Очерки материальной культуры русского феодального города (стр. 5 )

В XII—XIII вв. были в городе уже и трехкамерные дома — две избы или изба и клеть — срубы, соединенные постройкой более легкой конструкции. Мы не будем здесь останавливаться на проблеме развития русского городского жилища в целом, которое, на наш взгляд, не может быть представлено просто как постепенное увеличение числа помещений (одно — два — три). Этот важный вопрос удобнее решать на более поздних материалах» сохранивших древние названия частей жилища. Отметим лишь, что трехкамерные срубные наземные дома в рассматриваемый период были редки. Они известны в основном по новгородским раскопкам. Но дома феодальной знати были в ту пору уже многокомнатными. Древнейшая русская летопись упоминает в составе боярских и княжеских дворцов, кроме избы или истопки, также палаты (видимо, приемные помещения), терем, сени, ложницу или одрину — спальню, медушу — нечто вроде винного погреба (ПВЛ I, 24, 40, 74; ПСРЛ I, 8, 398; II, 128, 369).

Некоторые из этих названий говорят и о высотности дома. Так, сени в то время не прихожая, как мы привыкли думать, а парадная терраса, расположенная на втором этаже. Обычно сени поддерживались столбами и снабжались красивыми деревянными решетками. Именно о таких сенях поется в старинной песне: «Ах, вы, сени мои, сени, сени новые мои, сени новые, кленовые, решетчатые!» (Розанов, 1944, с. 48). Понятно, что именно с высокого места выпускает молодая женщина сокола, чтобы тот летел на родимую сторонку. Былина «Соловей Будимирович» рассказывает, как князь дал герою задачу построить в одну ночь дворец и к утру уже стояли «три терема златоверховаты, да трои сени косящатыя, да трои сени решетчатыя» (КД 1977, с. 12). Древнейшая летопись содержит повествование о некоем варяге-христианине, жившем в Киеве в конце X в. В 983 г. его сыну выпал жребий быть принесенным в жертву языческим богам. Варяг, конечно, не выдал сына. Разъяренные киевляне «поидоша на нь и розъяша двор около его. Он же стояше на сенях с сыном своим... и посекоша сени под има и тако побиша я» (ПВЛ I, с. 58). Из этих кратких строк видно, что высокий дом стоял в глубине двора, окруженного забором, который нападающие проломили, что сени, где стояли хозяева, видимо, подпирали столбы, которые были подсечены. Миниатюра Радзивилловской летописи изображает двухэтажное здание с опирающейся на столбы террасой, перекрытой арками (рис. 2, 1). Это и есть сени, на которых стоят варяги. Внизу люди подсекают столбы топорами.

предполагает, что сени были отдельной постройкой (Спегальский, 1972, с. 239). Но другой летописный текст говорит, что сени тесно примыкали к дворцу, и лестница снизу на сени вела и во внутренние помещения дворца. Ведь под лестницей сеней своего дворца был в 1174 г. убит Андрей Бого-любский (Воронин, 1961, с. 201-261). Заговорщики ночью «пришед ко двору княжю, избиша сторожи дворные и пришед к сеням, силою двери выломиша, и пришедше к ложници его» (НСРЛ II, с. 369). Они спустились в медушу выпить для храбрости, потом ворвались в ложницу, где безоружный князь оказал им такое сопротивление, что они бежали, унося замертво одного из своих. Князь тем временем, пытаясь спастись, спустился с лестницы под сени. В этом драматическом повествовании княжеский дворец предстает как здание, по крайней мере, в два этажа, стоящее внутри укрепленного, охраняемого двора. Интересно, что лестница, ведущая на сени, не наружная, как было принято делать в домах до конца XVII в., а внутри каменной башни, как в церквах; известны такие лестницы в Софийских соборах— киевском и новгородском. Сени находились на втором этаже; в этом парадном помещении было много разного добра, по-видимому, драгоценной утвари и украшений (Воронин, 1961, с. 247). Где-то недалеко от сеней была и княжеская спальня, а погреб (медуша) помещался либо в первом цокольном этаже, либо в подвале. К сожалению, от великолепного ансамбля дворца Андрея Боголюбского, построенного в 1158—1165 гг. и разрушенного либо в 1174, либо уже во время монголо-татарского нашествия в 1237—1238 гг., осталось очень мало (Воронин, 1961, с. 261). Восстановленная часть его представляет собой фактически только дворцовую церковь, переходы к ней и две башни-терема, увенчанные шатровыми кровлями. предполагает, что и несохранившиеся помещения (в том числе сени и ложница) также были каменными. Однако нельзя исключить и возможности сочетания каменных и деревянных помещений. Последние предпочитали для жилья еще и в XIX в., поскольку при относительно несовершенном отоплении (особенно в эпоху средневековья) в каменных комнатах нельзя было избавиться от сырости, а комнаты, рубленные из хвойного леса, были, как уже сказано, несравненно гигиеничнее и суше.

Мы помним, что Соловей Будимирович построил для князя не только сени, но и терема. Терем, по-видимому, был непременной частью дворца феодала. Он завершал ансамбль, составляя его третий (или второй) этаж, и шатровая (по большей части) кровля терема была видна издалека. Термин «златоверхий», применявшийся к терему издавна, подчеркивал нарядность этой кровли. Впрочем, терем и в самом деле мог быть покрыт, например, медными листами, дававшими иллюзию золота. На миниатюре Радзивилловской летописи, иллюстрирующей первое мщение княгини Ольги древлянам (945 г.), Ольга глядит на древлян из окна терема — высокой (может быть, на столбах) постройки с островерхой (вероятно, шатровой) кровлей (РЛ, л. 28 об.). К тому же X в. относится найденная в Новгороде деревянная модель терема. Терем тоже с шатровой кровлей и тоже на каком-то арочном основании (Рис. 2, 2—3). Кроме высокого (двух-трехэтажного) основного здания дворца с сенями, теремом, разного рода навесами и кровельками, на дворе крупного феодала были, конечно, и хозяйственные постройки (клети, поварни, конюшни и пр.), и избы для челяди и приближенных. У князей на дворе стояла и церковь. Это был как бы небольшой городок внутри города, окруженный крепким частоколом, у князей — валом и рвом, а той каменной стеной. Нужно отметить, что среди дворовых строений южнорусских городов, скорее всего, не было бани. Мылись феодалы и их приближенные, как и все население лесостепной полосы, в домашней печи. На миниатюре Радзивилловской летописи, иллюстрирующей второе мщение Ольги древлянам, изображена именно изба (может быть, полуземлянка с деревянной обшивкой, двускатной кровлей и глинобитной печью), что соответствует тексту, сообщающему, что древлянским послам было предложено помыться. Для них «пережьгоша истопку и влезоша древляне нача ся мыти; и запроша о них истопку и повелеша зажечи я от дверий ту изгореша вси» (ПВЛ I, с. 41).

Ансамбль княжеского дворца, обычно расположенного на высоком месте в центре, играл большую роль в создании архитектурного облика города. Венцом такой архитектуры в рассматриваемый нами период был упомянутый уже белокаменный замок Андрея Боголюбского — один из лучших образцов владимирского зодчества, близкий и к господствовавшему тогда в Европе романскому стилю.

В южнорусских княжеских городах Киеве, Чернигове, Переяс-лавле, Смоленске, Полоцке, Гродно, Звенигороде и Холме раскопками открыты также остатки кирпичных дворцовых построек XIII в., к сожалению не позволяющие представить себе ни плана зданий в целом, ни их архитектурного облика (Раппопорт, 1975, с. 112, 115). Исследователи все же полагают, что большинство из них были двухэтажными. Некоторые из киевских каменных дворцовых помещений определяют как гридницы — залы для парадных приемов и размещения дружинников — гридей (Липец, 1969, с. 175-182).

В Новгороде, в Троицком раскопе (на углу улиц Пролетарской и Мерецкова), была открыта целая усадьба, построенная в 50-х годах XII в. и просуществовавшая до 1194 г. Судя по находкам берестяных грамот и вещевому материалу, она принадлежала зажиточному горожанину — художнику (авторы публикации предполагают, что это был Олисей Петрович Гречин — живописец, принимавший участие в росписи знаменитой церкви Спаса в Нередице под Новгородом. Она была построена целиком из добротных бревен (диаметром 20—26 см) и состояла из пяти построек, окруженных частоколом. Главной из них был жилой дом-пятистенок, площадью около 63 м2, выходивший торцом на Черни-цыну улицу, от которой его отделял частокол забора. Это был высокий дом на подклете; вход через сени вел в малое помещение пятистенка, где стояла большая глинобитная печь на срубном подпечье. В большем, обращенном к улице помещении пятистенка печи не было. К нему примыкала небольшая столбовая постройка — сарай, в котором хранилось много охры. Жилой комплекс, таким образом, включал и производственные помещения. У торца, противоположного улице, примыкая к сеням пятистенка, стояло небольшое здание, опиравшееся на мощные деревянные столбы,— как предполагают исследователи, терем, который должен был быть несколько выше основного дома и крыт лемехом, тогда как все остальные постройки имели двухскатные тесовые кровли. К крыльцу терема от ворот усадьбы, выходивших на Пробойную улицу, вела мостовая, как бы делившая двор на две части: «красную» — парадную, где стояли дом с теремом, и обыденную. По другую сторону мостовой, напротив терема, стоял относительно небольшой почти квадратный (площадью 31,3 м2) сруб, пол подклета которого был наполовину деревянный, наполовину — кирпичный. Сопоставляя размер плинфы с применявшимися в строительстве церквей XII в., авторы думают, что в этом доме жили какие-то люди, связанные с церковью, которые могли использовать для мощения пола остатки строительных материалов. По их мнению, в доме должна была быть и печь, но следов ее не сохранилось.

Рядом с этим зданием, ближе к воротам, располагалось еще два строения — маленький (3,8ХЗ",5 м) сруб, уцелевший еще от строительства первой половины XII в. и многократно ремонтировавшийся, и сруб побольше (площадью не меньше 45 м2), лишь частично вошедший в раскоп. На основании этих данных Г. В. Бо-рисевичем сделана реконструкция строений двора Олисея Гречи-на, дающая некоторое представление об усадьбе зажиточного новгородца (Рис. 2, 5). Обильные находки вещей свидетельствуют о богатом, разносторонне развитом быте усадьбы — от разнообразной деревянной и керамической посуды до иконок и языческих амулетов, карманных записных книжечек с восковыми «страницами» — цер — и детских игрушек (Колчин, Хорошев, Янин, 1981, с. 59-113).