интеллигентен! А если у него профессия не требует интеллигентности? А если он не смог получить образования: так сложились обстоятельства. А если окружающая среда не позволяет? А если интеллигентность сделает его «белой вороной» среди его сослуживцев, друзей, родных, просто мешать его сближению с другими людьми?

Нет, нет и нет! Интеллигентность нужна при всех обстоятельствах. Она нужна и для окружающих, и для самого человека.

Это очень, очень важно, и прежде всего для того, чтобы жить счастливо и долго – да, долго! Ибо интеллигентность равна нравственному здоровью, а здоровье нужно, чтобы жить долго – не только физически, но и умственно. В одной старой книге сказано:»Чти отца своего и матерь свою, и долголетен будешь на земле». Это относится и к целому народу, и к отдельному человеку. Это мудро.

Но прежде всего определим, что такое интеллигентность, а потом, почему она связана с заповедью долголетия.

Многие думают: интеллигентный человек – это тот, который много читал, получил хорошее образование (и даже по преимуществу гуманитарное), много путешествовал, знает несколько языков.

А между тем можно иметь всё это и быть неинтеллигентным, и можно ничем этим не обладать в большой степени, а быть всё-таки внутренне интеллигентным человеком.

Образованность нельзя смешивать с интеллигентностью. Образованность живёт старым содержанием, интеллигентность – созданием нового и осознанием старого как нового.

Интеллигентность не только в знаниях, а в способностях к пониманию другого. Она проявляется в тысяче и тысяче мелочей: в умении уважительно спорить, вести себя скромно за столом, в умении незаметно (именно незаметно) помочь другому, беречь природу, не мусорить вокруг себя – не мусорить окурками или руганью, дурными идеями (это тоже мусор, и ещё какой!)

Я знал на русском Севере крестьян, которые были по-настоящему интеллигентны. Они соблюдали удивительную чистоту в своих домах, умели ценить хорошие песни, умели рассказывать «бывальщину» (то есть то, что произошло с ними или другими), жили упорядоченным бытом, с пониманием относились и к чужому горю, и к чужой радости.

Интеллигентность – это способность к пониманию, к восприятию, это терпимое отношение к миру и к людям.

Интеллигентность надо в себе развивать, тренировать – тренировать душевные силы, как тренируют и физические. А тренировка возможна и необходима в любых условиях.

Что тренировка физических сил способствует долголетию – это понятно. Гораздо меньше понимают, что для долголетия необходима и тренировка духовных и душевных сил. Дело в том, что злобная и злая реакция на окружающее, грубость и непонимание других – это признак душевной и духовной слабости, человеческой неспособности жить…

Приветливость и доброта делают человека не только физически здоровым, но и красивым. Да, именно красивым.

Лицо человека, искажающееся злобой, становится безобразным, а движения злого человека лишены изящества – не нарочитого изящества, а природного, которое гораздо дороже. Социальный долг человека – быть интеллигентным. Это долг и перед самим собой. Это залог его личного счастья и «ауры доброжелательности» вокруг него и к нему (то есть обращённой к нему).

Экология культуры (А. Вознесенский)

«Почему бы не издать полное собрание трудов Шкловского? Сам он – живой музей…» - я не успел ответить на это письмо из Ташкента.

Шкловский лежал на чёрно-красном постаменте, как золотое яйцо улетевшей Мысли.

Горло свело от горя. Прощавшиеся вглядывались в помолодевшее лицо и белый пушок, приставший к тонким губам, - но это были уже случайные черты. Пытавшиеся поцеловать его становились на цыпочки, но не могли дотянуться до лба, вознесённого слишком высоко на ритуальном подиуме.

Многие пришли проводить его. Уход его, великого мыслителя, могучего читателя, подвижника духа под стать веку, совпал со сборами в дорогу нашего столетия, вступавшего в пору своего декабря. 15 лет, оставшиеся до финального свистка века, самого мощного по достижениям и чудовищности, заставляют взглянуть на события серьёзнее.

Провожали последнего из исчезающего вида «мамонтов культуры»» - какими были и Эйзенштейн, и Тынянов.

Тревога за уходящую культуру – главная нота писем, пришедших после опубликований «Прорабов духа». Странное дело… Месяцы прошли, успела выйти книга под тем же названием, но почта продолжает идти. Редакция газеты попросила меня высказаться по этому поводу.

Радостно, что идея подвижников духа, обеспокоенность культурой взволновала столько сердец. Пишут на редакцию, на Союз писателей, домой, называют имена своих бессребреников, «прорабов духа» и «прорабов нюха», указывают аварийные точки и пути исправления – значит, это совпало с их собственными мыслями, с активным началом в них, значит, они разделяют мысль о заповедности культуры, о том, что культура в опасности.

В опасности не только внешняя среда, вековые леса и реки – экологическое угасание внутренней духовной среды куда опаснее, чем внешней. При крахе первой погибнет вторая.

Мы измеряем счётчиком Гейгера степень радиации, определяем загрязнение среды и обмеление озёр, но чем измерить духовное обмеление, когда о Калигуле или Моцарте узнают лишь из видеокассет при почти поголовном непрочтении целиком «Войны и мира»?

Синие и белые ласточки писем, стремительные защитницы среды, обеспокоены оскудением культуры, в них страсть, тоска по истинным ценностям, за каждой строкой стоит судьба, из этих сотен пришедших писем складывается особый новый характер – «фанат культуры», некий транзистор идеи, проводник духа. Это некий «меценат снизу», личность бескорыстная и героичная, порой неудобная для окружающих.

Это было на оккупированной немцами территории... (В. Солоухин)

Это было на оккупированной немцами территории в Орловской области. В деревеньке произошла стычка немцев с партизанами. После перестрелки партизаны отошли в лес, а немцы тоже куда-то делись, наверное, переместились в другой населённый пункт. Во дворе дома, где обитала женщина-крестьянка с двумя мальчишками, остался лежать тя жело раненный немецкий солдат. Без сознания, стонет. И вот задача для женщины с мальчишками: что с ним делать? Добить? Но разве они способны на такое? Оставить так, пусть сам «доходит»? Но ведь человек всё-таки. Каково слушать его пред смертные стоны? В конце концов они, сжалившись, затащили его в избу, дали попить. (Он - таки через несколько дней пришёл в себя. Теперь уж и вовсе невозможно было добить его, несмотря на то, что он враг, оккупант. Шаг за шагом, день за днём начали они немца чисто по-человечески выхаживать. Каждое существо, которому помогаешь, не вольно и неизбежно привязывает к себе. И, конечно, женщина и мальчишки тоже стали привязываться к раненому. Так среди чудовищной мясорубки и бойни той жуткой войны расцвёл цветок милосердия. И когда при новой перестрелке партизан и фашистов немца всё же убили, его (вы, может быть, не поверите) жалели уже почти как родного. Нарочно не придумаешь такого сюжета — настолько необыкновенны, интересны, общечеловечны, гуманны, остры, прекрасны материал и сам сюжетный ход этого эпизода.