Сценарий литературно-музыкальной композиции ко дню Победы А музы не молчали…

Сценарий литературно-музыкальной композиции

ко дню Победы

А музы не молчали…

На сцене стоят в произвольном прядке стулья. На них портреты поэтов и писателей с годами жизни. Для первой части гостинки (Мы помним) – портреты современных поэтов, тех, чьи стихотворения будут звучать. Перед второй частью (Война) портреты заменяются на следующее поколения поэтов и писателей-фронтовиков. Так же и для третьей части (Ни слова о войне). Портреты может заменять кто-то один, а может тот, кто читает стихотворение определенного поэта. Во время первой и второй частей, студенты могут выходить и читать возле соответствующего поэта… А для третьей части – оставаться рядом с портретом погибшего поэта (стоять или сидеть на стуле с его портретом). Тогда они все вместе смогут в заключении исполнить «Бригантину».
Часть 1 (произведения, посвященные памяти павших героев в Великую Отечественную войну)
Участник 1	Позаросли травой окопы: Стирает время их с земли. По странам нынешней Европы Стучат все реже Костыли Не рвутся бомбы На дорогах, Не знают мин Ее моря. Но беспокойство и тревога В нас разрастаются Не зря. Все так же крутится планета, И звездный купол Не погас. Но остроносые ракеты Уже нацелены На нас. И речи кой-кому сегодня Диктует Атом и напалм. И в Кельне Школьники не помнят Кто на кого Тогда напал. Планете требуются курсы, Чтобы напоминать иным, Чем были б Без Москвы и Курска Сегодня Лондон или Рим. Что стало бы С Европой ныне, И шар земной – Каким бы был Без Ленинграда и Хатыни, Без нашей боли И могил. Мы на земле творим и пашем, Но не покоем век объят. И голоса Живых и павших Гремят о мире, Как набат! Ю. Воронов
Участник 2	Душа неначе Острів болю Лише від згадки про війну – Похрещені війною долі, Де ночі – без краплини сну, Де дні розстріляні безжально, Де в ранах – люди і земля, Де навіть спів, як плач прощальний, Крізь пам¢ять квилить звіддаля... Війна пройшла крізь ваші душі Безжальним вогняним смерчем, Часи і нинішні, й грядущі Не зітруть втрат печальний щем. Чим вам допомогти – не знаю... Прийміть подяку та любов. В пошані голову схиляю Перед минулим вашим знов. Н. Супруненко
	Рок-поэты
Участник 3	Кто-то минирует океан, Кто-то вот-вот родит, Кто-то прошел через Афганистан – У него обнаружен СПИД. Кто-то сел на электрический стул, Кто-то за праздничный стол, Кому-то стакан гарантировал жизнь, Кого-то не спас укол, Кто-то шепчет: «Люблю тебя», Кто-то строчит донос, Кто-то идет под венец, Кого-то ведут на допрос, Кто-то в драке нарвался на нож, Кто-то смеется во сне, Кто-то попал под дождь, Кто-то погиб на войне. К. Кинчев
Участник 4	Тоталитарный рэп это старый, как мир, Аттракцион, но он жив и теперь, И комнату смеха от камеры пыток До сих пор отделяет лишь дверь. И гласность имеет свой собственный голос, Но за гласностью негласный надзор, И если тебя выбирают мишенью, То стреляют точно в упор. Тоталитарный рэп это модель Общества глухонемых, Если они вдобавок плохо видят, То это только лучше для них. Вы скажете: «Что за поза? Вы, батенька, максималист!» Я отвечу: «Что вы, мой фюрер, Я просто антифашист!» К. Кинчев
Участник 5	Время молчит. Остался еще один залп. Рваной мишенью Повисла над миром луна. Красный металл В ненасытных глазах Расплавлено заново ржавое слово «война»… И только кровь на обратной стороне медали Слышишь? Музыка для мертвых. Там, где кончается слава, видишь? Это праздник мертвых. На обратной стороне медали только кровь. Это жизнь ради мертвых. Плавится воск. На розовых лицах жрецов, На лицах убийц – Предвкушение новых побед. Это обряд. И жертву никто не спасет, И не спросит никто: Нужно ли это тебе? М. Борзыкин
Участник 6	Тут обелісків ціла рота Стрижі над кручею стрижуть. Високі цвинтарні ворота Високу тишу стережуть. Звання, і прізвища, і дати. Печалі бронзове лиття. Лежать наморені солдати, А не проживши й півжиття. Хтось, може, винен перед ними. Хтось, може, щось колись забув. Хтось, може, зорями сумними У снах юнацьких позабув. Хтось, може, має якусь звістку, Які несказані слова... Тут на одному обеліску Є навіть пошта польова. Л. Костенко
Часть 2 (произведения авторов прошедших Великую Отечественную войну)
Участники (исполняют песню под гитарное сопровождение)	От героев былых времён Не осталось порой имён. Те, кто приняли смертный бой, Стали просто землёй и травой. Только грозная доблесть их Поселилась в сердцах живых. Этот вечный огонь, нам завещанный одним, Мы в груди храним. Погляди на моих бойцов, Целый свет помнит их в лицо. Вот застыл батальон в строю... Многих старых друзей узнаю. Хоть им нет двадцати пяти, Трудный путь им пришлось пройти. Это те, кто в штыки поднимался как один, Те, кто брал Берлин! Нет в России семьи такой, Где не памятен свой герой. И глаза молодых солдат С фотографий увядших глядят... Этот взгляд, словно высший суд Для ребят, что сейчас растут, И мальчишкам нельзя ни солгать, ни обмануть, Ни с пути свернуть. Е. Агранович
Участник 7	Б. Окуджава Утро красит нежным светом... (отрывок) Прошлое, давно прошедшее, минувшее, былое, история – какие торжественные понятия, перед которыми, наверное, следует стоять с непокрытой головой. Да неужели, думаю я, такое уж это прошлое? Такая уж это история? Да ведь это было совсем недавно: лето в Тбилиси, жара, позднее утро. Мы как раз собирались уезжать к морю. Я и дядя Николай перетряхивали чемоданы. Тетя Сильвия отбирала летние вещи. Мне было семнадцать лет. Вдруг отворилась дверь, и вошла без стука наша соседка. Мы шумно ее приветствовали. – Война, война... – прошелестела соседка. – Включите же радио! По радио гремели военные марши. Я выглянул в окно – все было прежним. Мы отправились в магазин. Народу было много, но продукты, как обычно, лежали на своих местах. Мы купили целый килограмм масла. Мы принесли то масло домой. Кто знал, что война так затянется? По улицам потянулись новобранцы. Среди них были и молодые женщины. Все вдруг переменилось. О море думать не хотелось. Пришел мой друг, Юрка Папинянц. – Ну, – сказал он, — в военкомат не идешь? – Конечно, – сказал я, – пошли. По дороге я сказал: – Хорошо бы в один танковый экипаж попасть... – Хорошо бы, – сказал Юрка. Маленькое, робкое сомнение пискнуло где-то в глубине и смолкло. В военкомате дым стоял коромыслом, грохотали сапоги, толпились люди, плакала какая-то женщина, трудно было протолкнуться. – Чего пришли? – спросил усталый маленький капитан по фамилии Комаров. Да вот пришли, хотим против фашистов воевать... – сказал Юрка. – Хорошо бы в один экипаж. – Вызовем, вызовем, – сказал капитан. – Идите. – Зачем же вызывать, когда мы сами – вот они? Оформляйте, чего уж тут... – А ну идите отсюда! – вдруг заорал он. На следующий день мы отправились снова, но нас опять выгнали. И на третий день тоже, и на четвертый... Но на восьмой нас не выгнали. – Э-э-э-э, – сказал капитан, – черт вас дери совсем! Надоели, будьте вы неладны... Я хотел сказать ему, что и он нам надоел тоже, но не сказал. Мы уже привыкли друг к другу, как родственники. – Куда ты торопишься? – сказал он мне. – Ну куда? Посмотри на себя: ты ведь совсем цыпленок. – Ничего, – сказал я браво, – легче маскироваться. – Э-э-э-э, – сказал он, – надоели! – И вручил нам по пачке розовых повесток: — Чтобы к вечеру разнесли. Все! – А на фронт? – спросили мы. Мы ходили по улочкам Сололаки, и по Грибоедовской улице, и по Судебной, и по улице Барнова и спускались за Александровский садик и в переулочки за оперным театром. Месяц, два. На улицах появились первые раненые из госпиталей. Они выбирались погулять, одетые в одинаковые халаты, бритоголовые, перекрещенные бинтами. Город наполнялся войсками. Помятые грузовики, заляпанные грязью орудия, рваные, мятые гимнастерки на солдатах, офицеры, похожие на солдат. Поползли слухи, что фронт прорван, что в Крыму или где-то в том районе нам пришлось спешно отступать, что было окружение, что многие остались «там». А мы разносили повестки, будь они неладны! И наша отчаянная храбрость, и ненависть к врагу, и героизм, который распирал нас, и все наши удивительные достоинства (мои и Юркины) – все это засыхало на корню. ... Бедный капитан Кочаров! Мы все-таки дожали его в один прекрасный день. – Ладно, – сказал он, еле сдерживаясь, – черт с вами! Завтра придете с кружкой-ложкой. В 9.00. – А повестки? – спросили мы. – Бюрократы! – закричал он. – Какие повестки, когда я вам самим говорю! Но, увидев наши лица, швырнул розовые листки, отошел к окну и прохрипел оттуда: – Сами будете заполнять, черт вас дери! Моя рука не виновата, запомните. Сами пишите! Не было ни военкомата, ни капитана Комарова, ни стен, ни Тбилиси... – Послушай, – сказал я Юрке, – я побегу домой, а ты принесешь повестку... Как будто я ничего не знаю. Я ворвался в дом и сел у окна, посвистывая. Душа ликовала, коленки дрожали, на вопросы домашних отвечал невпопад. Наконец в дверь позвонили, и тетя Сильвия пошла открывать. Не помню, что уж там говорили, какие были восклицания, ссорились, или пели, или Юрку Папинянца выталкивали вон, или, наоборот, торжественно несли на руках, не помню… Во дворе, где каждый вечер все играла радиола, где пары танцевали, пыля, ребята уважали очень Леньку Королева и присвоили ему званье короля. Был король, как король, всемогущ. И если другу станет худо и вообще не повезет, он протянет ему свою царственную руку, свою верную руку - и спасет. Но однажды, когда «мессершмитты», как вороны, разорвали на рассвете тишину, наш Король, как король, он кепчонку, как корону ­ набекрень, и пошел на войну
Участники (читают по строчкам три участника)	Так случилось – мужчины ушли Побросали посевы до срока Вот их больше не видно из окон Растворились в дорожной пыли Вытекают из колоса зерна Эти слезы несжатых полей И холодные ветры проворно потекли из щелей Мы вас ждем торопите коней В добрый час. В добрый час. В добрый час Пусть попутные ветры не бьют, А ласкают вам спины А потом возвращайтесь скорей Ивы плачут по вас. И без ваших улыбок бледнеют и сохну рябины Все единое болью болит И звучит с каждым днем непристанней Вековечный надрыв причитаний Отголоском старинных молитв. Мы вас встретим и пеших и конных Утомленных нецелых любых Только б не пустота похоронных Не предчувствие их. Мы вас ждем торопите коней В добрый час. В добрый час. В добрый час Пусть попутные ветры не бьют, А ласкают вам спины А потом возвращайтесь скорей Ивы плачут по вас. И без ваших улыбок бледнеют и сохнут рябины. В. Высоцкий
	Отрывки из романа “Людина і зброя”
Учасник 8	Противотанковые рвы копала, земляными валами опоясывалась в эти дни Украина. Откуда брали они начало, эти длинные рвы противотанковые, и где им будет конец? От самого моря через виноградники юга, через солнечные раздольные степи тянулись они в глубину республики, опоясывая Донбасс, огибая Харьков, свежей землею, темнея по Левобережью – все дальше и дальше на север. Рвы и рвы. С беспощадной прямолинейностью ложились они по стерням полей, по бахчам, через гречиху медовую да колхозные сады, продирались сквозь золотое войско подсолнухов цветущих.
Учасник 9	Автоматная трескотня нарастает. Каски в хлебах все ближе. Видны оскалы ртов, черные от яростного крика. Панюшкин, как и его соседи, приготовился к стрельбе лежа, рельс служил ему опорой, но в последнее мгновение, вскочив, стал прицеливаться с колена. – Прицельно! И только он успел выстрелить, как рука его неестественно дернулась, и автомат, отлетев, пополз с насыпи вниз. Панюшкин, поникнув, остался лежать на месте. Колосовский бросился к нему и, стащив ниже под насыпь, приподнял, тряхнул за плечи. – Товарищ командир! Товарищ политрук! – и неистово тряс, тряс его, словно хотел оживить. Уложив политрука на траву, Богдан подхватил его автомат и снова бросился на насыпь. Живые фашистские каски в хлебах так близко – целься, не промахнись! С одного фашиста, по которому выстрелил Колосовский, слетела каска, и только после этого немец упал. Еще выстрел, и еще один упал, а он целился снова и снова в эти ненавистные каски, видел, как падали враги, и это только распаляло его. О себе Колосовский не думал. Пули вызванивали по фермам все злее, щелкали по рельсам, впивались в шпалы, но он не хотел их замечать, он люто презирал их, он впервые почувствовал в себе сейчас то, что отец его когда-то называл полнейшим презрением к смерти.
Учасник 10	Ночь светлая, высокая. Затаила шелест садов, настороженно прислушивается к чему-то. Для девичьих песен, для шепотов влюбленных была эта тихая, колдовская ночь приднепровская. Не слышно сейчас песен, война хозяйничает в садах. Кто-то тряхнул поблизости ветку, и яблоки глухо падают на землю, как ядра. Под другим деревом чьи-то руки шарят среди ветвей и второпях срывают яблоки вместе с листьями. А Степура не рвет почему-то, стоит и смотрит на облитое лунным сиянием дерево, которое светится вечным, неумирающим светом обильных плодов. – Рвите, – слышит он возле себя тихий, добрый голос. – Почему вы не рвете? Это учитель Голоборотько. – А то вот, прошу, возьмите мое, попробуйте. Достав из-за пазухи яблоко, он подал Степуре и тот, прежде чем надкусить, понюхал, как оно пахнет. Яблоко пахло всеми садами этого края, всею мирной солнечной довоенной жизнью. – Как обесценился человеческий труд! – с горечью сказал учитель. – Что вот с этими садами… Знаете, тут же каждый рабочий еще и садовник, и виноградарь, и цветовод – У меня отец тоже садовник, огородник. – Я слышал, вы поэт? Это правда? Когда я учился в Киевском университете, были у меня друзья, чудесные молодые поэты Игнат и Леонид… – и после паузы продолжал: – Кто знает, сколько наших Шекспиров и Чеховых мы потеряем в это лихолетье, изобретателей, талантов народных… Конечно, никому не хочется умирать, каждому хочется выжить, но если уж выжить, так только для нашей жизни, а не для того, чтобы быть рабом у захватчиков!
Участник 11 (исполняет под гитарное сопровождение)	Евгений Агранович Лебединая песня Просто крылья устали, А в долине война... Ты отстанешь от стаи, Улетай же одна. И не плачь, я в порядке, Прикоснулся к огню... Улетай без оглядки, Я потом догоню. Звезды нас обманули, Дым нам небо закрыл. Эта подлая пуля Тяжелей моих крыл. Как смеркается, Боже, Свет последнего дня... Мне уже не поможешь, Улетай без меня. До креста долетели, Ты - туда, я – сюда. Что имеем – поделим, И прощай навсегда. Каждый долю вторую Примет в общей судьбе: Обе смерти – беру я, Обе жизни – тебе. Ждать конца тут не надо. Нет, пока я живу – Мой полет и отраду Уноси в синеву. Слышишь – выстрелы ближе? Видишь – вспышки огня? Я тебя ненавижу. Улетай без меня.
Участник 6	Возле Тани под брезентом лежит раненный, тот, что похож на Богдана. Потер ял крови много и теперь дрожит, замерзает. Когда другие начали засыпать, она вдруг почувствовала на себе, у самой груди, где только Богдановой руке когда-то разрешалось лежать, боязливую руку раненного. От робкого его прикосновения ей стало больно и приятно. Не отодвигаясь, она некоторое время грела раненного своим телом. Но руку его осторожно отстранила. – Почему? – еле слышно спросил. – Нельзя, – тихо ответила ему. – Почему нельзя? – Так. Нельзя. – Ты меня перевязывала днем... Ты так на меня смотрела. Никто в жизни на меня так не смотрел... Скажи... Ты могла бы меня полюбить когда-нибудь? – Нет. – Почему.? – Люблю другого. Он больше не прикасался к ней.
Участник 2	Слышишь ли ты меня, Таня? Может, в самом деле существует в природе какой-то таинственный магнетизм, какие-то неисследованные токи, которые передают человеческие мысли от мозга к мозгу на расстоянии? «Пиши хотя в мыслях...» Об этом ты просила, когда в последний раз мы виделись в чугуевском лагере, и вот я посылаю тебе теперь эти недописанные письма, эти мысли свои, которые не пройдут ни через одну полевую почту и неизвестно, дойдут ли когда к адресату. Сей час ты от меня на расстоянии звезды, и пусть душа свободно говорит с тобой, со звездой далекой, недоступной. Таня – так будет называться эта звезда моя.
Участник 6	Как давно мы воюем! Как состарила каждого из нас война! Будто не месяцы, а годы, десятилетия отделяют нас от студенческих аудиторий, от библиотек, общежитий, от солнца студенческой юности...Идя по степи окруженческой, где-то в дали недостижимой видим родной университет, и железобетонный небоскреб Госпрома, и ту заветную райкомовскую дверь, через которую мы вышли в бурный, взбаламученный войной мир. Придут после нас иные поколения, будет у них иная жизнь, иные нравы, и будет их жизнь, наверно, легче, чем наша, но испытают ли когда-нибудь чувства, с которыми мы оставляли райком, уходили на фронт?
Участник 2	Сквозь просветы в тучах – звезда далекая, планета красная Марс. Кровавый тот Марс, который видел столько войн, сколько он еще их увидит? А может, эта все-таки последняя? Когда-нибудь должно же это кончиться? Может, рождается уже то счастливое поколение, которое не будет гибнуть в войнах, ступит на поверхность иных планет... Но, даже погибая, будем твердо верить, что после нас станет иначе и все это больше не повториться, и счастливый человек, разряжая в солнечный день победы последнюю бомбу, скажет: это был последний кошмар на земле!
Участники (исполнение под гитарное сопровождение)	Булат Окуджава Десантный батальон Здecь птицы нe пoют, дepeвья нe pacтyт. И тoлькo мы, плeчoм к плeчy, вpacтaeм в зeмлю тyт. Гopит и кpyжитcя плaнeтa, нaд нaшeй Poдинoю дым. И знaчит нaм нyжнa oднa пoбeдa, Oднa нa вcex – мы зa цeнoй нe пocтoим. Oднa нa вcex – мы зa цeнoй нe пocтoим. Нac ждeт oгoнь cмepтeльный, нo вce-ж бeccилeн oн Coмнeнья пpoчь, yxoдит в нoчь oтдeльный Дecятый нaш, дecaнтный бaтaльoн. Дecятый нaш, дecaнтный бaтaльoн. Eдвa oгoнь yгac, звyчит дpyгoй пpикaз, И пoчтaльoн coйдeт c yмa, paзыcкивaя нac. Взлeтaeт кpacнaя paкeтa, бьeт пyлeмeт, нeyтoмим. Тaк знaчит, нaм нyжнa oднa пoбeдa. Oднa нa вcex – мы зa цeнoй нe пocтoим. Oт Кypcкa и Opлa вoйнa нac дoвeлa Дo caмыx вpaжecкиx вopoт, тaкиe, бpaт, дeлa. Кoгдa-нибyдь мы вcпoмним этo, И нe пoвepитcя caмим. A нынчe нaм нyжнa oднa пoбeдa. Oднa нa вcex – мы зa цeнoй нe пocтoим.
Участник 12	К неоткрытому полюсу мы не протопчем тропинки, Не проложим туннелей по океанскому дну, Не подарим потомкам Шекспира, Родена и Глинки, Не излечим проказы, не вылетим на луну. Мы готовились к этому, шли в настоящие люди, Мы учились поспешно, в ночи не смыкая глаз, Мы мечтали об этом, но знали прекрасно – не будет, Не такую работу век приготовил для нас. Может Костя Ракитин из всех симфонистов планеты Был бы самым могучим, осколок его бы не тронь, А Кульчицкий и Коган, были такие поэты, Одиссею бы создали, если б не беглый огонь. Нас война от всего отелила горящим заслоном, И в кольце этих лет какая горит молодежь! Но не думай, мой сверстник, что так уж не повезло нам, В эти черные рамки не втиснешь нас и не запрешь. Человечество будет божиться моим поколеньем, Потому что мы сделали то, что должны, Перед памятью нашей будет вставать на колени Исцелитель проказы и покоритель Луны. Е. Агранович
Часть 3 (произведения авторов, погибших в Великую Отечественную войну. В подборке произведений звучат темы – любви, дружбы, патриотизма, описание природы. Нет стихов о войне, гибели, победе.)
	Мелодия “Бригантины” в исполнении на фортепиано
Участник 13	Косым, стремительным углом И ветром, режущим глаза, Переломившейся ветлой Hа землю падала гроза. И, громом возвестив весну, Она звенела по траве, С размаху вышибая дверь В стремительность и крутизну. И вниз. К обрыву. Под уклон. К воде. К беседке из надежд, Где столько вымокло одежд, Hадежд и песен утекло. Далеко, может быть, в края, Где девушка живет моя. Hо, сосен мирные ряды Высокой силой раскачав, Вдруг задохнулась и в кусты Упала выводком галчат. И люди вышли из квартир, Устало высохла трава. И снова тишь. И снова мир. Как равнодушье, как овал. Я с детства не любил овал! Я с детства угол рисовал! Павел Коган
Участник 9	Хочу схватить я Землю, как арбуз, И, раскроив продольно пополам, Ударить полушариями, чтоб В одну помойку ссыпался весь хлам. Собрать бы мне на площади большой Всех подхалимов и клеветников, И бросить их голодной своре псов! Фатых Карим
Участник 14	Два товарища хороших Вдоль по улице брели, Два товарища хороших Разговор такой вели: «Я,- сказал, который старше, – Не загадываю впредь, Но хотел бы с песней, с маршем За свободу умереть! Если мне судьба свалиться – Так уж лучше за Мадрид, За испанскую столицу»,- Первый парень говорит. А другой глядел на небо, Где сквозили синь и медь. И сказал другой: «А мне бы... Не хотелось умереть. Ни на шаг не отступая, И при жизни я могу Быть героем, Уступая Смерть и музыку врагу». Иосиф Уткин
Участник 15	С каким грохочущим весельем С горы крутой, со скал-громад Свергающийся водопад Гром эха катит по ущельям! Как брызги с пеною летят! От этой лестницы зеркальной, Что за отвесами отвес – Летит почти что вертикально Вглубь с вышины, с немых небес, – Зверье бежит поглубже в лес. Рази, мой стих, с такой же силой, Как эта грозная вода, Чтоб мощь твоя врага скосила И даже след его следа С планеты смыла навсегда! Леварса Квициниа
Участник 1	Светлая моя звезда. Боль моя старинная. Гарь приносит поезда Дальнюю, полынную. От чужих твоих степей, Где теперь начало Всех начал моих и дней И тоски причалы. Сколько писем нес сентябрь, Сколько ярких писем… Ладно - раньше, но хотя б Сейчас поторопиться. В поле темень, в поле жуть – Осень над Россией. Поднимаюсь. Подхожу К окнам темно-синим. Темень. Глухо. Темень. Тишь. Старая тревога. Научи меня нести Мужество в дороге. Научи меня всегда Цель видать сквозь дали. Утоли, моя звезда, Все мои печали. Темень. Глухо. Поезда Гарь несут полынную Родина моя. Звезда. Боль моя старинная. Павел Коган
Участник 16	Ни дырявого забора, ни высокого крыльца еще не было видно, но уже показалась деревянная крыша нашего серого домика, и над ней с веселым жужжанием крутилась наша роскошная сверкающая вертушка.– Это мамка сама на крышу лазила! – взвизгнула Светлана и рванула меня вперед. Мы вышли на горку. Оранжевые лучи вечернего солнца озарили крыльцо. И на нем, в красном платье, без платка и в сандалиях на босу ногу, стояла и улыбалась наша Маруся.– Смейся, смейся! – разрешила ей подбежавшая Светлана. – Мы тебя все равно уже простили. Подошел и я, посмотрел Марусе в лицо. Глаза Маруси были карие, и смотрели они ласково. Видно было, что ждала она нас долго, наконец-то дождалась и теперь крепко рада. «Нет, – твердо решил я, отбрасывая носком сапога валявшиеся черепки голубой чашки. – Это все только серые злые мыши. И мы не разбивали. И Маруся ничего не разбивала тоже». ... А потом был вечер. И луна и звезды. Долго втроем сидели мы в саду, под спелой вишней, и Маруся нам рассказывала, где была, что делала и что видела. А уж Светланкин рассказ затянулся бы, вероятно, до полуночи, если бы Маруся не спохватилась и не погнала ее спать. – Ну что?! – забирая с собой сонного котенка, спросила меня хитрая Светланка. – А разве теперь у нас жизнь плохая? Поднялись и мы. Золотая луна сияла над нашим садом. Прогремел на север далекий поезд. Прогудел и скрылся в тучах полуночный летчик. – А жизнь, товарищи... была совсем хорошая! Аркадий Гайдар «Голубая чашка»
Участник 2	Жизнь моя не повторится дважды. Жизнь моя не песня, чтобы снова спеть. Так или иначе, но однажды Мне придется тоже умереть Как бы я не прожил свои годы, Я прошу у жизни: подари Вкус воды и запах непогоды, Цвет звезды и первый взлет зари. Пусть и счастье не проходят мимо, Не жалея самых светлых чувств. Если смерть и впрямь неотвратима, Как я жить и думать разучусь? Леонид Вилкомир
Участник 4	Вслед за огненными лосями, В сновиденье ль, наяву ль, Золотые стрелы осени Просвистели в синеву. Просвистели, и рассветная Вновь струится тишина Только издали заветная Чья-то песня мне слышна. Беспокойное и жгучее – Что там в сердце, в глубине: Или молодость кипучая Возвращается ко мне? Что ж, пути ей не заказаны… Друг далекий, подходи! Сколько слов еще не сказано, Сколько песен впереди! Вячеслав Афанасьев
Участник 16	Вот он! Слушайте и пейте. Вот он! Чей-то и ничей. Как серебряная флейта, Лег в песчанике ручей. Он течет и балагурит. А на нем, ясна, чиста, Золотой клавиатурой Отразилась высота. Я застыл благоговейно, Очарован высотой, Надо мною муравейник, Муравейник золотой! Вот где чаянья сбылися: Ничего у пыльных ног, Только рюмки кипарисов Узкой скатертью дорог. Да, я прожил не играя, Всё я знал: И плоть и кровь. Спой же песню, дорогая, Про счастливую любовь! Хлынет синяя улыбка, Захлестнет веселый рот, И серебряная рыбка Между губ ее мелькнет. Мне бы надо осторожней, Я запутался, ей-ей, В этом черном бездорожье Удивительных бровей. Эти чертовские веки... Этот чертов синий цвет! Но в каком, скажите, веке Был рассудочным поэт? Иосиф Уткин
Участник 17	Идти сквозь вьюгу напролом Ползти ползком. Бежать вслепую. Идти и падать. Бить челом. И все ж любить ее – такую! Забыть про дом и сон, Про то, что Твоим обидам нет числа, Что мимо утренняя почта Чужое счастье пронесла. Забыть последние потери, Вокзальный свет, Ее «прости», И кое-как до старой двери, Почти не помня, добрести, Войти, как новых драм зачатье. Нащупать стены, холод плит… Швырнуть пальто на выключатель, Забыв, где вешалка висит. И свет включить. И сдвинуть полог Крамольной тьмы. Потом опять Достать конверты с дальних полок, По строчкам письма разбирать. Искать слова, сверяя числа. Не помнить снов. Хотя б крича, Любой ценой дойти до смысла. Понять и сызнова начать. Не спать ночей, гнать тишину из комнат, Сдвигать столы, последний взять редут, И женщин тех, которые не помнят, Обратно звать и знать, что не придут. Не спать ночей, не досчитаться писем, Не чтить посулов, доводов, позвал И видеть те не снившиеся выси, Которых прежде глаз не достигал, - Найти вещей извечные основы. Вдруг вспомнить жизнь. В лицо узнать ее. Прийти к тебе и, не сказав ни слова, Уйти, забыть и возвратиться снова. Моя любовь – могущество мое! Николай Майоров
Участник 18	Я думать о тебе люблю. Когда роса на листьях рдеет, Закат сквозь сосны холодеет И невесомый, как идея, Туман над речкою седеет. Я думать о тебе люблю, Когда пьяней, чем запах винный, То вдруг отрывистый, то длинный, И сладостный, и невинный, Раздастся посвист соловьиный. Я думать о тебе люблю. Ручей, ропща, во мрак струится. И мост. И ночь. И голос птицы. И я иду. И путь мой мнится Письмом на двадцати страницах. Я думать о тебе люблю Елена Ширман
Участник 20	Почему же этой ночью Мы идем с тобою рядом? Звезды в небе – глазом волчьим... Мы проходим теплым садом. По степи необозримой, По дорогам, перепутьям... Мимо дома, мимо дыма Узнаю по звездам путь я. Мимо речки под горою, Через южный влажный ветер... Я да ты, да мы с тобою. Ты да я с тобой на свете. Мимо пруда, мимо сосен, По кустам, через кусты, Мимо лета, через осень, Через поздние цветы... Мы идем с тобою рядом... Как же вышло? Как поймешь? Я остановлюсь. Присяду. Ты по-прежнему идешь. Мимо фабрики далекой, Мимо птицы на шесте, Мимо девушки высокой – Отражения в воде... Всеволод Багрицкий
Участник 11	Мы с тобою станем старше. Загрустим. Начнем седеть. На прудах на Патриарших Не придется нам сидеть. Потолчем водицу в ступе, Надоест, глядишь, толочь – Потеснимся и уступим Молодым скамью и ночь. И усядется другая На скамью твою, глядишь… Но пока что, дорогая, Ты, по-моему, сидишь? И, насколько мне известно, Я! – не кто-нибудь другой – Занимаю рядом место С этой самой дорогой. Так пока блестит водица И не занята скамья, Помоги мне убедиться В том, что эта ночь – моя! Иосиф Уткин
Участник 8	Дождь. И вертикальными столбами дно земли таранила вода. И казалось, сдвинутся над нами синие колонны навсегда. Мы на дне глухого океана. Даже если б не было дождя, проплывают птицы сквозь туманы, плавниками черными водя. И земля лежит как Атлантида, скрытая морской травой лесов, и внутри кургана скифский идол может испугать чутливых псов. И мое дыханье белой чашей, пузырьками взвилось туда, где висит и видит землю нашу не открытая еще звезда, чтобы вынырнуть к поверхности, где мчится к нам, на дно, забрасывая свет, заставляя сердце в ритм с ней биться, древняя флотилия планет. Михаил Кульчицкий
Участники (исполняют под гитарное сопровождение)	Музыка Григория Лепского Бригантина Надоело говорить, и спорить, И любить усталые глаза... В флибустьерском дальнем синем море Бригантина подымает паруса... Капитан, обветренный, как скалы, Вышел в море, не дождавшись нас, На прощанье подымай бокалы Золотого терпкого вина. Пьем за яростных, за непохожих, За презревших грошовый уют. Вьется по ветру «Веселый Роджер», Люди Флинта песенку поют. И в беде, и в радости, и в горе Только чуточку прищурь глаза – В флибустьерском дальнем синем море Бригантина подымает паруса. Надоело говорить, и спорить, И любить усталые глаза... В флибустьерском дальнем синем море Бригантина подымает паруса...
Участник 10	Есть в наших днях такая точность, Что мальчики иных веков, Наверно, будут плакать ночью О времени большевиков. И будут жаловаться милым, Что не родились в те года, Когда звенела и дымилась, Hа берег рухнувши, вода. Они нас выдумают снова – Сажень косая, твердый шаг – И верную найдут основу, Но не сумеют так дышать, Как мы дышали, мы дружили, Как жили мы, как впопыхах Плохие песни мы сложили О поразительных делах. Мы были всякими, любыми, Не очень умными подчас. Мы наших девушек любили, Ревнуя, мучась, горячась. Мы были всякими. Hо, мучась, Мы понимали: в наши дни Hам выпала такая участь, Что пусть завидуют они. Они нас выдумают мудрых, Мы будем строги и прямы, Они прикрасят и припудрят, И все-таки пробьемся мы! Hо людям Родины единой, Едва ли им дано понять, Какая иногда рутина Вела нас жить и умирать. И пусть я покажусь им узким И их всесветность оскорблю, Я – патриот. Я воздух русский. Я землю русскую люблю, Я верю, что нигде на свете Второй такой не отыскать, Чтоб так пахнуло на рассвете. Чтоб дымный ветер на песках... И где еще найдешь такие Березы, как в моем краю! Я б сдох как пес от ностальгии В любом кокосовом раю. Hо мы еще дойдем до Ганга, Hо мы еще умрем в боях. Чтоб от Японии до Англии Сияла Родина моя. Коган Павел