(г. Орел)
Стилистическая актуализация терминов в публицистической лирике А. Вознесенского и Е. Евтушенко
Научные и технические термины относятся к числу слов ограниченной сферы употребления. Однако активность этой группы лексики в русском литературном языке неуклонно возрастает.
Следует указать при этом, что научный термин лишен возможности развития своего значения. В современной лексикологии под термином понимается такая единица наименования в данной области науки и техники, которой приписывается одно строго определённое понятие и которая соотнесена с другими наименованиями в этой области и образует вместе с ними терминологическую систему [1, 2]. Если у термина появляются переносные значения, то это – свидетельство употребления термина не в составе языка науки, а в составе другой системы – общелитературном языке.
Освоение терминологической лексики русским языком началось с 30-40-х годов XIX в. Вовлекаясь в сферу литературного языка, некоторые группы терминов получили образное переосмысление и становились яркими метафорами, расширяя сферу своего образно-переносного употребления, часть терминов развивала новые переносные значения, входила в состав публицистической лексики (реакция, атмосфера, апогей, паллиатив и пр.)[3, с.34-35].
В ХХ веке процесс вовлечения научных терминов в сферу массового употребления значительно активизировался. Происходит терминологизация общелитературного языка, обусловленная ускорением научно-технического прогресса, широким внедрением поисково-информационных систем во все сферы жизни общества.
Во второй половине ХХ века термины начинают широко использоваться в текстах поэтических произведений. В качестве стилистического приема термины употребляются в самых разных жанрах поэзии, разными поэтами. Однако наиболее активное употребление термины получают в так называемой «гражданской лирике». Самыми известными представителями этого направления являются поэты Е. Евтушенко и А. Вознесенский, в творчестве которых воплотились характерные тенденции, определившие формирование ряда особенностей современного массового языкового сознания.
Как уже отмечалось, употребление термина вне научного контекста связано с рядом существенных изменений в его семантике. В первую очередь эти изменения выражаются в утрате узкоспециального, собственно терминологического значения, а также в исключении термина из тех сложных парадигматических и синтагматических связей и отношений, которые характеризовали его как члена терминосистемы.
На место научного понятия, составляющего ядро значения термина, приходит или общее представление о той или иной реалии науки и техники, или сугубо субъективное, основанное на личных ассоциациях, метафорическое значение, которое оказывается актуальным лишь в пределах узкого контекста. Одним из ведущих приемов стилистической актуализации терминов в лирике А. Вознесенского и Е. Евтушенко является прием семантического контраста, в основе которого лежит столкновение в пределах микроконтекста (словосочетание, предложение, ряда однородных членов) терминов со словами контрастной семантики.
Приведем такие примеры:
Живет у нас сосед Букашкин,
В кальсонах цвета промокашки.
Но, как воздушные шары,
Над ним горят
Антимиры!
(А. Вознесенский)
Свищет всенощною сонатой
между кухонь, бензина, щей
сантехнический озонатор,
переделкинский соловей!
(А. Вознесенский)
Любовь – лицензия великая
Нам на отстрел инстинктов темных.
(Е. Евтушенко)
Во всех приведенных примерах проявляется стремление к максимальной экспрессии. Поэты пытаются усилить выразительный эффект, который всегда возникает вследствие употребления терминов в поэзии, за счет столкновения их со словами контрастных тематических групп, при этом термины приобретают повышенную стилистическую окраску на фоне сниженной коннотации других лексем (например: кальсоны – антимиры). Семантические сдвиги в словах-терминах можно представить так: переосмысление – переносное употребление – переносное значение [4, с.171-179]. При этом исходной точкой для построения образа является часто не содержание данного термина, а бытовое представление о нем (включающее лишь часть дифференциальных признаков, составляющих его содержание). Метафорически переосмысленный термин теряет свои связи и получает новое поле ассоциаций.
Во втором из процитированных четверостиший оказываются сведенными слова из не пересекающихся по своему составу лексико-семантических групп, соотнесенных с предметными сферами музыки (соната), быта (кухни, щи) и техники (бензин, озонатор). Особую экспрессивную роль здесь выполняет традиционно-поэтический словообраз соловей. В отрывке же из стихотворения Е. Евтушенко происходит своеобразное «переключение» стилистических регистров: лексема любовь с традиционно-поэтической коннотацией оказывается помещенной в контекст деловых и научных терминов (лицензия, отстрел, инстинкт). Вместе с тем во всех этих случаях пересечение и смешение разноуровневых и разноплановых лексических элементов приводит к возникновению эффекта стилистической «энтропии» – уничтожению стилистической иерархии, и, в конечном счете, нейтрализации экспрессии.
Прием семантического контраста может быть усилен в лирике за счет традиционных поэтических тропов – сравнений и метафор. Узкоспециальное значение термина в общелитературном употреблении замещается его «ближайшим» значением, т. е. тем смыслом, который вкладывается в него людьми, не обладающими специальными знаниями. Как правило, сравнения в анализируемых поэтических контекстах базируются именно на этих «ближайших» значениях термина.
Например:
С иными мирами связывая
глядят глазами отцов
дети – широкоглазые
перископы мертвецов.
(А. Вознесенский)
Таким образом, базой для сравнения оказывается (в ряде случаев) не объективные качества вещей и явлений, а субъективное восприятие и ассоциации поэта. Одни и те же термины (или, что точнее детерминологизированные их эквиваленты) могут выступать как в качестве предмета, так и в качестве субъекта сравнения.
Приведем примеры:
По снегу фары шипят
яичницей.
… на меня, точно фары из гаража,
мчатся
яблоневые глаза!
И как фары огненные манят –
из его цыганского лица
вылетал сжигающий румянец
декабриста или чернеца.
(А. Вознесенский).
Технические термины, означающие осветительные приборы и их части, становятся в поэзии А. Вознесенского и Е. Евтушенко излюбленным материалом для сравнений:
Великий Сачмо был в поту,
И ноздри дымились, как жерла,
И зубы сверкали во рту,
Как тридцать два белых прожектора.
(Е. Евтушенко).
Там – аж волосы дыбом!
Разожгли мастера
Исступленные нимбы,
Будто рефлектора.
(А. Вознесенский).
Поэты обращаются к общеупотребительным значениям терминов, чтобы предельно упростить процесс восприятия массовым читателем концептивного содержания идеологем, однако со временем упрощенная модель действительности может оборачиваться карикатурой на нее. Так, например, в поэзии 60-х годов активно употребляются метафоры, связанные с рентгеновским излучением, но сегодня они неизбежно ассоциируются с чернобыльской аварией и массовым радиационным облучением, ставшим причиной преждевременной смерти тысяч людей.
Однажды, став зрелей, из спешной
повседневности
мы входим в Мавзолей,
как в кабинет рентгеновский,
вне сплетен и легенд, без
шапок, без прикрас,
И Ленин, как рентген, просвечивает нас.
(А. Вознесенский).
Сходство приемов прослеживается при метафорическом использовании терминов поэтами. Наиболее распространенным видом метафоры в стихотворениях обоих поэтов выступает олицетворение. Олицетворение реалий науки и техники характерно для массового сознания, одушевляющего приборы и механизмы:
Толпами автоматы
Топают к автоматам ...
(А. Вознесенский).
Визжали виражи смертельные,
кричал неон,
скрипели пристани.
(Е. Евтушенко).
Женщина стоит …
Рядышком с кадыками атомного циклотрона … (А. Вознесенский).
Буду тысячелик
до последнего самого дня,
чтоб гудела земля от меня,
чтоб рехнулись компьютеры
на всемирной переписи меня.
(Е. Евтушенко)
А ракета гляделась
в лица дальних планет,
а ракета оделась
В прожекторный свет.
(Е. Евтушенко)
Процесс выветривания семантики термина в стихотворной речи получает свое крайнее развитие и выражение в тех случаях, когда предметом стилистической актуализации оказывается звуковая оболочка терминов. Приведем примеры из стихотворений А. Вознесенского:
Уничтожив олигархов,
ты настроишь агрегатов.
Ночные гвозди гудят махрово,
Как микрофоны из мельхиора.
Я – трубадур турбогенераторов.
Автопортрет мой, реторта неона,
Апостол небесных ворот –
Аэропорт!
Меня пугают формализмом,
Как вы от жизни далеки,
Пропахнувшие формалином
И фимиамом знатоки!
Не представляет сомнения, что во всех приведенных примерах на первый план выступает звучание терминов, но степень выветренности их значения и, соответственно, семантической мотивированности их употребления в каждом случае различна. Термины агрегат, формалин, хотя и приобретают переносные значения и эмоционально-оценочные коннотации и перестают быть терминами в собственном смысле этого слова, но все-таки сохраняют в определенной степени свою предметно-семантическую мотивированность. Словосочетания же реторта неона, микрофоны из мельхиора, трубадур турбогенераторов являют собой пример так называемой звуковой семантики, когда восприятие практически полностью отталкивается от звуковой оболочки слова, не проникая в его значение: «Слова как логические единицы, как значки понятий почти не ощущаются – они разложены и собраны заново по принципу звукоречи»[5, с.315].
В ряде случаев применительно к использованию терминов в поэзии Е. Евтушенко и А. Вознесенского можно говорить о клишированности стилистических приемов. Эта черта сближает их стиль с языком газеты.
Язык газеты обращен к массовому читателю, он выполняет две функции коммуникативно-информационную и рекламно-экспрессивную (воздействующую). Являясь средством массовой коммуникации, газета имеет своей целью сообщить читателю определенную информацию. Вместе с тем газета воздействует на его социальную и политическую ориентацию, что достигается с помощью средств речевой экспрессии. Задачи социального воздействия налагают ограничения на возможности использования экспрессивных средств, которые должны быть понятны читателю, улавливаться его восприятием с первого прочтения. Отсюда в языке газеты возникает тенденция, которая в свое время была определена как «одновременная ориентация на экспрессию и стандарт»[6].
Эта ориентация в значительной степени обусловливает употребление терминов А. Вознесенским и Е. Евтушенко в своей поэзии. Одновременная ориентация на экспрессию и стандарт лежит в основе экспрессивно-стилистических клише – стандартных языковых моделей, характерных для гражданской лирики. Отправным пунктом в создании этих клише является стилистическая окраска или «стилистический паспорт» слова. При этом функционально-стилистическая окрашенность термина оказывается источником экспрессивного эффекта, выступая в одном ряду с собственно экспрессивно окрашенными средствами (просторечными, разговорными и книжными, «высокими»). В этой связи уместно привести следующее замечание : «…И экспрессивно-оценочные и функционально-прикрепленные средства языка могут входить (в одинаковой степени и в сходной роли) в сферу стилистических градаций как средства, констатирующие языковые стили. Первые образуют экспрессивную систему стилей (сниженный, нейтральный, высокий), вторые функциональную (разговорно-бытовой, официально-деловой, научный, публицистический)»[7, с.24][1].
Одним из наиболее распространенных клише с использованием терминов в лирике А. Вознесенского и Е. Евтушенко является модель: термин + просторечное или разговорное слово. Проследим эту модель на конкретных примерах:
Мартены,
блюминги,
кессоны –
вот племя идолов твоих.
Ты жил физически бессонно,
а нравственно –
трусливо дрых.
(Е. Евтушенко)
Когда наши задрипанные полубаре
оставляют зерно
в худокрытом амбаре
и бросают компьютеры гибнуть под снегом
это пахнет почти чингисханским набегом.
(Е. Евтушенко)
Оза, Роза ли, стервоза –
как скучны метаморфозы,
в ящик рано или поздно …
Жизнь была – а на фига?!
(А. Вознесенский)
В последнем примере термин «метаморфозы» резко вычленяется по своей окраске из просторечного лексического окружения (стервоза, в ящик рано или поздно, а на фига).
Блюминг вынести – раз плюнуть!
Но кому пристроишь блюминг?..
(А. Вознесенский)
Здесь просторечное выражение раз плюнуть и разговорное слово пристроить резко контрастируют с имеющим книжную окраску техническим термином блюминг.
Еще один характерный пример:
Возвращались в ночную пору.
Ветер рожу драл как наждак.
Как багровые светофоры,
Наши лица неслись во мрак.
(А. Вознесенский)
В данном случае наблюдается ничем не сдерживаемое стремление к преодолению инерции читательского восприятия в сочетании с тенденцией к полному разрушению смысловых связей, что выводит поэта за грань литературной речи.
Использование стилистически маркированных единиц лежит и в основе другой также весьма распространенной в гражданской поэзии модели: термин + высокое или поэтическое слово. Приведем отрывок из поэмы А. Вознесенского «ОЗА»:
Будь же проклята ты, громада
Программированного зверья,
Будь я проклят за то, что я
Слыл поэтом твоих распадов.
Экспериментщик, чертова перечница
Изобрел агрегат ядреный,
Не выдерживаю соперничества,
Будьте прокляты циклотроны!
Мир – не хлам для аукциона.
Я – Андрей, а не имярек.
Все прогрессы – реакционны,
Если рушится человек…
…Край мой, родина красоты,
Край Рублева, Блока, Ленина,
где снега до ошеломления
завораживающе чисты…
Выше нет предопределения –
Мир к спасению
привести!
Детерминологизация, процессы разрушения семантики терминов, подмена терминологического значения «комбинаторным приращением смысла» (термин ), возникающим в контексте стихотворения в первую очередь под воздействием функционально-стилистического задания контекста и во вторую очередь – под воздействием авторской индивидуальности, сочетается с разрушением словообразовательных связей терминов с образованием их на базе неологизмов (например: экспериментщик). Особый интерес представляет словосочетание агрегат ядреный. Андрей Вознесенский здесь прибегает к игре слов, слово ядреный является словом-гибридом, сохраняя соотнесенность, как с термином «ядерный» (одинаковое ударение на первом слоге, а также одинаковая лексическая валентность, которая проявляется в сочетании со словом агрегат), так и с просторечным ядреный (общий фонетический облик слова, исключая ударение). Причем, следует отметить, что из всей семантической структуры слова «ядреный» актуализируется лишь его просторечная окраска, экспрессивно-эмоциональное сочетание, коннотация, тогда как предметно-логическое его значение, денотат, остается неактуализированным в данном словосочетании. Наряду с нагнетанием терминов и просторечных слов (хлам, зверье, чертова перечница) в стихотворении активна роль и высокой лексики (предопределение, спасение). Элементы евангельской фразеологии, лишенные религиозной окраски, приобретают здесь плакатное звучание, что подчеркивается употреблением публицистической лексики (прогрессы, реакционны, человечность и т. п.)
Еще один пример:
Ракетодромами гремя,
дождями атомными рея,
Плевало время на меня,
плюю на время!
Когда магнитофоны ржут
с опухшим носом скомороха,
Вы думали – я шут?!
Я суд!!
Я страшный Суд, молись, Эпоха!
Мой демонизм – как динамит,
Созрев, тебя испепелит!
Здесь использована гибридная модель: термин + просторечие + высокая лексика. Термины: ракетодромы, динамит, атомный; высокая лексика: страшный суд, молись, демонизм, испепелить; просторечие: плевало, ржут, опухший. Еще один пример из стихотворения А. Вознесенского «Ночной аэропорт в Нью-Йорке», где данное экспрессивно-стилистическое клише также проявляется со всей отчетливостью:
Автопортрет мой, реторта неона,
апостол небесных ворот –
Аэропорт!
Брезжат дюралевые витражи,
Точно рентгеновский снимок души.
Как это страшно, когда в тебе небо стоит
В тлеющих трассах
Необыкновенных столиц!
Каждые сутки
тебя наполняют, как шлюз,
Звездные судьбы
Грузчиков, шлюх.
В баре, как ангелы, гаснут твои
Алкоголики,
Ты им глаголешь!
Термины: трассы, шлюз, рентгеновский, дюралевый; высокая и поэтическая лексика: апостол, небесные ворота, души, звездные судьбы, ангел, глаголешь; просторечие: шлюх. В ряде случаев стилистический контраст, создаваемый сочетанием высокого слова с термином, выступает у Вознесенского на фоне семантического контраста и метафоризации:
Наманикюренная десница,
словно крыло самолетное снизу,
в огненных знаках
над рынком струится,
выпустив птицу.
В данном отрывке экспрессивный эффект заключен уже в словосочетании наманикюренная десница (бытовизм наманикюренная резко контрастирует с библеизмом десница). Этот эффект усиливает метафора, созданная на базе сравнения руки с крылом самолета. Выражение огненные знаки приобретает неожиданную ассоциативную глубину – во-первых, под огненными знаками подразумеваются сигнальные огни на крыльях самолета; во-вторых, это выражение ассоциируется с ярким цветом ногтей, покрытых маникюром, и, наконец, третий, наиболее глубокий план связан с реализацией смысловых потенций библеизма десница: в контексте с этим словом огненные знаки можно истолковать как зловещие библейские знамения, предвещающие неизбежную и скорую гибель миру, поклоняющемуся золотому тельцу. (Толчком для создания причудливой цепочки образных ассоциаций в этом отрывке из стихотворения Вознесенского послужило сленговое выражение выпустить птицу – заплатить крупной купюрой.)
Значительная стилистическая разнородность лексических пластов, используемых А. Вознесенским и Е. Евтушенко в пределах микроконтекста стихотворения, может дать повод говорить о потере чувства стиля. Здесь возникают аналогии с явлением «языковой смуты», наблюдавшимся в петровскую эпоху и в первые годы советской власти, то есть в те времена, когда ослабевали жесткие тиски языковой нормы, в силу чего полярные стилистические уровни языковой системы становились легко взаимопроникаемыми. Однако в нашем случае есть основания утверждать, что мы имеем дело с сознательно организуемой «языковой смутой», в основе которой лежит стремление к изменению сложившейся стилистической структуры литературного языка, нейтрализации как высоких, так и сниженных пластов лексики. Использование библеизмов в одном контексте с терминами и просторечием неизбежно приводит к снижению высокой экспрессии и десакрализации традиционных священных символов и образов[2].
Данные тенденции особенно усиливаются в поэзии А. Вознесенского и Е. Евтушенко во второй половине 80-х – начале 90-х годов на фоне глубоких социальных и мировоззренческих изменений в жизни российского общества. Приведем несколько характерных примеров:
В кистенно-шкворневом угаре
рычит, что джаз – исчадье зла,
что, как шпионка Мата Хари,
к нам аэробика вползла.
(Е. Евтушенко "Вандея", 1988 г.)
Он, чинарик свой зловеще
в церковь бросив, словно бес,
ждет, что роботы захлещут,
шланги взяв наперевес.
С автоматикою – хаос
несусветный начался.
Раньше церковь рассыхалась,
Размокает нынче вся.
(Е. Евтушенко "Пожарник в Кижах", 1987)
В минуту сегодняшней скверны –
на плоскость с двухмерных холстов –
явился мне многомерный
Христос.
Шли муки, подобно мосту,
перпендикулярно кресту...
И мук этих видный вектор
сменил плоскостное бревно,
на Юг, Восток, Запад и Север
растягивали Его...
Тащило бревно население,
Как будто тараня бревно,
Любя, мазохистски зверея
К страданьям иных измерений,
Что людям познать не дано.
(А. Вознесенский "Распятие", 1991)
Дети! Как формула дома Романовых?
HCl!
Боже, храни народ бывшей России!
Хлорные ливни нам отомстили.
Фрамуга впечаталась в серых зрачках
мальчика с вещей гемофилией.
Не остановишь кровь посейчас.
Морганатическую фрамугу
вставлю в окошко моей лачуги
и окаянные дни протяну
под этим взглядом, расширенным мукой
неба с впечатанною фрамугой
Боже, храни страну.
Да, но какая разлита разлука
в формуле кислоты!
И утираешь тряпкою ты
дали округи в рамке фрамуги
и вопрошающий взор высоты.
(А. Вознесенский "Ипатьевская баллада", 1991)
В последнем из приведенных примеров А. Вознесенский прибегает к броскому приему – использованию в тексте стихотворения химической формулы соляной кислоты – HCl, рассчитывая на активизацию в сознании читателя известных исторических ассоциаций, связанных с уничтожением останков царской семьи.
Помимо этого поэт использует литературную аллюзию, связанную со знаменитой книгой "Окаянные дни", в которой приводятся многочисленные факты преступлений большевиков на фоне попустительства и прямого соучастия народа в совершаемом зле.
Высокая трагическая тема получает в стихотворении Андрея Вознесенского откровенно сниженное, плакатное воплощение. При этом стремление к максимальной экспрессии в сочетании с ориентацией на восприятие массового читателя, концентрация разностилевых и семантически разноплановых слов не только создает впечатление «языковой смуты», но и непосредственно грозит своеобразным «семантическим коллапсом», «смысловой аннигиляцией», если приводить язык научного описания в соответствие с характером описываемого объекта. Ярким примером подобного «семантического коллапса» является словосочетание морганатическая фрамуга, которое лишено даже гипотетического денотата и подобно в этом отношении знаменитым «зеленым идеям» Н. Хомского[3].
В проанализированных нами примерах из гражданской лирики конца ХХ века отчетливо прослеживается влияние языка средств массовой коммуникации, действие функционально-стилистических закономерностей публицистического стиля, а именно: опосредованность задачами социального воздействия и одновременной ориентации на экспрессию и стандарт. Распространенность экспрессивно-стилистических клише в поэзии Евгения Евтушенко и Андрея Вознесенского и некоторых других поэтов позволяют, выдвинуть предположение о появлении особого стихотворного подстиля в публицистическом функциональном стиле современного русского литературного языка.
Источники
1. Вознесенский . – М., 1991.
2. Вознесенский сочинений: в 3-х т. – М., 1983-1984.
3. Евтушенко и поэмы. – М., 1990.
Литература
1. Об определении лингвистических терминов (Опыт типологии и интерпретации) // Вопросы языкознания. – 1990. – № 3.
2. Даниленко терминология. – М., 1977.
3. Об общих закономерностях развития словарного состава русского литературного языка XIX в. // Вопросы языкознания. – 1961. – № 3.
4. Русский язык и советское общество. // Ч.1: Лексика современного русского литературного языка. – М., 1968.
5. О прозе. – Л., 1969.
6. Костомаров язык на газетной полосе. – М., 1971.
7. О содержании некоторых стилистических понятий. // Стилистические исследования. – М.: Наука, 1978.
8. Творчество или самоутверждение? // Новый мир, 1999, № 1.
[1] О содержании некоторых стилистических понятий // Стилистические исследования. – М., 1972, с. 24.
[2] Семантико-стилистические эксперименты А. Вознесенского и Е. Евтушенко достаточно хорошо вписываются в постмодернистский языковой код современной цивилизации, которая, по замечанию писательницы О. Николаевой, пытается «сбросить с «корабля современности» все святыни христианского мира, все ценности христианской культуры, растворив их в житейской банальности «среднего человека, обывателя и потребителя». «Постмодернизм идет дальше Ницше – он не просто убивает Бога, он превращает Его в кич, в бибабо, в картонную маску, которую вольно примерить на себя любому энтузиасту, дерзнувшему писать собственное евангелие»[8, с.209-210]
[3] Данное словосочетание возникло на почве недоразумения: слово "морганатический", взято из устойчивого словосочетания "морганатический брак", т. е. брак, заключенный членом королевской семьи с лицом некоролевского происхождения. К трагедии Романовых эта ассоциация не имеет никакого отношения. Фантазия тоже имеет свою логику, которая здесь явно нарушена.
