Нарративное производство и современное социальное познание

http://siterium. trecom. /syrov/Syrov_7.htm

Нарративное производство и современное социальное познание. //

Социальное знание в поисках идентичности.

Фундаментальные стратегии социогуманитарного

знания в контексте развития современной науки и философии.

Сборник научных статей по материалам Всероссийской научной конференции,

проведенной философским факультетом ТГУ 25-26 мая 1999.

Томск. "Водолей". 1999. С. 20-26.

НАРРАТИВНОЕ ПРОИЗВОДСТВО И СОВРЕМЕННОЕ
СОЦИАЛЬНОЕ ПОЗНАНИЕ

Можно сказать, что тема нарратива синтезировала два открытия современной философии: тему времени и тему языка. Первая наиболее ярко воплотилась, как известно, в творчестве М. Хайдеггера. Открытие темпоральности заключается конечно не в фиксации момента конечности человеческого существования или в утверждении, что человек живет во времени как в некоторой необратимой последовательности. Речь не о том, что все временно, т. е. преходяще. Последнее было лишь констатацией пессимизма по поводу невозможности получить о чем бы то ни было достоверное знание. Но еще Хайдеггер говорил о том, что следует видеть продуктивность в конечности. Продуктивность эта состоит в том, что время следует рассматривать как структуру, которая на некотором глубинном и часто неосознаваемом уровне выступает в качестве условий, принципов, правил конституирования, создания, порождения любых форм человеческой жизни, будь-то тексты, институты, действия людей и т. д. Тем самым признаки темпоральной организации следует обнаружить в любой форме человеческой жизни. Поэтому открытие времени есть движение к конструктивности, т. е. ориентированности наших познавательных и практических стратегий в сферу возможного.

То же самое касается лингвистического поворота, т. е. интереса к языку. Речь не в том, что для познающего взора открылась еще одна область в ряду многих других. Тогда дело шло бы лишь о развитии лингвистики как специфической науки в ряду других. Поворот состоит в возможности анализа любого типа объектов как знаковых систем. Это означает, что объекты, которые мы изучаем или производим, имеют специфические формы выражения или специфические формы организованности. Универсальность проявляется в том, что скрытое или явное присутствие знаковости следует обнаружить в любой форме человеческой жизни. При этом слово должно выступить не знаком оторванности от действительности (когда говорят, что все есть лишь слова), или частью действительности (когда говорят, что произнесение есть часть нашей жизни), а способом производства или выражения самой действительности.

Принципиальный тезис состоит в том, что именно нарратив выступает соединением этих двух аспектов, поскольку представляет собой темпорально организованное повествование. Как отмечает один из исследователей данной темы: "Нарратив... может быть определен как представление реальных или вымышленных событий и ситуаций во временном следовании" [1.1]. Соответственно последним решающим шагом в расширении сферы применения данного концепта был бы тезис о том, что сама реальность носит нарративный характер и потому служит специфическим контекстом для всевозможных семиотических манифестаций. Это означало бы, что мы производим нарративы потому, что сами нарративно существуем, а степень разнообразия наших повествований зависит от модификаций нарративного существования.

В качестве показательного примера, демонстрирующего движение в данном направлении, можно отметить работу D. Carr "Время, нарратив и история". Carr справедливо указывает на общую тенденцию, господствовавшую в определении роли и места нарратива: "...Краткий обзор наиболее значительных современных взглядов на нарратив демонстрирует не только то, что нарративная структура утверждается как черта художественных и исторических произведений, но также и то, что такая структура рассматривается как принадлежащая только таким произведениям" [2.15]. Это приводит к тому, продолжает он, что повествования становятся чуждыми тому миру, который они претендуют описать в силу чуждости самой нарративной формы. В результате мы фактически имеем дело с "бегством" от действительности или в лучшем случае со стремлением навязать ей моральную установку в целях власти и манипуляции [2.15-16].

Поэтому задача Carr состоит в том, чтобы расширить сферу применения идеи нарратива. Следует показать, что его черты присущи повседневной жизни и повседневному опыту. Нарративность должна быть присуща нашему видению мира, нашим действиям, нашим социальным институтам. Это должно повлечь за собой определенные следствия. Прежде всего, открыть возможность применения списка концептов, наработанных в нарратологии, к новому объекту. Во-вторых, осуществить процедуру переописания данных концептов в связи с тем же распространением на новое поле исследования. И дело, конечно, не в моде. Применение новых стратегий дает нам возможность понимания. К примеру, чарующий тезис о том, что настоящее содержит в себе прошлое и будущее, проясняется если мы настоящее понимаем как структуру, содержащую в себе начало-середину-конец или происхождение-осуществление-цель. А в-третьих, выявление любых структурных моментов предполагает возможность превращения их в технологии конструирования социальности. Например, понимая процесс рождения новых смыслов как процесс создания метафор, мы получаем знание о том, какие правила, процедуры, методы, приемы следует применять, если мы желаем создавать, строить социальные миры, социальные институты, культурные ценности.

Очевидно, что применение такой стратегии должно существенно изменить проблему репрезентации. Нарративно организованные тексты предстанут тогда не реализацией эскапистской или идеологической установки, а реконфигурацией нарративно организованной жизни. Недаром Carr подчеркивает, что наррация является не вербальным актом, а выступает способом организации событий как таковых. Это не игры точек зрения, а организующие черты самих событий [2.62]. Поэтому рассказ в буквальном смысле слова можно считать лишь частью собственно событийной структуры, которая столь же нарративна, сколь и повествование о ней.

Формальная структура любого нарратива одинакова. Это некоторая целостность, складывающаяся из начала, середины и конца. Как правило, данные части соединены между собой посредством каузальной связи. Благодаря такому способу связи нарратив становится не простой совокупностью элементов (событий, ситуаций), а принципом их конфигурации. Конфигурация носит специфический характер, обусловленный учетом роли и места времени. Ставить вопрос о нарративной природе действительности значит говорить о специфическом способе организации наших действий и нашего восприятия объектов. В первую очередь следует показать, что он имеет темпоральную структуру.

Тезис о нарративной природе реальности требует дополнительного прояснения. Следует ли утверждать, что она является таковой вне зависимости от наших теоретических или обыденных представлений о ней? Это звучит парадоксом. Поэтому, прежде всего, необходимо указать, что и делает Carr, о какой реальности идет речь. Естественно это социальная реальность [2.19]. Кроме того, правильнее было бы говорить, что наше понимание себя и других обнаруживает следы присутствия нарративной структуры, которые мы могли первоначально не замечать и по которым мы собственно ее и реконструируем во всей полноте. Таким образом мы скорее имеем дело с той самой забывчивостью, для обозначения которой Хайдеггер использует термины "падение", "несобственное бытие". В известном смысле открытие нарративной природы социальной жизни означает более глубинное самопонимание.

Поэтому нас не должны смущать рассуждения о том, как конституируется восприятие объектов и как осуществляется понимание действий, что в конечном счете говорит не о реальности как таковой, а о нашем способе ее освоения или понимания. Carr начинает с анализа достижений Гуссерля в проработке темы темпоральности опыта. Темпоральность опыта означает не прохождение объекта через внешнее ему время, а способ конституирования самого объекта. "Ретенция-импрессия-протенция" выступают составными частями такой структуры. Ретенция или первичная память поэтому является не воспоминанием актуального восприятия, а имманентной частью схватывания объекта как целостности и идентичности. Воспоминание, в свою очередь, имеет ту же универсальную структуру "ретенция-импрессия-протенция". В конечном счете время предстает не бесконечным недифференцированным потоком, а способом организации опыта.

В русле переработки Хайдеггером гуссерлевской феноменологии становилось возможным говорить о темпоральной структуре действия, причем не столько его восприятия, сколько – осуществления. Действие еще более служит образцом целенаправленности, а его осуществление мыслимо лишь как временная последовательность причем с явно выраженной организованностью в форме начала-середины-конца. В этом смысле прошлое-настоящее-будущее также выступают не воспоминанием прошлого или воображением будущего, а стадиями осуществления действия. Собственно говоря, без введения этих различений немыслимо само действие как целостность и завершенность. Существование или действование таким образом становится темпоральным "простиранием", и "настоящее" включает в себя "прошлое" и "будущее" как части, без которых невозможно осуществление целостного действия [2.95].

Они же выступают отметками нарратива. Причем именно нарративное переписывание позволяет в конечном счете снять парадоксальность представления о настоящем, которое содержит в себе прошлое и будущее. Достигается это путем их замены терминами "начало-середина-конец". Анализ структуры действия в свою очередь позволяет дать наполнить их новым содержанием. Действие носит характер целенаправленный и завершенный. Иначе говоря, мы судим перспективно, т. е. должны предполагать, что всякий акт или цепь актов должны чем-то закончиться или двигаться в каком-то направлении. Мы находимся в ожидании и предвкушении, что каждое действие должно повлечь за собой некоторое другое и, более того, должно быть какое-то окончание, которое является полюсом притяжения всего процесса.

Не случайно мы снова употребляем язык понимания смысла действия, чем самого действия. Ведь тот, кто действует, как правило находится в ситуации понятности того, что он делает. Поэтому только актуализация процедуры понимания позволяет вычленить структурообразующие компоненты действия. Так, глядя на действия другого человека, мы говорим "он пошел в кино", "он идет на занятия". Но "идти в кино" означает некоторую завершенную, направленную целостность серии актов: встал, собрался, идет, зашел, сел, начал смотреть, объединенных именно принципами направленности и финала. А когда мы говорим, что не понимаем, что он делает, то не понимаем, на что или куда направлены его действия, или не видим конца. Дело не в психологических особенностях нашего восприятия. Это принцип понимания специфических объектов.

Оперированию концептом нарратива не препятствует указание на разрыв между планом и его осуществлением, а также дискуссия по поводу отрефлектированности или автоматичности действий. Нарратив потому и приобретает расширенный характер, поскольку планы или стремления агентов действия вступают в конфликт с совокупностью неучтенных факторов. Кажется, что и здесь на пути к нарративизации реальности возникает ряд парадоксов. Один из них состоит в кажущейся неустранимости темпорального фактора и роли случайности. Ведь, как возникновение последовательности, т. е. ряда событий, а не одного, так и ее своеобразие, возникают в результате специфического эффекта задержки, замедления. Задержка рождается, например, столкновением планов главного действующего лица с непредвиденными обстоятельствами. П. Рикер называет этот эффект "стратегией затягивания" [3.285]. Пошел в кино, но не ожидал, что пойдет дождь или что на дороге будет авария, поэтому пришлось ловить такси, чтобы вовремя доехать. Затягивание или промедление порождает альтернативы, бифуркации, новые столкновения, разветвления, которые создают поле сюрпризов, неожиданностей. Непредвиденный результат поиска, напряжение между требованием завершенности и открытости конца, маятник успехов и неудач формируют атмосферу поиска и, как следствие, образуют некоторую событийную цепь.

На этом уровне опыт выходит за рамки простого действия (бросания мяча, перехода дороги и т. д.) и приобретает комплексный характер. Последнее означает, что создание целого требует применения воспоминаний, намерений, которые сами по себе являются отдельными целостностями, но в свою очередь составляют части расширенного опыта (обучение в вузе, участие в политическом движении и т. д.). Carr недаром указывает, что термины "воспоминание", "ожидание", "планирование" наиболее уместны, когда речь идет о расширенном и усложенном действии [2.55-56]. Кроме того, следует отметить, что наш социальный опыт уже выстроен с учетом возможных столкновений с потенциальными или актуальными препятствиями. Недаром нарративная экспликация комплексных социальных действий, особенно в их движении от приватного к публичному, представляла бы собой достаточно длинные повествования и предполагала бы использование соответствующих меток типа "сначала", "потом", "поэтому", "затем" и т. д. А воспоминания приобретали бы структуру опыта в буквальном смысле: опыта как учета результатов столкновения с препятствиями и именно в таком виде включения его в структуру нарративов.

Понятно, что построение такого нарратива предполагает введение процедуры "осюжечивания", если использовать термин H. White, усложнение структуры самого сюжета за счет введения фигур рассказчика или нарратора, действующих лиц и слушателей, а также расширение круга точек зрения на сюжет, а именно позиций автора и читателя. Здесь в наиболее яркой форме видно, как и какие результаты может иметь распространение концептов, разработанных в нарратологии, на новое пространство. Так, стало общим местом напоминание о необходимости не смешивать реального автора с нарратором, как и читателя со слушателем нарратора [4.9]. Введение и актуализацию нарратора или многих нарраторов в современной литературе справедливо можно рассматривать как компонент авторской стратегии.

Понятно, что функцию нарратора в социальной плоскости выполняет идеолог или мифолог, исследователь-социолог или журналист. Темпоральное и пространственное расширение социальных действий или сфер действия социальных институтов с неизбежностью предполагает дополненность их функционирования повествованиями в буквальном смысле слова. Проговаривание, напоминание, актуализация, убеждение становятся неотъемлемыми составными частями эффективного функционирования социума. Более того, сама технология производства социальности начинает строиться так, чтобы отвести нарратору определенное место. В этом смысле мы тоже имеем дело со своеобразной авторской стратегией конституирования социума.

Но принципиальный момент, как подчеркивает Carr, состоит в том, что сам принцип организации должен быть отделен от позиций персонажей, рассказчика и т. д. [2.59]. Нарративность как раз в том и состоит, что истории не рассказывают, а проживают. Даже в результате несовпадения желаемого и действительного действия не становятся простой последовательностью событий. Это противоречило бы самому концепту социальности, который предполагает структурированность, организованность и понятность осуществляемого теми, кто находится внутри традиции. При этом действующие лица могут осуществлять не свои планы, не размышлять над тем, что они делают, не застать начала и конца действия. Принцип организации задается социальностью как таковой и лишь модифицируется степенью его осознанности, согласия или несогласия с общепринятыми идеалами и т. д. Простой последовательностью события окажутся лишь для наблюдателя, чуждого данной культуре и непонимающего происходящего, либо для того, кто вырвал их из контекста, т. е. не дождался окончания.

Поэтому рассказчики не являются первичными творцами порядка в противовес изначальному хаосу жизни. Они также не являются полновластными и произвольными манипуляторами сознанием слушателей. Это всего лишь нарраторы. Ведь они сами находятся в контексте осуществления той или иной социальной программы, которая, в свою очередь, выстроена с учетом особенностей той аудитории, к которой она обращена. Тем самым "реальное различие между "искусством" и "жизнью" состоит не в противопоставлении организации хаосу, а в отсутствии в жизни такой точки зрения, которая трансформировала бы события в историю рассказом о них" [2.59].

Что же мы открываем введением столь сильной метафоры? Чего мы хотим добиться, когда говорим, что жизнь нарративна? Ведь очевидно, что нарративность социума не лежит на поверхности. И люди очень часто говорят о себе лишь так: "Мы- рабочие, мы - потребители". Отнюдь не всегда их голос звучит так: "Мы – те, кто произошли и действуем для достижения такой-то и такой-то цели". Да и когда имеет смысл открывать темпоральную перспективу нашей жизни? Можно вслед за Хайдеггером и Гадамером говорить о необходимости решимости и честного взгляда на логику социального существования. Более того, из экзистенциальной и этической плоскости этот призыв можно перевести в плоскость эпистемологическую. Речь идет о формировании нового языка самоописания, языка, который заставлял бы нас мыслить не только категориями закона и структуры, но категориями процесса и ситуации. Поэтому нам требовалась бы проработка логики ситуации. Возможно, что в конечном счете мы бы увидели социальный мир другими глазами. Он предстал бы не монотонной повторяемостью социальных однообразий, лишь переодеваемых историей в разные одежды, а движением от одной ситуации к другой.

Однако возможно вычленить еще одну функцию нарративизации. Ведь нарративность социума, как мы видим, открывается в акте разоблачения, для которого философская традиция ввела столь сильные слова, как "деструкция" и "деконструкция". Недаром, многие исследователи нарратива отмечают еще одно важное свойство нарратора: " Адресаты обычно доверяют своим нарраторам. В старании и будучи облеченным правами на длительный вербальный вклад нарраторы утверждают свой авторитет рассказчика, присваивают роль знающего, затейника или продюсера по отношению к принятой адресатом роли ученика или покупателя. Рассказывать значит сделать ставку на захват власти" [5.3].

Да и наш повседневный опыт говорит нам о том, что весьма часто повторяемые заклинания о происхождении и целях современности не всегда врезаются в память. Это и понятно. Тот, кто действует, находится в ситуации понятности смысла действия и не всегда нуждается в напоминании о нарративной структуре, внутри которой он действует. Это значит, что нарративизация открывается в первую очередь как практика деконструктивная. Следует обнаружить не просто след присутствия темпоральности на безмятежной поверхности протяженной жизни. Следует открыть символический характер нарратива, а именно его текстуальную природу и, прежде всего, обусловленность интересом. Собственно говоря, только в этой ситуации мы находим заинтересованных авторов, спекулирующих на нашей любви к повествовательности. Да и осознаем, что не мы – читатели этих историй. Кстати, именно социальная реальность может конструироваться нарративно наиболее эффективно.

Кажется, что финал противоречит тому, с чего начался анализ нарративной природы социальной реальности. Однако деконструкция не отменяет исходного тезиса. Она лишь вскрывает глубинные уровни культурной стратегии, складывающиеся из производства, разрушения, воссоздания и переписывания первичных повествований. Поэтому дело может состоять лишь в реконфигурации отдельных нарративов при сохранении нарративного контекста в целом.

А вот только тогда и только теперь правомерно говорить об оправданности превращения эпистемологии в технологию. Ведь именно создание чарующих, возбуждающих, волнующих повествований может создать заинтересованность в том или ином типе социальной жизни. Вернее ожидаемый эффект будет достигнут, когда социум будет создаваться по образу и подобию интересной истории. Значит и семиотическая манифестация новых социальных институтов и культурных ценностей требует продуманной нарративистской стратегии.

Литература

1. Prince G. Narratology: the form and functioning of narrative. Mouton Pablishers. Berlin-New York-Amsterdam. 1982. 185 p.

2. Carr D. Time, Narrative and History. Indiana University Press. Bloomington/ Indianopolis. 1991. 189 p.

3. Ricoeur P. Hermeneutics and the human sciences. Cambridge university press. 1995. 314 p.

4. Prince G. A dictionary of narratology. Scholar Press. 1988. 107 p.

5. Toolan M. J. Narrative. A Critical Linguistic Introduction. Routledge. London and New York. 1988. 280 p.