Сокровища непобедимой Армады (стр. 18 )

Я пометил у себя в блокноте: «Хоть эти 55.000 потрачены с толком». Если бы эти деньги исчезли до того, как были потрачены на хлеб, вино и бинты для раненых, я не стал бы их искать. Ведь это все равно что красть у умирающих…

Де Лейва не подавал о себе вестей, поэтому дела принял дон Гарсиа де Вильехо. 30 сентября он писал: «Герцог отбыл сегодня, сказав, что не может дать мне никаких указаний, и я вынужден поэтому изложить собственное мнение». Оно было предельно кратким: «Армада перестала существовать».

А герцог, получив королевское разрешение, приказал отнести себя в карету, задернул кожаные занавеси и двинулся на юг, сопровождаемый «дюжиной мулов, груженных серебряной посудой и дукатами». Молва твердила, что незадолго до отъезда он отказался помочь больным севильским идальго, один из которых потерял руку. Это при том, что ему причиталось 20.000 дукатов, пожалованных «за службу» королем, плюс 7000 жалованья и 6000 дукатов, одолженных ранее сантандерскому лазарету. По крайней мере эти суммы герцог потребовал от королевского казначея.

По всему пути следования командующего осыпали бранью и оскорблениями, люди плевали в его карету, а мальчишки швыряли камни.

Учитывая болезнь, Медину-Сидонию освободили от необходимости являться ко двору и докладывать обо всем королю. Он по-прежнему сохранял звание генерал-капитана Моря-Океана, получая жалованье, носил знаки высших отличий. Подобная милость поразила всю Испанию. Самые рьяные твердили: «Герцог погубил честь и достоинство страны, опозорил трусостью и постоянной боязнью смерти свое имя и свой дом». Более сдержанные говорили: «В прежние времена испанские полководцы возвращались либо с победой, либо в гробу». Всплывали самые немыслимые резоны: «Герцогиня — побочная дочь короля… Нет, что вы, она любовница короля, поэтому он послал мужа в дальний поход» и т. п.

Армия потеряла девять тысяч человек убитыми, погибло 60 кораблей. 1400 миллионов реалов пошло прахом. Вся Испания погрузилась в траур (король особым эдиктом вынужден был ограничить время траура тридцатью днями и служить молебен только по ближайшим родственникам). Требовался виновник. Козел отпущения.

Такой человек был, причем он вызывал всеобщую ненависть. Вы догадались, что речь шла о Диего Флоресе. Как только из Мадрида прибыла замена, Диего Флореса под охраной шести аркебузиров препроводили в Бургосскую крепость, где заточили в темницу на пятнадцать месяцев.

Велеречивые историки, в особенности испанские, приписывают королю множество вдохновенных высказывании, якобы произнесенных им в тот миг, когда он узнал горькую правду. В действительности же Филипп не произнес ни слова, а заперся в покоях со своим исповедником.

Говорили, что он «так и не обрел утешения», что он «перестал показываться с тех пор на людях… беседовал вслух сам с собой», видели, как он «наталкивается на дверные косяки».

В подспудную тайну его души не проник никто. Но ее фасад приоткрылся в письме, которое он отправил 13 октября:

«Преподобному архиепископу нашего совета. Ведомо, сколь непредсказуемы бывают морские предприятия, и судьба нашей Армады тому порукой… Надлежит вознести хвалу господу за его милосердие, ибо имелись все основания опасаться, что участь Армады окажется более тяжкой. Счастливый ее удел я отношу на счет ваших богослужений, каковые можно уже прекратить».

Наиболее правдоподобно звучат следующие слова, приписываемые королю: «Благодарение богу, я могу в любое время снарядить столь же мощный флот». В 1596 году это было сделано: армада вторжения из 65 боевых кораблей и такого же количества транспортных судов приготовилась выйти из Кадиса. Английская эскадра, предводительствуемая сэром Говардом Эффингемским, неожиданно ворвалась в порт, потопила несколько кораблей и вынудила испанцев сжечь 32 своих корабля, чтобы они не достались англичанам. Затем граф Эссекс высадил отряд, который хладнокровно и методично разграбил город — «англичане унесли с собой даже церковные колокола и молитвенные стулья». Добыча оценивалась в двадцать миллионов дукатов, часть которой, причем изрядная, причиталась королеве.

Медина-Сидония по-прежнему оставался генерал-капитаном Моря-Океана и Андалузского побережья. Именно он должен был принять меры для отражения нападения. Герцог затребовал подкрепления из Севильи. Когда оно прибыло, он выждал еще немного и двинулся к Кадису.

Город являл собой сплошное пепелище. Англичане целые сутки предавали его огню и мечу, после чего удалились, никем не потревоженные. Герцог отправил королю реляцию: «Ни флота, ни Армады, ни Кадиса».

Жители города, которых уже не первый раз разоряли и убивали при полном бездействии высокородного «защитника», изливали ярость на герцога. Сервантес высмеял его в знаменитом сонете.

Ответом короля было: «Меня уведомили о трудностях, встреченных вами при отражении неприятельского нападения. Воздаю вам должное за усердие…» Действительно, награда не заставила себя ждать: в 1596 году Медина-Сидония был назначен государственным советником по военным делам.

В октябре следующего года новый флот вторжения вышел из Лиссабона. На завоевание Англии, разумеется. Мартин де Падильяс имел под началом 128 хорошо вооруженных кораблей, набитых солдатами. От немногих уцелевших, сумевших вернуться в порты Северной Испании, стало известно, что больше половины судов погибло в море во время жестокой бури.

Год спустя (1598) Филипп умер. В мавзолей Эскориала его несли в гробу, вырезанном из киля одного из галионов. Мавзолей он построил сам — для себя и будущих королей Испании. Король унес в могилу тайну необъяснимых милостей, которые он расточал герцогу, несмотря на все его провалы…

Возвращение победителей

«Англия избавилась от угрозы разорения и поругания. По сему славному случаю в четырнадцатый день октября месяца королева Елизавета устроила в Лондоне торжество. По примеру римлян она проехала в триумфальной колеснице от своего дворца до главной церкви города, собора св. Павла, куда поместили флаги, знамена и вымпелы, взятые у побежденных испанцев. Она ехала под крики ликующей толпы горожан, выстроившихся по обе стороны улицы со штандартами своих господ. Высшие офицеры короны сопровождали ее величество, а следом шли придворные и прочие знатные вельможи. В соборе королева публично воздала хвалу господу и повелела, чтобы в знак победы по всему королевству был объявлен пост в девятнадцатый день того же месяца».

Едва отшумели торжества, в Лондон пришло письмо от адмирала Говарда с донесением о состоянии моряков победоносного флота: «Большинство экипажей страдает от хворей и недугов, по нескольку человек умирает каждые сутки… Люди, пришедшие на корабль, заболевают на второй день и умирают на третий… Некому выбирать якоря».

Тиф, цингу, фурункулез, заражение крови, чесотку, вшивость, дизентерию — все эти напасти офицеры относили за счет «дурного пива». Пиво действительно прокисло.

Но условия жизни на кораблях королевского флота нельзя было назвать комфортабельными: «Не было ни капли воды для омовения лица; спать приходилось в той же одежде, так что она истлевала на теле. Мясо и овощи портились в три дня. Пищу готовили в котлах, кои промывались забортной водой. Мыло было неведомо. Трюмы очищали дымом и уксусом только в конце кампании. Больные лежали на соломе».

18 сентября Елизавета получила донесение от Дрейка: «Мы оставили испанскую Армаду столь далеко на севере, что она не сможет добраться ни до Шотландии, ни до Англии… Жестокая буря должна была причинить им немалый ущерб».

Незамедлительно последовал ответ повелительницы: «Приказываю уволить всех, отказаться от зафрахтованных судов и в кратчайший срок представить расходные книги со всеми ведомостями и расписками». Члены Совета не без труда убедили королеву, что опасность еще не миновала. Как писал Говард, Армада вполне могла оправиться в Норвегии, Дании, на Оркнейских островах и вернуться к месту встречи с Пармой. Изыскивая компромисс, лорд-казначей напомнил, что «можно сэкономить на жаловании убитых в бою или находящихся в лазарете и из этих денег платить оставшимся…». Но Джон Хоукинс, один из храбрейших капитанов, твердо ответил: «По всем законам и по справедливости жалованье погибших принадлежит их вдовам и детям».

Едва пришло известие, что Армада миновала Оркнейские острова, королева не пожелала ждать ни часа доле. Началась демобилизация флота. В Маргите, Дувре, Харидже и Рочестере оборванные, исхудавшие матросы просили милостыню на улице. Они спали прямо на мостовой или (после энергичного вмешательства Говарда) на нарах в бараках и портовых складах. «Сердце разрывается от печали при виде того, как бедствуют люди, столь храбро послужившие отечеству» (Говард ).

Матросы не могли вернуться домой без жалованья, а у королевы не было денег расплатиться с ними… Адмирал флота роздал им все до последнего фартинга и даже заложил серебряную посуду из собственного дома. Нарушив все строгие приказы, он взял 3000 пистолей из казны Педро де Вальдеса, захваченной Дрейком. В письме лорд-казначею он восклицал: «Клянусь Иисусом, я отплачу своим морякам или же исчезну из этого мира!»

Казначей хладнокровно предложил адмиралу продать свое имение, чтобы вернуть взятое. Говард Эффингемский так и поступил. Заплатила ли ему полагающееся жалованье королева, осталось неведомым…

«Но где же де Лейва?»

Половина Армады сгинула безвозвратно, но что еще хуже — не вернулся Алонсо де Лейва со всеми отпрысками благороднейших фамилий Испании. В каждом замке ждали супруга, сына или племянника. Посыльные до рези в глазах вглядывались в пустой горизонт во всех портах Галисии, Астурии и Бискайи. К любому входившему судну кидались с вопросом: «Дон Алонсо? Где дон Алонсо?» Все отвечали, что потеряли из виду «Рату» после адского шторма, который длился сутки кряду.

То была памятная буря, разразившаяся 18 сентября и принесшая разрушения даже в глубине Ирландии. «Дул сильнейший ветер, коего мы не помнили уже давным-давно» (письмо Эдуарда Уайта ).

Филипп пребывал в неведении, пока в Эскориал не доставили копию британского «Уведомления о потерях и несчастьях, приключившихся с испанским флотом у западного побережья Ирландии ». На двенадцати страницах формата ин-кварто содержалось одно-единственное упоминание: взятый в плен матрос с «Сан-Хуана» Эммануель Фремозо показал на допросе: «На большой каракке плыл богатый и знатный итальянский принц, который угощал герцога и грандов на золотой посуде среди роскошной мебели. Каракка называется „Рата“. Пленный не знает, куда двинулась сия каракка дальше».