Модальность временных глагольных форм как важная составляющая предикативного содержания текста в переводе

ШТАНОВ А. В.

Модальность временных глагольных форм как важная составляющая предикативного содержания текста в переводе

При анализе процесса перевода, технологии перехода от одного речевого произведения к другому, характера выбора переводческого решения, степени адекват­нос­ти переводного речевого произведения исходному, т. е. при сопоставлении степени точности передачи содержания исходного речевого произведения в тексте перевода, как правило, более значительную роль принято признавать за лексическими средствами, образующими исходное речевое произведение и текст перевода. При этом неоправданно малое внимание уделяется так называемым грамматическим вопросам перевода (если и уделяется, то в системе трансформационной модели, которая является явно упростительной и не отражает всего ситуативно-коррелятивного богатства и закономерности выражения смыслов в разных языках).

Наряду с этим термин «грамматические вопросы перевода» с функционально-деятельностностной речевой точки зрения на наш взгляд не является достаточно корректным. Грамматика – есть явление языкового поля. Между тем перевод – это речевое явление, для которого статические языковые штампы являются малоприменимыми.

Например, в турецком языке форма на [-yor] указывает на поле настоящего категорического времени. Однако анализ целого ряда речевых произведений позволяет сделать вывод о том, что форма категорического настоящего времени может использоваться также и в поле категорического прошедшего (форманты обоих категорических времен выделены): Tekrar dışarı çıkınca gene o herif önüme dikildi. Sanki benimle inat ediyormuş gibi ben ne za­man oraya gelsem önüme çıkıyor. Nihayet bu hale düşme­ğe mecbur oldum. – Как только я снова вышел, опять-таки тот парень оказался передо мной. Он словно издевается надо мной, стоит мне выйти, как он идет навстречу. В конце концов, я был вынужден смириться с этой ситуацией.

Дело в том, что категория настоящего времени в рамках речевого произведения может использоваться для решения таких коммуникативно-речевых задач, как придание описательной актуальности какому-либо состоявшемуся действию, обеспечение эффекта присутствия и непосредственной созерцательности. Данное явление широко распространено в различных языках и может быть определено как актуальное речевое перераспределение времен.

Таким образом, с точки зрения речевых корреляций, лежащих в основе образования смыслов в речи, грамматические средства языка могут быть представлены как:

- коррелятивно-речевые моделеобразующие: каркасные/синтаксические средства и конструктивные (как с точки зрения построения самой модели – внешняя корреляция, так и с точки зрения отражения межреферентных, внутриреферентных, референтно-деятельностных, темпоративно-локативных и т. д. связей – внутренняя корреляция)/словоизменительные модели;

- коррелятивно-номинативные моделеобразующие/словообразовательные ресурсы.

Среди конструктивных корреляций одной из базовых, составляющих содержание речевого произведения, является категория «время».

Коммуникативная природа категории «время»

Традиционно считается, что одним из уровней содержания текста, и соответственно одним из критериев адекватности перевода является категория “время”. Время, как правило, относят к уже упомянутой грамматической составляющей перевода. При этом, на переводческую основу зачастую переносят тщательно и досконально изученные вопросы грамматической природы языка. Именно поэтому считается, что временные аспекты содержания, впрочем, как и другие “грамматические проблемы” представляют собой меньшую сложность для переводчика с точки зрения принятия адекватного переводческого решения, нежели, например, “лексические проблемы” [2, с.53].

Действительно, какие, казалось бы, могут возникнуть грамматические проблемы при переводе с турецкого языка на русский фразы «Hasan, Ayşe’nin babası olacak», если известно, что аффикс «-acak» актуализирует категорическое будущее время. На самом деле, не формальный грамматико-языковой, а деятельностный функционально-речевой анализ позволяет предположить, что вариантами перевода данной «простой» с грамматической точки зрения фразы, могут быть:

- Хасан будет (станет) отцом Айше.

- Хасан должен стать отцом Айше.

- Хасан намерен быть (стать) отцом Айше.

- Хасан – должно быть отец Айше.

Каким же образом проявляется природа временной категории в содержании текста и переводе? Является ли временная категория сугубо грамматической языковой проблемой, или она имеет также коммуникативную составляющую? Замыкаются ли временные отношения исключительно корреляцией между содержанием текста и моментом говорения? Все эти проблемы по сей день сохраняют свою актуальность и требуют рассмотрения на примере актов межъязыковой коммуникации через переводчика. Особый научный интерес представляет рассмотрение сформулированных проблем не только с коммуникативно-коррелятивной точки зрения, но и на примере пары типологически разных языков, таких, как, например, агглютинативный турецкий и флективный русский.

Категория «время» - это явление многомерное и многополюсное. Во-первых, наряду с локацией, это - форма существования окружающего мира, неотъемлемой частью которого является и сам человек. Это, также и грамма­тическая глагольная категория, имеющая свои средства выражения. Это и грам­ма­тическая форма конкретного глагола, образующего центр предикативной части главного или второстепенного предложения, это также и осевой элемент содержания текста, который наращивается другими содержательными компонентами как предикативного, так и непредикативного характера.

В БЭС дается следующее определение глагольному времени - это «грамма­ти­­ческая категория глагола, являющаяся специфическим языковым отраже­нием объективного времени и служащая для темпоральной локализации события или состояния, о котором говорится в предло­жении» /6, с.89/.

Наряду с тем, что в приведенном определении за глагольным временем, прежде всего, закрепляется языковое грамматическое содержание, объективно же данная категория по своей природе – есть явле­ние речевое, так как:

- во-первых: используется для решения кон­кретных коммуникативных задач;

- во-вторых: сами грамматические ка­те­­гории в целом и категория времени, в частности, приобретают вполне кон­к­рет­ное содержание только в определенном контексте, т. е. в речевой деятель­ности, как вступая в определенные корреляции (большей частью предикативно-ориентированные), так и конкретизируя другие корреляции, ориентированные на темпоральный компонент содержания.

Языковое же содержание категории «время» можно определить тем, что речевое темпоральное содержание в каждом языке стремится быть закрепленным, в однозначных языковых формах.

Важным компонентом в определении категории «время» является его объективная коррелятивность. Невозможно себе представить какой-либо предмет или какое-либо явление окружающей действительности, полностью изолированное от окружающего мира. Даже если, к примеру, взять какой-либо предмет, поместить его в сосуд и выкачать воздух, т. е. создать вакуум, то все равно у этого предмета будет как минимум одна внешняя корреляция «между ним и сосудом», а также будут сохраняться внутренние корреляции, так как предмет не потеряет свою сущность, а значит, внутренние связи у него не нарушатся. Данный, несомненно, условный и умышленно упрощенный пример призван показать причину, вследствие которой такая важная категория, как категория «времени» не получила до сих сколь-нибудь полного описания, достаточного для того, чтобы использовать выводы для анализа и характеристики речевых процессов и явлений, имеющих внешнюю и внутреннюю темпоральную протяженность и динамизм, например, для анализа процесса, обеспечивающего межъязыковую коммуникацию, т. е. процесса перевода. Основная причина же заключается в игнорировании функционально-деятельностного коррелятивного подхода в изучении фактов, имеющих речевую природу. Между тем корреляция представляет собой смысловое ядро всех коммуникатив­ных процессов, составляющих речевую деятельность, позволяет элементам раз­лич­ных уровней языка приобретать конкретное смысловое наполнение, отве­чаю­щее общей идее достижения поставленной коммуникатив­ной цели.

БЭС дает следующее определение корреляции – «взаимное соответствие, взаимосвязь и обусловленность языковых элементов. Будучи построенной на основании тождества и различия материальных либо функциональных свойств элементов структуры языка, корреляция является основным способом их интеграции в систему» [6, с.243-244].

Данное определение, несомненно ценное с точки зрения системно-структурного анализа такой макросистемы, как язык, опять-таки ничего не дает нам с точки зрения решения вполне конкретных речевых проблем. Поэтому с функционально-деятельностной точки зрения корреляция, по нашему мнению, пред­став­ляет собой «отражение коммуникантом в целях достижения конкретной коммуникативной цели взаимодействия как минимум двух референтов различной степени абстракции, которое выражается в речевом про­из­ведении языковыми средствами, соответствующими устоявшимся в линг­во­культуре ассоциациям, а также имеет, во-первых, внутреннее смысловое сцепление, обеспечивающее смысловое наполнение каждой из участвующих языковых единиц в отдельности и цельность смысла, возникающего в результате их взаимодействия, и, во-вторых, имеет ряд внешних стыковочных узлов, обеспечивающих наращивание смысла путем взаимодействия с другими коррелятами».

Коммуникативно-дея­тель­ностный, функционально-речевой подход к изу­че­нию фактов, закреплен­ных формально-языковым, системно-структурным ана­­­ли­­зом – это тот объективный путь, который приближает нас к истине, т. к. познать сущность явления, рассматриваемого в состоянии относительного по­коя, т. е. вне системы корреляций практически невозможно. Кроме того, изуче­ние грамматических языковых категорий через речевую деятельность позволяет учесть такую важную корреляцию, которая при своей субъективной сущности объек­тивно-закономерным образом устанавливается в ходе речевой дея­тель­ности. Это - корреляция между содержанием и человеком-субъектом речи. Система же языка, как свод законов, строясь на пассивных связях, небезус­пешным образом исключает или, точнее, значительным образом ограничивает субъективное влия­ние человека, заключающееся в переоценке объективного содержания, актуа­ли­зи­руемого при помощи тех или иных средств, как правило, с точки зрения ценности включенных в содержание явлений, а также отра­жен­ных корреляций.

Категория «время» с функционально-деятельностной точки зрения, таким образом, является важной, неотъемлемой составляющей как предикации, так и предикативности.

Объективная включенность «времени» в содержание предложения и речевого произведения в целом, заключающееся в отражении в языковой форме взаимодействия субъекта действия - самого действия - ареала и времени, характера соверше­ния действия через вторичное осознание субъектом самого себя че­рез совершаемое действие, самого действия, цели коммуникации, времени и места развертывания действия, составляет содержательную стратегию процесса порождения и восприятия речевого произведения. Сложность процесса перевода с этой точки зрения заключается в необходимости удержания идеи времени, как одного из основополагающих компонентов содержания речевого произведения, как на этапе восприятия речевого произведения, выраженного языковыми средствами исходного языка, так и на этапе порождения речевого произведения – текста перевода, выражая содержание языковыми средствами языка перевода.

То, что принято называть частными грамматическими проблемами текста, например, проблема падежного управления, принадлежности, синтаксической связи на уровне словосочетания и т. д., представляется нами как элементы содержания, отражающие корреляции между участниками речевой или пред­метной ситуации (межреферентные корреляции), и тем самым они составляют содержательную тактику речевой деятельности.

Универсальность, стереотипность и крайне незначительное многообразие предикативно-стратегических и коррелятивно-тактических единиц текста (по сравнению с количеством окружающих нас и отражаемых в тексте референтов-субъектов/объектов, а также референтов-действий) определяют регулярную повторяемость стратегий текста, а также его тактических образований в различном взаимодействии. Регулярно повторяемые тактико-стратегические содержательные компоненты текста отра­жают свойство человека к абстрактному мышлению, его стремление за всем бесконечным многообразием окружающих его явлений найти основу для их унификации, систематизации, как в отдельности (статически-корреляционная), так и во взаимодействии (динамически-корреляционная). Тем самым обеспечивается удерживание данных компонентов в памяти и уместное, а также доступное для восприятия использование в речи.

Примером статической систематизации является выделение в языках грамматических категорий, состоящих из формально однородных компонентов, наделенных общей потенциальной функцией. Примером может послужить, категория частей речи или, например, статическая потенциальная система­ти­зация регулярных кор­реля­ций таких, как «номинатив-номинатив», «лока­тив­/темпо­ра­тив-преди­ка­тив», «предикатив-номинатив», реализуемая в категории «падеж».

Примером динамической систематизации могут служить стереотипные синтаксические схемы, регулярным образом реализуемые в речи для передачи абсолютно разного предметного содержания. Причем, потенциальные связи и отношения, закрепленные в языке в грамматических категориях, решительным образом уточняются с точки зрения динамических корреляций, связанных с актуализацией стереотипных смыслов. Например, составляющие указанной категории падежа с точки зрения динамической систематизации различаются своими векторами, т. е. отражением регулярным образом способа и направления приложения действия.

Категория «время» также имеет статическое и динамическое содержательное наполнение:

- с потенциальной, стати­чес­кой точки зрения – это одна из форм глагольного спряжения, которая фор­мально отражает деление темпоративного периода на составляющие и за­креп­ля­ет регулярные формы выражения данных составляющих, что позволяет от­ли­чить временные периоды друг от друга и от других невременных грамма­ти­чес­ких категорий.

- с функциональной, динамической точки зрения «время» – это элемент содержания предло­же­ния/высказывания в частности и речевого произведения в целом, соотнося­щий по времени действие или состояние референта относительно момента говорения или другого действия или состояния.

Универсальность рассматриваемых явлений в деятельностном аспекте, а также общность речемыслительных процессов у представителей различных лингвокультур проявляются в том, что как на уровне статической, так и на уровне динамической систематизации языки различной типологи­ческой структуры проявляют за объективно существующими различиями много общего.

Все известные грамматические категории, так же как язык в целом, представляет собой коррелятивно-сущностное поле, а также орудие рече­мыслительной дея­тель­ности человека. Опираясь на положение о том, что функция языка заключается в знаковой координации деятельности людей [4, с.17], очевиден следующий вывод: достижение коммуникативных целей возможно лишь тогда, когда как окружающая действительность, составляющая предмет­ное содержание, так и средства актуализации различных референтных корреля­ций проходят через «Я» одного коммуниканта-отправителя речевого сооб­щения и соотносятся с «Я» другого коммуниканта-получателя речевого сообщения. В переводе соотношение-стыковка двух «Я» обеспечивается деятельностью еще одного коммуниканта-переводчика, который, являясь билингвом и обладая навыками так называемого перекодирования, делает содержание исходного речевого произведения доступным для получателя.

Таким образом, происходит вторичное отражение уже известных корреляций, актуализируемых в речи регулярным образом, что составляет субъективный компонент содержания соот­ветст­вующих категорий. Применяемый нами коммуникативно-дея­тель­ностный подход к изуче­нию фактов языка, и в частности к категории «время», обес­пе­чивает возмож­ность установить в содержании текста не только отражение того или иного отрез­ка окружаю­щей действительности, но и того, как автор речевого произ­ведения соотносит се­бя с ним, какие реакции возни­кают у него и его партнера по коммуникации на соответствующий элемент как языкового, так и неязыкового содержания. Выводы данного анализа особенно актуальны и важны для решения теоретических переводоведческих проблем, а также методических и дидактических проблем преподавания перевода в целях построения действительно коммуникативно-речевой модели перевода и преодоления формально-трансформационного стереотипа.

Анализ многочисленных речевых реакций позволяет сделать простой по своей сути вывод о том, что они передаются, в том числе, и языко­выми средствами. Однако при этом, очевидно, что общий характер процесса языкового выражения субъектив­ных элементов содержания, также как и объективных, имеет тенденцию к ре­гу­ляр­ности соотнесения с конкретными грамматическими или лексическими фор­ма­ми, т. е. развивается в направлении стереотипизации. Стереотипизация является естественной для речевой деятельности, которая строится на языковых, поведенческих и т. д. стереотипах.

Стереотип понимается нами как речевая модель, имеющая регулярно воспроизводимую форму выражения, и регулярным образом соотносимая с конкретным стандартным содержательным элементом пред­мет­ной или речевой ситуации, образующим достаточно широкую парадигму типичных в целом, но конкретно-прикладных в частности элементов «живого» содержания.

В результате, за грамматическими средствами может закрепляться, а в рамках речевого произведения актуализироваться как образ объективного, так и субъективного содержания, что серьезным образом влияет на характер восприятия содержания исходного речевого произведения и выражения элементов содержания средствами языка перевода.

Среди широкого многообразия грамматических форм наиболее ярко взаи­мо­действие объективных и субъективных потенциальных элементов содержа­ния проявляется в тех грамматических категориях, которые в предложении непосредственным образом выходят в сферу предикации. Это, прежде всего глагольные формы, составляющие, как правило, рематическую часть предиката первого или второго порядка с точки зрения их участия в предикативном корреляте главного или второстепенного предложения, а также придаточной части того и/или другого.

Глагольным формам свойственна аксиональность, субъектно-объектная, локативно-темпо­раль­ная соотнесен­ность. Это выражается в таких грамматичес­ких категориях, как время, залог, наклонение, вид, падеж (а точнее не сам падеж, т. к. считается, что падеж – это грамматическая категория, присущая именам, а падежный вектор, который закрепляет абстрактное аксиональное направление). Каждая из названных грамматических категорий по-своему от­ра­жает объективно-субъективный компонент содержания и поэто­му заслужи­ва­ет отдельного рассмотрения с точки зрения определения обще-речевых законо­мер­ностей и особенностей для каждого конкретного языка.

Однако уместным будет уточнить, что глагольные средства представляют собой не единственный инструментарий актуализации категории «время» в тексте. Это связано с тем, что синтаксическая категория времени в предложении не совпадает с морфологической категорией времени глагола как в плане выражения, так и в плане содержания [1, с.633-634]. Что касается плана выражения, то в предложении время-событие и временные отношения передаются системой средств, образующих лексико-грамматическое поле времени. Несомненно, ядром этого поля в тексте являются глагольные формы времени в сказуемом в каждом предложении, хотя временные отношения могут актуализироваться также, например, при помощи обстоятельства времени, а также придаточного предложения времени и т. д.

Таким образом, при рассмотрении категории «время» с одной стороны необходимо подходить к этому вопросу как с формально-грамматической, так и функционально-коммуникативной точек зрения: с формально-грамматической точки зрения в языках выделяется морфологическая форма части речи «глагол», а с функционально-коммуникативной точки зрения – существует элемент содержания речевого произведения, относящий его по времени и выражающий данную корреляцию разными способами, как грамматическими, так и лексическими. С другой же стороны, форманты грамматических времен могут не только актуализировать темпоральную корреляцию, но и по-разному передавать как объективные, так и субъективные компоненты данной корреляции.

Понятие модальности и ее связь с категорией «время»

Грамматическая категория времени, имеющая в каждом языке конкретные языковые средства выражения, непосредственным образом связана с такой характеристикой предложения, как модальность.

Модальность определяется как «функционально-семантическая катего­рия, выражающая разные виды отношения высказывания к действительности, а так­же разные виды субъективной квалификации сообщаемого» [6, с.303]. Иными словами модальность отражает отношение говорящего к содержанию высказывания и содержания высказываемого к действительности [1, с.641].

Модальность является базовой содержательной характеристикой предло­же­ний-фраз, а следовательно и всего речевого произведения в целом, так как через средства выражения модальности, такие как наклонение, модальные слова, интонация, она тесным образом связана с предикативностью.

Иногда модальность понимается широко. В нее включаются все формы выражения, отражающие действительность/проблематичность события и су­бъек­тивное отношение говорящего к нему. В таком случае к модальности от­но­сят: целенаправленность высказывания: его повествовательное, вопроси­тель­ное, побудительное значения; истинность, т. е. утвержде­ние/отрицание; от­но­шение говорящего или субъекта действия к высказыванию, его оценка от­но­шения сообщаемого к действительности (действительность, необходи­мость; воз­можность, желательность); экспрессивные оттенки высказывания (вы­ра­жение различных чувств: надежды, ожидания, изумления, недовольства и т. п.)

Отношение говорящего к сообщаемому входит в модус, соотносится только с одушевленным субъектом, способным давать оценку, суждение. Основной способ выражения: глагол модуса и модальные слова [1, с.648].

Среди модальных характеристик непосредственным образом с передачей темпорального содержания связана категория «наклонения», представляющая собой «грамматическую катего­рию, выражающую отношение действия, названного глаголом, к действитель­ности с точки зрения говорящего; это грамматический способ выражения модальности» [6, с.321].

В категории наклонение, как правило, прослеживается оппозиция изъяви­тель­ного наклонения, заключающего в себе объективно-модальные реальные компонен­ты содержания времен трех полей «прошлое-настоящее-будущее», и ирреаль­ных наклонений, таких как повелительное, желательное (или повели­тельно-желательное поле), условное, долженствовательное, а также сослага­тель­ное [6, с.303]. Между тем, с точки зрения функцио­нально-векторной ориентации аксионального содержательного компонента сле­дует отметить, что указанные наклонения ориентированы в поле будущего, т. к. «через категорию времени речь связывается со своим содержа­нием, а через категорию наклонения – со своей целевой установкой» [(3, с.328].

Отношение высказывания к действительности через говорящего рассматривается нами как объективная модальность, а отношение говорящего к сообщаемому принимается за субъективную модальность. Кроме того, можно выделить модальность первого порядка (соотносится с нелексическим содержанием главного предикативного компонента-сказуемого) и модальность второго порядка (соотносится с глагольными элементами формирования модальности в поле главных преди­катов, т. е. в поле группы подлежащего и группы сказуемого, а также с предика­тами различного рода придаточных предложений в составе сложного).

Рассмотрим, каким же образом объективная и субъективная модальность отражает темпоративные характеристики текста и составляет его содержание, каким образом, с использованием каких языковых средств это содержание реализуется при построении речевого произведения на русском и турецком языках и как все это может и должно учитываться в переводе в целях обеспечения максимальной функционально-содержательной адекватности текста перевода исходному речевому произве­дению.

В турецком языке распределение времен на темпоральной оси с одной стороны классически закономерно, но с другой стороны имеет ряд осо­бен­ностей, отличающих турецкий язык от других.

Говоря о сходствах и различиях между языками, устанавливаемых в таких принципиально важных категориях, как «время», необходимо иметь в виду, что у людей, говорящих на разных языках, протекают принципиально единые речемыслительные процессы, а также то, что окружающий человека мир, как в статике, так и динамике имеет объективный характер. Отражение окружающего мира человеком носит также принципиально общий объективный характер. Цель­ность картинки окружающего мира, а также составляющих ее элементов обес­пе­чивается системой корреляций, в которую включен и сам человек. Данная система, также как и сама окружающая действительность носит объек­тивный характер, создавая при этом глубинное содержательное поле.

То есть различия в системах времен в языках, связанные с делением темпоральной оси на отрезки или точки, определяются не различным проявлением категории «время» в каждом отдельном языке, а особенностями в способах языковой и речевой реали­за­ции идеи «время», определяемыми спецификой ее восприятия представителями определенной лингвокультуры.

Наиболее наглядно это проявляется на примере так называемых переходных времен или на примере отражения частных темпоральных характеристик в рамках определенного категорического времени. Например, «[Завтра] он будет читать новый рассказ Азиза Несина»-«[Когда Вы завтра придете], он будет читать новый рассказ Азиза Несина». В первом примере предикат-сказуемое отражает факт будущего, т. е. выводит нас в поле категорического будущего времени: [Yarın] Aziz Nesin’in yeni bir öyküsünü okuyacak.

Во втором же примере, наличие кроме категорического темпоратива «завтра» еще одного придаточного предложения, задающего темпоративный фон для другого, в данном случае аксионально-динамического действия, позволяет сделать вывод о невозможности использования в ТЯ формы категорического будущего времени, несмотря на то, что в варианты на РЯ не имеют формальных различий: Yarın [geldiğinizde] Aziz Nesin’in yeni bir öyküsünü okuyor olacak.

Данные примеры показывают актуальность предлагаемого нами модально-временного анализа на примере случаев объективной модальности, когда содержательно-смысловая разница в значительной степени очевидна. Однако предлагаемый в качестве отправного первый вариант может быть видоизменен и с точки зрения субъективной модальности:

Завтра он будет читать новый рассказ Азиза Несина, [даю слово!] – Yarın Aziz Nesin’in yeni bir öyküsünü okur, [söz]!

[Как говорит его мама], завтра он будет читать новый рассказ Азиза Несина. – [Annesine göre] yarın Aziz Nesin’in yeni bir öyküsünü okuyacakmış.

Таким образом, приведенные примеры показывают, что во всех случаях разница объективно-субъективного модального содержания приводит к тому, что, несмотря формальную идентичность в РЯ, в ТЯ в каждом случае будет использована своя форма.

Отражение и восприятие человеком компонентов данного темпоративного поля осуществляется через систему ценностей. Система ценностей форми­руется на основе приоритетов, устанавливаемых в пределах каждой конкретной лингвокультуры при выделении наиболее значимых (с точки зрения жизне­деятельности данной лингвокультуры) составляющих системы коррелятов. Поэтому в результате регулярного отражения коррелятов формируется их об­раз, в свою очередь также имеющий как объективный компонент, так и ассоциативно-субъективный. Именно на основе данных компонентов осу­ществля­ется номинация как «результат познавательно-отражательной деятельности языкового коллектива [5, с.28]. При этом объективно-коррелятивный компонент фор­ми­рует понятийный базис, фунда­мент для процесса номинации, а ассоциа­тивно-субъективный компонент образует образ для семантической реализации соответст­вую­щей корреляции в ходе номинации. Именно благодаря этому создаются предпосылки для развития лексической и грамматической системы языков не вширь, а вглубь через процессы мета­форического и метонимического переноса, вторичного слово­обра­зования и сло­во­из­менения [5, с.94].

Сложность и абстрактность такого явления, как «время» проявляется в результатах номинации в понятийно-незначимых формах. Хотя следует отме­тить о существовании такой точки зрения, что на определенном этапе форми­рования языков временная категория имела сигнификативно-значимые формы выражения. Это подтверждается, например, существованием в турецком языке ныне вспомогательного глагола «imek», который функционирует в поле кате­горического прошедшего времени и наиболее очевидным образом прояв­ляется в именных формах. Например: В то время я был в Анкаре. – O zaman ben Ankara’da idim.

Поэтому при рассмотрении сходств и различий в системах времен в языках, прежде всего, необходимо иметь в виду тот факт, что принципиально образ составляющих абстрактной категории «время» имеется у носителей разных языков, однако способы выражения данных образов могут иметь существенные различия. Т. е. у носителей разных языков существует образ, например, категории прошедшего времени. Однако внутри категории прошед­шего времени могут формироваться разнообразные корреляции, которые в силу различных причин, исходящих в первую очередь из природы каждого конкретного языка, в одних языках могут выражаться грамматически при помощи специальной морфемы (временного аффикса или соответствующей формой глагола), а также модального вспомогательного глагола. В других же языках соответствующая корреляция в данной категории может не иметь своего отдельного уникального форманта, и передается исключительно кон­тексту­аль­но-ситуативным образом от генерального форманта категории прошедшего времени. Это вовсе не значит, что для носителей этого языка данная корре­ляция не является актуальной, однако природа языка делает достаточной лишь опосредованное указание на корреляцию без использования дополнительных средств. Например:

- Вчера я не смотрел телевизор, так как у меня было много дел.

- Когда вчера отец пришел с работы, я не смотрел телевизор, так как у меня было много дел.

В обоих случаях в предложении использовано сказуемое «не смотрел телевизор» с глагольной частью, выраженной отрицательной формой глагола несовершенного вида «смотреть» в прошедшем времени - «не смотрел». Однако, контекст, благодаря которому корреляция между моментом настоя­щего и действием субъекта в прошлом уточняется с точки зрения характера этого действия, подсказывает, что в первом случае речь идет о действии, закончившемся к моменту настоящего. Во втором случае мы имеем дело с имперфектными отношениями, т. е. с незаконченным к определенному моменту прошлого действием. Совпадение в русском языке двух формантов, отражаю­щих разные корреляции, компенсируется контекстом, в то время как в турец­ком языке каждая корреляция имеет свой уникальный формант – в первом случае аффикс [-dı], а во втором случае [-yordu]: Dün ben televizyon seyretme[dim], çünkü benim çok işim vardı.

- Dün babam işinden döndüğü zaman ben televizyon seyretmi[yordum], çünkü benim çok işim vardı.

Отсутствие в русском языке не только уникального грамматического форманта имперфектной корреляции, но и образа данной корреляции делало бы невозможным ее актуализацию при помощи контекста или каких-либо других средств в другом языке, и, как результат, делало бы невозможным обеспечить адекватное понимание текста (или его отрезка) в ходе межъязыковой коммуникации через переводчика. Между тем, такого не происходит. Следовательно основная задача переводчика состоит в параллельном изучении вариантов временных корреляций и способов их выражения в различных языках через закрепление параллельных речевых моделей с тем, чтобы затем уметь их иден­тифицировать в ходе анализа исходного речевого произведения при переводе и принимать адекватное переводческое решение.

Литература

1. Гак грамматика французского языка. – М.: Добросвет, 2000. – 832 с.

2. Казакова основы перевода. – С-П: Союз, 2001. - 320 c.

3. Рефор­матский в языковедение.- М.: Просвещение,1967.-544 с.

4. Сидоров проблемы языкознания. - М., 1992. - 172 с.

5. Языковая номинация (Общие вопросы). - М.: Наука, 1977. - 359 с.

6. Языкознание. Большой энциклопедический словарь / Гл. ред. – 2-е изд. - М.: Большая Российская энциклопедия, 1998. – 685 с.