Подвижник музыки

ПОДВИЖНИК МУЗЫКИ

К 175-летию со дня рождения

Милий Алексеевич Балакирев (1837–1910) — величайшая фигура в русском искусстве. Он известен не столь уж широко только благодаря тому, что его ученики превзошли учителя как композитора. Однако содеянное , на мой взгляд, достойно канонизации; это тот редкий случай в искусстве, когда, не создав рубежных произведений, творец тем не менее играет главенствующую роль в потоке развития культуры своего времени. Если перечислить достижения , то окажется, что после кончины в 1857 году вся музыкальная культура России развивалась по проложенным им путям.

заложил основы деятельности Новой русской музыкальной школы, создав знаменитое сообщество композиторов, которому присвоил прозвище «Могучая кучка», куда вошли -Корсаков, , и формально причислен . Милий Алексеевич на практике внедрил заветы , главный из которых — народность музыки при аристократизме ее отделки, только собственными способностями и подвижническим трудом.

Способствуя народному просвещению, он в союзе с в 1862 году создал Бесплатную (читай — общенародную) музыкальную школу и служил ей, сколько было сил, превозмогая унижения, насмешки и иные испытания. Он посвятил себя православию и русскому хоровому певческому делу (имеется в виду Придворная Капелла в Петербурге, которой он руководил долгие годы) накануне эпохи, когда русская музыка всё больше и больше попадала под влияние европейского симфонизма в академических жанрах и всё дальше отходила от исконных национальных основ.

Балакирев дальше развил традиции музыкального «Русского Востока», начатые Глинкой, не раз ездил на Кавказ, что в результате закончилось сочинением бессмертных «Исламея» и «Тамары». Он создал знаменитый сборник 40 русских народных песен (собирал с 1860 года в основном на Волге, напечатан он впервые в 1866 году), признанный классическим в фольклористике, сохранивший для нас ряд нетленных, буквально символизирующих Россию мелодий. Он первым представил русское академическое музыкальное искусство Европе (оперы Глинки в Праге, 1866–1867 гг.) и при этом широко представлял русской общественности творчество боготворимого Бетховена и практически неизвестных тогда ей современных европейских композиторов — Шумана, Листа, Берлиоза. Он редактировал первое собрание сочинений . Он всю жизнь занимался музыкальным просвещением, что, как показывают наши оглохшие сегодняшние дни, не менее ценно и необходимо, чем собственно создание музыки. И всюду в этих направлениях, на какое ни посмотри, Балакирев не был первым по творческим результатам, в том числе и в сравнении со своими учениками, однако навсегда остался твердым и надежным законодателем неких главных основ, проложивших для нашего музыкального искусства широкую и верную дорогу.

Это был классический шестидесятник, представитель эпохи большого национального подъема в России — делатель и подвижник, так же закономерно выдвинутый веком для музыки, как в свое время Ломоносов для науки.

* * *

Несомненно, , сын нижегородского служащего Соляного правления, самим Богом был определен на свое место в истории. Родился он в Нижнем Новгороде 21 декабря 1836 года (по старому стилю). Первые уроки музыки дала ему мать Елизавета Ивановна. Она же возила его в Москву к , заметив явные музыкальные способности, чтобы дать уроки по фортепиано. В дальнейшем он занимался немало у , впервые узнав музыку Шопена, который вместе с Глинкой стал для него, пианиста, на всю жизнь одним из композиторов номер один. Вообще в его биографии много общего с биографиями других русских композиторов. Как и Глинка, Чайковский, Римский-Корсаков, Мусоргский, он не музыкант по первоначальному образованию. Поставив музыку в основу жизни, он сознательно порвал с исходной профессией математика, став было вольнослушателем Казанского университета на физико-математическом факультете, но проучившись всего пару лет. Всё это время он усиленно занимался музыкой, которую полюбил всем сердцем.

Господь еще в детские годы посылает ему в Нижнем встречу с истинными интеллигентами, настоящими музыкантами. Это , и — нижегород-ский помещик, устраивавший в своем доме музыкальные вечера, причем он имел собственный симфонический оркестр. Еще мальчиком, 14 лет от роду, стал музыкантом-практиком, а именно дирижером (иногда заменяя
за пультом) и аранжировщиком.

В 1852 году состоялись первые композиторские опыты . привез его в Петербург, ввел в музыкальный мир столицы и, самое главное, познакомил в 1856 году с . Это стало рубежным событием не только для , но и для всех нас, потому что последствия оказались неслыханными: на основе заветов и традиций Глинки в виде кружка (сообщества людей, объединенных только естественным, а не корыстным интересом) создана была целая школа русской музыки, иногда называемая Новой, иногда — Петербургской. «Молодой, с чудесными подвижными, огненными глазами, говоривший решительно, авторитетно и прямо…» — эту знаменитую характеристику Римского-Корсакова, данную в «Летописи» молодому учителю Балакиреву, часто цитируют. Совокупностью лучших личных качеств Балакирев создал некую естественную инстанцию (прошу прощения за такое слово), собрание энтузиастов, в которой не только объединились разрозненные таланты, но впоследствии, благодаря его поддержке, — служители, активные творцы.

Сам с малолетства оказавшийся в профессиональном обиходе музыки, он быстро привел к этому и своих питомцев, минуя период рутины. Они, «захваченные по пути железной рукавицей Балакирева, задышали его мощными легкими… задавались задачами, беспокоящими крупных людей» ( в письме к ). Вот именно: Римский-Корсаков и Бородин, не зная толком теории и интервалов, писали у него сразу симфонии, причем Балакирев, не мешкая, организовал их публичное исполнение — никакой умозрительности в преподавании! С точки зрения музыкальной дидактики, это наивно, но с точки зрения ввода будущего композитора сразу в профессиональный мир, в масштабность выдвигаемых задач, это совершенно правильно, а по нынешним временам — просто редкостно и роскошно. Так или иначе, он дал своим ученикам главное — страстную увлеченность музыкой.

Балакирев в условиях борьбы русской музыкальной культуры с заграничной за продвижение в собственной стране и постепенного её выхода на мировую сцену обеспечил дальнейший ход нашей музыки по пути традиций , как уже говорилось, и никаких иных. Творческий подход и во многом («прямо», правдиво выражать звуком слово) не стал главенствующим в доктрине Балакирева — главенствующим осталось царствие мелодии как важнейшей смысловой и формообразующей основы.

Любопытно, что на занятиях с молодыми учениками блестящих 1860-х годов Балакирев как раз требовал обращать больше внимания на фактуру, чем на мелодию (они были тогда увлечены известным и далеко не бесспорным изречением Шумана «Мелодия — боевой клич дилетантов»), однако священство мелодии осталось незыблемым для его учеников на всю их творческую жизнь. Увы, переувлекшись, возможно, шумановским заветом, действительно не прославился великими мелодиями в сравнении с Римским-Корсаковым, Бородиным или Чайковским, хотя не изменил самой идее главенства мелодизма в музыкальной фактуре.

Что касается действительно несколько однобоких и, порой, дилетантских приоритетов в преподнесении музыки своим воспитанникам, то это вполне естественный максимализм, характерный для крайней увлеченности. Этот максимализм на пользу: он страстно увлекал их музыкальным процессом. Хуже с профессионализмом: «Балакирев никак не мог мне растолковать сколько-нибудь ясно недостатки формы, употребляя, как и всегда он делал, вместо терминов, заимствованных из синтаксиса и логики, термины кулинарные, говоря, что у меня есть соус и кайенский перец, а нет ростбифа и т. п.», — пишет в «Летописи» -Корсаков. Видимо, здесь-то и кроется начало беды, произошедшей после с — остановки профессионального развития, поиска: «Этому причиной те тёмные для музыки (у нас на Руси) времена и его полурусская, полутатарская, нервная, нетерпеливая, легко возбуждающаяся и быстро устающая натура, его самородный блестящий талант… и чисто русские самообольщение и лень», — выносит вердикт -Корсаков.

-Корсаков принимает как должное то, что произведения совсем юных и никому не известных композиторов, благодаря , по появлении своем на свет публично исполнялись, а ведь это дорогого стоит. Притом был вполне демократичен: «Увертюрой моей Балакирев не был доволен, но, сделав мне некоторые поправки и указания, все-таки решил ее исполнить в концерте Бесплатной музыкальной школы… Моя увертюра прошла хорошо и более или менее понравилась. Меня вызывали»… «Театральная дирекция пожелала исполнить и мою симфонию. Как это случилось, я не могу объяснить. Вероятно, это произошло не без влияния Балакирева». Вот они, главнейшие, бесценнейшие на раннем этапе авансы будущему мастеру музыки, начальный профессиональный капитал!

Творческий и жизненный путь Милия Алексеевича Балакирева был очень противоречив. До конца дней он так и не утратил некоторых манер провинциала. В выражении ревности по случаю выхода своих учеников на самостоятельную дорогу он оказался неутомим… К тому же Балакирев, увы, был болен тяжкой человеческой болезнью — гордыней. Был он именно мелочно деспотичен. Чисто по-человечески вполне можно понять его крайнее огорчение по поводу того, что, привыкнув категорично наставлять своих учеников, сам он не сумел подняться до их уровня в своих собственных произведениях. Казалось бы, не это ли высшая слава и радость для учителя? Но гордыня… Не избежал довольно долгой размолвки с и , который позже, впрочем, с радостью опять сошелся с ним.

Уйдя на время из музыки в период тяжелого нравственного кризиса 1870-х годов и впав в религиозные и иные крайности, испытал горькое состояние человека, остановившегося на пути своего профессионального развития из-за нехватки техники, в чем он, конечно, со своим авторитарным максималистским характером не хотел признаваться ни людям, ни себе, а может быть, чего и действительно искренне не сознавал. А отсюда и чудачества: схождение, по словам -Корсакова, «с какой-то гадалкой» и навязчивое плюшкинское обращение с прислугой, ругательные выпады в адрес людей, порой без всякого повода, внешняя религиозность, настолько сильная, что выдающийся музыкальный критик в сердцах однажды написал в одном из писем буквально так: «Этот ханжа, этот лжехристианин Балакирев». -Корсаков не оставил недостатков человека, которому обязан своей музыкальной судьбой, без внимания в «Летописи»: «Смесь… христианской кротости, злоязычия, скотолюбия (Боже, какие слова! — А. В.), человеконенавистничества, художественных интересов и пошлости, достойной старой девы из странноприимного дома, поражали в нем всякого, видевшего его в те времена». И еще там же: «Частенько религиозные разговоры с людьми, которых он любил, кончались просьбою: «Пожалуйста, ну для меня, перекреститесь; один только раз перекреститесь. Ну попробуйте». -Корсаков как всегда жестковато описывает ситуацию. Ему, человеку совестливому и порядочному, конечно, виднее. Однако, не смея даже и легкую тень бросать на слова Николая Андреевича, уточним здесь, памяти не менее великого человека () ради, что творческая интеллигенция вообще очень неблагодарна, крайне претенциозна и щепетильна, и при этом необычайно взыскательна к малейшим, даже вполне невинным отклонениям в поведении других. Поэтому какие-то моменты поведения , возможно, были не столь вызывающими, а просто не вписывались в тогдашний петербургский интеллигентский стиль жизни и поведения. Конечно, во внешней истовой набожности Балакирева могло быть нечто назойливое и даже аномальное, но само по себе стремление призвать других перекреститься никак нельзя назвать чем-то дурным.

Так или иначе, в самый разгар ссоры с Римским-Корсаковым ничто не помешало учителю прослушать «Младу» бывшего ученика и восхититься ею. Несмотря на деспотизм, всегда был очень отзывчив к любому произведению, которое находил талантливым. Между прочим, и (тогда ещё 15-летнего гимназиста-реалиста) привел в большую музыку, познакомив с Корсаковым, именно он.

Вернувшись к музыке в конце 1870-х (одно время до этого работал он совсем не по специальности — даже в Магазинном управлении Петербурго-Варшавской железной дороги) и сделав редакции знаменитой «Тамары», «Руси» и ряда других своих сочинений, , увы, так и не смог приобрести должной композиторской техники и создать новые шедевры.

Некоторые штрихи, которые он пытался добавить от себя в партитуры при их редактировании, не прижились за их странностью. Отсутствие техники оказалось для него действительно фатальным, не спас и песенный мелодизм, и цитирование народных песен. Он не создал собственную форму и не достиг должного мастерства в выстроении классической. Как композитор, отличается скорее перечислением образов, чем их выстроением в некое целостное движение, ведущее из пункта А в пункт Б. Он автор именно нетленных страниц музыки, а не целостных книг… Но — нетленных. И музыки, вопреки бытующим понятиям, им написано весьма много, причем не только симфонической, но и совершенно изумительной фортепианной и вокальной, которую не столь часто исполняют, что очень и очень жаль.

Музыка неизменно «раскрывает спокойное миросозерцание, не отравленное болезненной нервностью века», — замечательные слова Г. Тимофеева в статье о . Он не был гением в сочинении музыки, но это не уменьшает его заслуги в создании целой композиторской школы. Как организатор, он всегда мужественно не уклонялся ни от каких рутинных дел и хлопот по организации концертов, практических музыкальных занятий, по продвижению талантливых сочинений, а это очень дорогого стоит — не меньше, чем собственно творчество.

Если в связи с именем Милия Алексеевича Балакирева подумать о дне сегодняшнем, то хочется воскликнуть лишь одно: как не хватает нам в теперешнем угасающем потоке академической музыки такого подвижника! Такого страстного организатора, максималиста, борца, проповедника талантов, просветителя, толкователя — такого человека и такого музыканта!