ИНТЕГРАЛЬНЫЕ УРОКИ СОВЕТСКОГО СОЦИАЛИЗМА:
БЕЗ НОСТАЛЬГИИ И ЭЙФОРИИ
,
доктор философии и культурологии,
главный научный сотрудник НАН Беларуси
«Распад связи времен» - шекспировский диагноз амнезии народов, и его российский аналог – Смутное время. В начале ХХI столетия страна многотрудно выходит из очередного витка. В такие лихолетья на Руси прежние идеалы быстротечно становятся идолами, а заемные идолы – идеалами. И в последней Смуте смена была очевидна. А вехи? Каковы новые смысложизненные ориентиры? Наша ментальность такова, что мы просто обожаем вместе с грязной водой выплескивать из ванны и ребенка. Снова «в полный рост» встает вопрос: «От какого наследия мы отказываемся?». Отрекаемся ли мы от грандиозного по масштабам и глубине процесса социализации, который был «сердцевиной» советской реальности, и, при всем ее несовершенстве, стал императивным в современном мире?
Поискам ответа на этот вопрос посвящена обширная литература. В этом тексте он ограничен кратким компаративным анализом уроков реального социализма для Европы, которая ныне в идеале также ставит своей задачей социализацию общественного устройства.
1. Советский социализм как идеал-гуманистический проект
Исходный вопрос: был ли советский социализм утопией радикальной социальной инженерии [1] или необходимым звеном естественно-исторического процесса трансформации России в ХХ столетии, сознательно направляемого ее культурполитическим авангардом?
П. Чаадаев впервые писал о явленном Россией «негативном уроке», склонной ставить над собой опыты, от которых благоразумнее было бы воздержаться [2]. Ф. Ницше, по его словам, хорошо знакомый со всеми идеями, которые витали между Петербургом и Москвой, в переписке с Бисмарком развивал идею о том, что социализм, к которому он относился неоднозначно, может быть апробирован в какой-нибудь стране в назидание всей Европе. «Земля, - писал он, - достаточно велика, и человек все еще не достаточно исчерпан, чтобы такого рода практическое поучение и demonstratio ad absurdum представлялось мне нежелательным…Как бы то ни было, но даже в качестве беспокойного крота под почвою погрязшего в своей глупости общества социализм может представить нечто полезное и целительное» [3]. Канцлер отреагировал откровенно и адресно: «Интересная идея. Можно было бы попробовать на какой-нибудь стране, какую не жалко. Например, на России».
Интересно, что спустя всего десятилетие после того, как советский социализм «канул», его недавние адепты поспешили, образно говоря, обвинить изобретателей паровоза в гибели Анны Карениной. Характерен в этой связи вопрос, заданный главным редактором журнала «Свободная мысль» В. Иноземцевым ведущим западным экспертам: «Является ли распад СССР поражением коммунизма или коллапсом примитивной формы индустриальной системы, окруженной постиндустриальной цивилизацией? (курсив мой – И.Л.)» [4], или исторического инфанта, так и не сподобившегося стать мужем?
Такая аксиоматика вдвойне неверна [5], ибо в ней оценка коммунизма, как «примитивного», заведомо дается с позиций такого более зрелого состояния, как мифологемная «постиндустриальная цивилизация» [6]. В этом не было бы греха (по Марксу, «анатомия человека – ключ к анатомии обезьяны»), если бы не очевидное противоречие с его другой методологически безупречной максимой: «Объективное определение, данное природой самого предмета» [7]. С этих позиций СССР был не «обезьяной», а просто другим человеком, и именно его «анатомия» - ключ к постижению наступившего финала. Разумеется, советский «человек» также не был Робинзоном, и компаративный анализ его взаимодействия с другим «человеком» – Западом необходим и значим. Но оценивать наш феномен только с его позиций – значит исповедывать западоцентризм как исторически уже «снятую», хотя и идеологически живучую, формулу линейного видения структуры и динамики социума.
Есть смысл в том, чтобы поставить вопрос об отечественном наследии в более широком – философско-историческом – контексте. Для этого требуются не столько вызванные понятной горечью исторического поражения ярлыки, сколько принципиальные оценки объективного состояния советской реальности в ее истоках, сути и динамике.
Социализм в России как общественный строй, по выразительным словам Ф. Достоевского, «это со всемирно-человеческого языка будет перевод-с...! С языка всемирно-человеческой социальной республики и гармонии» [8]. В более современных терминах, это был «перевод» в практическое русло объективно назревшей в условиях тотального кризиса Модерна, солидарно трактуемого европейскими мыслителями (Бек, Лейпхард, Хабермас) как «неоконченного проекта», практико-гуманистической идеи социального освобождения человека труда. Даже известный американский социолог В. Быховский писал, что «марксизм-ленинизм – не оружие против Западной цивилизации…это оружие против антидемократической империалистической реакции, которая действует как ужасная трещина в развитии Европейской и мировой цивилизаций. Советский народ бережно относится к каждому прогрессивному шагу в истории британской, французской и любой другой национальной культуры» [9].
Технологическое измерение советского строя - это не «примитивная форма», а один из модусов индустриального общества. В такой оптике даже отец «постиндустриализма» Д. Белл в предисловии к русскому изданию своей книги пишет, что «по оси общественных отношений Соединенные Штаты и Советский Союз можно противопоставить друг другу как капиталистическое общество и общество государственно-коллективистское,…по технологической оси (они) рассматриваются как промышленно развитые общества» [10].
Советский строй был одной из модальностей индустриального общества, но флюс односторонности в его оценке заключается в том, что это был итог модернизации только «догоняющего» типа. В этом смысле не бесспорно суждение М. Фуко о том, что большевики были всего лишь «антизападными западниками», партией «реализации западных идей на незападной почве».
Прорыв России к социализму был далеко не западным экспериментом на российской почве, а в целом автохтонным типом его строительства и модернизации. Еще промарксистски настроенный Н. Бердяев в 1907 г. предсказывал, что если в России будет революция, то в ней неизбежно победят большевики. Но и став «ренегатом», он в 1937 г. писал: «Большевизм оказался…наиболее реалистическим…, наиболее верным некоторым исконным традициям, и русским исканиям универсальной социальной правды, понятой максималистически, и русским методам управления и властвования насилием…Коммунизм оказался неотвратимой судьбой России, внутренним моментом в судьбе русского народа» [11].
Октябрь 1917 г. вошел в историю как Великий, потому что он был закономерным исходом их тех внутренних и внешних противоречий, о которых писал В. Ленин, исходом, наделенным универсальным смыслом. А. Блок представил Октябрь как продолжение христианской традиции: «В белом венчике из роз впереди Иисус Христос». М. Лившиц в работе «Нравственное значение Октябрьской революции» писал, что она, в отличие от буржуазных революций, имплицитно по-христиански ориентировалась на преодоление духа «войны всех против всех», против «духа дьявола in persone» [12]. – «соль» советской практики – в беседе с министром культуры Эррио, возразил ему, видящему в его воспитательном учреждении некий «эксперимент», и парировал: «Какой же эксперимент? Там были живые дети. И рисковать мы можем, но эксперименты производить - едва ли» [13].
Отсюда - резкий взлет интереса к России под влиянием Октября и Коминтерна, их «глобальной альтернативы» буржуазному миропорядку, дружные симпатии европейской социал-демократии и западной интеллигенции к советской России как нового lux oriente. Как всякая великая идея, она порождала своих мучеников. Незабываем подвиг супругов Этель и Юлиус Розенбергов. В 1953 г. они были казнены на электрическом стуле по обвинению в шпионаже. Никто и ничто не могло помочь: ни 26 аппеляций адвокатов, ни всемирная кампания за отмену смертного приговора, ни личные просьбы к президенту Трумэну от Шарля де Голля, Томаса Манна, Альберта Эйнштейна и других авторитетов. Они могли спастись, признав свою вину даже в последний момент. Для этого в камеру, где они ожидали казни, был принесен телефон – прямая линия связи с Минюстом. Юлиус посмотрел на аппарат: «Человеческое достоинство не продается». Так они продемонстрировали веру в то, что Страна Советов являет собой веру и надежду всего человечества.
Эти предпосылки, «удесятеряя силы» (Ленин), пассионарную энергию первопроходцев, обусловили впечатляющие и системные результаты. Верно говорят, что о людях и партиях судят не по тому, что они не сделали, а по тому, что ими сделано в сравнении со вчерашним днем. И не случайно, когда на апрельской (1917) конференции встал вопрос об ответственности партий за судьбу страны, только Ленин отчеканил: «Есть такая партия!». Большевики приняли ответственность за страну перед лицом национальной катастрофы.
И все же известные внешние (цивилизационные) параметры грозящей катастрофы были не главными. Главное, подчеркивал Ленин, что стояло на пути: «кроме закона, есть еще культурный уровень, который никакому закону не подчинишь». «При нашей некультурности мы не можем решить лобовой атакой гибель капитализма» [14].
Культурный архетип традиционного строя с его ориентацией на выживание, а не развитие, неудержимо влек «простого» человека к тому, что он бессознательно тяготел к новому изданию общинного устройства жизни, воспринял революцию буквально как индульгенцию на обустройство в коммуне «здесь и сейчас». Возрождение этого архетипа блистательно воспроизведено в платоновском «Чевенгуре». «Теперь жди любого блага, - объяснял коммунар Чепурный. – Тут тебе и звезды полетят к нам, и товарищи оттуда спустятся, и птицы могут заговорить, как оживевшие дети, - коммунизм дело не шуточное, он же светопреставление». Светопреставление, или чудо – ключевое слово, символ коммунистической веры. Если он принят, остальное – следствия. На вопрос: «Что же делать в Чевенгуре?» – Чепурный отвечал: «Ничего, у нас нет нужды и занятий – будешь себе внутренне жить! У нас в Чевенгуре хорошо – мы мобилизовали солнце на вечную работу». В согласии с таким естественным ходом вещей - «за нами Ленин стоит» [15].
Ментальность ожидания чуда, воплощенного в Вожде, привела к возрождению политического архетипа Русской власти (Пивоваров, Фурсов). М. Пришвин писал, что некий «старик рассказывал о беседе крестьян с ворожеей в 1918 году. – Чем это кончится? - Престолом, - прочитали мы. – Так, стало быть, царя хотят. – Ну, царя не царя, а президента. – А как же с престолом-то? – Что же, а разве у президента не будет престола?» [16]. И почти буквально – беседа З. Гиппиус с матросами и солдатами в 1918 г., накануне созыва Учредительного собрания: «Матрос: А мы уже царя хотим. – Да вы за какой список голосовали? – За четвёртый (большевицкий). – Так как же…? – А так. Ненадолго всё это» [17]. Как, имея дело с такой ментальностью, мобилизовать общество на исторический прорыв от выживания к развитию?
В управлении большевиками страной следует ясно различать три далеко не однозначные «вещи» - историческую заслугу, беду и вину.
Неоспоримое достоинство большевиков прежде всего в том, что под их руководством были достигнуты крупномасштабные и кардинальные сдвиги в сфере реальной социализации общества и государства. Достаточно заметить, что, по данным Института прогнозирования РАН, такой обобщающий показатель, как качество жизни (его составные – национальный доход, его доля на военные нужды, численность населения, доля расходов на питание в бюджете семьи, коэффициент смертности, средняя продолжительность жизни), в СССР 60-х г.г. был однопорядковым с показателями ведущих государств Запада и Японии. Это – интегральный показатель не примитивного, а среднеразвитого индустриального общества. Такая оценка подтверждается Лондонским Международным центром стратегических исследований. Согласно его данным, душевой показатель ВВП стран Западной (без Восточной) Европы лишь в 1,75 раза превышал аналогичный показатель в СССР [18].
Советское социальное устройство - невысокий уровень жизни, но умеренная стратификация (разница доходов в 6-7 раз) и надежная защищенность от безработицы. Это не только добро, но и зло - недостаточный стимул конкурентоспособности. Но неспоримо шло формирование - поверх этнонациональных барьеров – действительно новой исторической общности людей - советского народа.
Стали хрестоматийными триумфы советского гения в научно-технической области. После первого искусственного спутника и полета Ю. Гагарина начальник Национального управления США по аэронавтике и космическому пространству Дж. Уэбб писал: «Мы находимся, нравится нам или нет, в разгаре решающего и тотального соперничества с СССР. Величайшая проблема нашего времени заключается в том, могут ли США в рамках существующих экономических, социальных и политических институтов организовать разработку и использование передовой техники столь же эффективно, как это в состоянии сделать СССР» [19]. Один американский сенатор заявил, что мир не только охотно и легко усвоил слово sputnik, но скоро вообще будет говорить на русском языке.
Кто же был надеждой и опорой этого феноменального прорыва? Бывший питерский педагог, американский профессор В. Сойфер писал: «Со второй половины прошлого века Россия благодаря развитию общей культуры система среднего образования превосходила по своим показателям европейскую и американскую системы» [20]. Редактор американского журнала «Лук», годами работавший в СССР, признал, что «сегодня он производит впечатление, пожалуй, наиболее образованной страны в мире. Там возникает совершенно новый тип человека: высокоцивилизованный человек, помешанный на культуре и образовании» [21]. Именно такой человек, ныне маркированный «совком», творил мощь, престиж и достоинство великой державы.
Историческая беда большевиков, что в России - стране бинарной культуры с ее «бездной над нами и бездной под нами» (Достоевский), не удалось избежать по-якобински высокой цены социальной конфронтации. Она, по М. Цветаевой, не сводилась к «бело-красной» борьбе: «Все рядком лежат - // Не развесть межой. // Поглядеть: солдат. // Где свой, где чужой? // Белый был – красным стал: // Кровь обагрила. // Красным был – белый стал: // Смерть побелила» [22]. Тем более - не было выбора в противостоянии страны Советов враждебному окружению, и И. Сталин был прав: «Мы отстали от передовых стран на 50-100 лет. Мы должны пробежать это расстояние в десять лет. Либо мы сделаем это, либо нас сомнут» [23]. Tertium non datur – третьего не было дано.
Все это – былое. А думы о том, что триумфы большевизма были отягощены исторической виной за ничем не оправданные жертвы тех, кто был или стремился быть с ними, и из исторической памяти не вычеркнуть истребление ленинской гвардии и военной элиты, «философский пароход», безумие «раскулачивания» и преисподней «архипелага» Гулага. Оставивший Чевенгур далеко позади, взыскующий дела и свободы, зрелый советский человек все менее становился самоцелью Системы. Столкнувшись с новым Вызовом - перехода от выживания страны к ее развитию, Ситстема уже помышляла лишь о собственном выживании.
2. Гримасы «рефолюции». Распад/развал советского социализма
В 70-80 г.г. советское общество воспроизводило инерцию т.н. застоя. Его симптомы отчетливо просматриваются по аналогии с солнцем и каплей. «Король-солнце» Л. Брежнев еще царствовал, но уже не правил. Его функция, как объяснил автору известный партийный функционер, сводилась к тому, что, он…«никому не мешает». Это было время, когда правящий класс потаенно и настойчиво конвертировал власть на еще «серую» сверхсобственность, и, явленная «городу и миру», она потрясла их. В это время лишь немногие знали, что над миром восходит чернобыльская звезда Полынь, но академик Н. Легасов знал. Когда он доложил Брежневу, что форсированное строительство атомной станции «чревато», генсек благодушно заметил, что это всего лишь… «большой самовар». Если враг иногда отдыхает, то глупец - никогда. Столкнувшись с Системой, академик решился на суицид.
Свой глубокий внутренний кризис Система все настойчивее пыталась компенсировать путем перенапряжения народных сил, ориентации на имперскую «сверхзадачу». Первый канцлер ФРГ К. Аденауэр передал в мемуарах свои впечатления от поездки в Москву: «Как и прежде, советские руководители, с которыми я встречался, твердо верили, что капитализм обречен на гибель, и что русский коммунизм добьется мирового господства. В таком исходе развития событий советских руководителей нельзя было поколебать никакими аргументами. На протяжении многочасовых бесед Хрущев все снова и снова старался разьяснить мне это. «Вы обречены на гибель, - пытался он внушить мне, - а мы завоюем мир» (Аденауэр 1968, с. 288). Хамский стук хрущевского каблука о трибуну ООН свидетельствовал о серьезности замыслов. А. Сахаров писал о советской «экспансии во всех частях света», о невиданно высокой для мирного времени и опасной сверхмилитаризации советской экономики и ее перенапряжении. Принцип: «Пушки и масло», неподъемный для любой великой державы, был ложным и для СССР.
В конечном счете, распад Системы был обусловлен вызовами принципиально новой исторической эпохи – глубокого, системного кризиса среднеразвитого («фордовского») индустриального общества и властной потребности в переходе к высокоразвитой стадии его развития – в принципе вполне «подъемной» для СССР. Известный историк и знаток Коэн пишет: «...была ли она действительно нереформируемой?...дело здесь...в способности системы к фундаментальному изменению...У нас не осталось больше теоретических или концептуальных оснований утверждать, что советская система была нереформируемой и, значит, ...«обреченной» [24].
Это был еще не исторический тупик, а системный кризис, и исход из него требовал кардинальной переориентации с вещного капитала на человеческий, искусства сопряжения процессов индивидуализации и социализации, коэволюции государства и гражданского общества, широкой автономии личности и вместе с тем – мудрого социально-политического дирижирования.
Этот исторический шанс был упущен. Советский социализм, как один из столпов полуфордовского - полудемидовского индустриализма, стал стремительно, но еще обратимо, утрачивать свои мегамашинные добродетели и обнаруживать критическую неспособность адекватно отвечать на вызовы времени. Однако в 70-80 г.г. наступил застой как системный кризис среднеразвитого («фордовского») индустриального общества. Однако ситуация второго издания т.н. «застоя» в условиях перестроечного «ускорения» угрожала коллапсом. Еще оставалась возможность самокритичной рефлексии и «ускорения», как развития Системы [25]. Этот шанс был упущен в горбачевской «рефолюции».
Как отмечает американский политолог Р. Саква, «Горбачев так и не смог точно определить…, была ли перестройка реформой или бескровной революцией, и в конечном счете, остановился на понятии «революция сверху». Двойственная природа событий 1989 г. заставила выдумать уродливый термин «рефолюция»…появился принципиально новый феномен, который одновременно является и реформой, и революцией, но в то же время ни тем, ни другим. Стирание различий между реформой и революцией отражает…выхолащивание как эволюционной идеологии, так и идеологии революции» [26].
В итоге Птица-тройка «полетела» в дурную бесконечность «ускорения перестройки» - демодернизации, деградации научно-технического потенциала, снижения качества жизни, риторики «общечеловеческих ценностей», конвертирования национальных интересов на «дары данайцев» - Нобелевские премии, девальвации международного влияния и, как суммарный результат, самобичевания и утраты достоинства нации. Это суровая реальность, и если профессия и призвание науки заниматься ею, а не апологетикой, ее следует признать.
Был ли крах СССР его развалом или распадом? Кто больше виноват – варвары или императоры Рима? Известно, что не варвары сокрушили Рим, но они были его могильщиками. История повторяется: впервые - как трагедия, вторично - как фарс. В. Межуев заметил, что империи творят титаны, а разрушают - пигмеи. Они жили, под собою не чуя ни страны, ни мира. Так произошло с разменом интересов великой державы на горбачевские «общечеловеческие ценности», «джентльменские», без каких-либо правовых гарантий, уверения Запада в гарантиях ее полной безопасности, включая непродвижение НАТО далее Одера.
Оказалось, что не только Россия «умеет ждать», как писал Ф. Ницше, но и Запад не лишен великотерпения, и тайное становится явным. В смутное время начала 20-х г.г. прошлого века, когда испытывалась способность молодой советской России к единству и обновлению, Л. Джордж писал: «Будущее Британской империи может зависеть от того, как будет развиваться ситуация в России. Лично я не могу хладнокровно думать о могучей и единой России со 130-миллионным населением» [27].
В конце ХХ в. появилась книга «Как изменился мир» экс-президента Дж. Буша-старшего и его советника Б. Скаукрофта. Их «былое и думы» в связи развалом СССР таковы: «Буш: Я лично считал, что идеальным вариантом было бы рассеивание Советского Союза, когда возникли бы различные государства, но ни одно из них не располагало бы такой ужасной мощью, какая была у Советского Союза. Скаукрофт:...для нас будет лучше, если Советский Союз развалится...Вместе с тем я не считаю, что такой должна быть официальная американская политика. Такая позиция почти гарантировала бы враждебное отношение в долгосрочном плане большинства русских граждан...» [28]. Более откровенным был директор Французского Института в Москве, «левый интеллектуал» М. Хальтер, который в беседе с Ф. Миттераном в 1989 г. заявил: «Если мы хотим помочь Советскому Союзу, его надо колонизовать».
Хороша же их демократия, для которой по идее - «воля народа – высший закон»! Ведь на референдуме, состоявшемся в России и еще в восьми советских республиках в марте 1991 г. и охватившем 93% всего советского населения, 76,4% участников проголосовали за сохранение Союза - всего за 9 месяцев до его роспуска. Но дважды в одну реку войти нельзя. Сегодня, в новой России, речь идет о реанимации не СССР, а того творческого порыва, когда он созидался с человеческим лицом. «Великая ли мы нация, - пишет А. Солженицын, - мы должны доказать не огромностью территории, не числом подопечных народов, - но величием поступков. И глубиною вспашки того, что нам останется за вычетом земель, которые жить с нами не захотят» [29].
3. «Новая» Европа как «свое-другое» российской трансформации
Солженицыным нежелания многих народов «жить с нами» имеет и более широкий геоглобальный смысл, как постепенное отчуждение от СССР, а ныне от России, ряда государств Европы, которые после Второй мировой войны составляли т.н. «социалистический лагерь». «Насильно мил не будешь», и демократические сдвиги в Югославии, события 1956 г. в Венгрии, «Пражская весна» 1968 г., чешские «хартисты-1977», польская «Солидарность» - все эти процессы и события свидетельствовали об утрате СССР былой притягательности и невозможности вернуть ее силой. Ныне дружная мотивация «Прочь от Москвы» привела эти государства в Евросоюз, и уже можно извлечь первые уроки на тему: «Что имеем, не храним, потерявши – плачем».
Нашли ли со-товарищи по былому соцлагерю позитивную альтернативу в лоне Евросоюза? Лидер коммунитаристского направления западной политологии Э. Этциони определяет Евросоюз квазиинтеграцию, и главную причину усматривает «...в ошибочности либеральной модели» [30]. Ее выразительный портрет предстает в статье французского политолога Б. Кассэна «Рождение ». Есть «Европа мифическая и есть Европа реальная», и процесс евростроительства сводится к институциональному оформлению «» и его слиянию с незримой World Company. «Обустраивается Европа…, все более удаляющаяся от «модели», которую она должна была по идее воплощать [31]. Как показало широкое «нет» Евроконституции, она создавалась в первую очередь для Европы корпораций и в последнюю - для человека труда. Нынешний кризис с его массовой безработицей ясно обнаружил, за чей счет пытаются решить острую проблему конкурентоспособности Западной Европы. В любом случае - не путем обновления выверенной традицией европейскости, которая императивно, по угрозой социального взрыва, взыскует социализации.
Даже ультралиберальный британский «Экономист» вопрошает: «Чему служит такая Европа, которая на поверку оказывается копией Соединенных Штатов?» (12.02.2000). Геопрагматика расширения Европы совпадает с американской стратегией укоренения в ней варианта капитализма столетней свежести. В экономическом плане она идентична интересам значительной части властных элит «новой» Европы к «быстрым деньгам». Американский политолог Ф. Закария пишет, что здесь «сложилась откровенно...антидемократическая модель общественного устройства», и управление «отдано в руки горстки крупных бизнесменов, жиреющих лишь за счет поддержания близких отношений с политическими лидерами» [32]. Это не гипербола. Стало скандально известно, что даже в условиях кризиса не только топ-менеджеры ведущих корпораций не отказываются получать бонусы, которые в 300 раз (!) превосходят их зарплату, но и, оказывается, на родине европейского парламентаризма – в британской палате лордов несгибаемые борцы за демократию в России и Ираке, начиная с премьер-министра, полагают, что «все вокруг британское, все вокруг моё».
«Новая» Европа уже прошла «краткий курс» не только реального социализма, но и проходит курс «шоковой терапии» грабительского или вороватого неолиберального капитализма. В докладе экспертов отмечается, что к концу 90-х годов в новых государствах ЦЕ более 100 миллионов человек имели доход меньше 4 долл. в день, тогда как в конце 80-х годов к этой категории относилось лишь 14 млн. человек [33]. В этом ареале 1/5 населения повысила свой жизненный уровень, но почти 1/3 превратилась в «новых бедных». Произошло размывание среднего класса. В Польше, Чехии, Словакии, Венгрии и Словении доходы 10% самых богатых семей превысили соответствующий показатель самых бедных в 4,5-5,5 раз, а в Болгарии - в 10 раз. Безработица в 1989-1999 г.г. возросла с 1,5-2% до 10-14% в г. [34].
Западноевропейский бизнес вынужден, хотя и крайне неохотно, развивать социально ориентированную экономику у себя «дома». Но в Центральной Европе он охотно прибегает к неолиберальным технологиям. Так, в режиме «свободного рынка» польское крестьянство поняло странную цену своей плодородной земли (в 8-10 раз дешевле, чем в странах «старого» ЕС). Здесь говорят: «Вчера нам диктовала Москва, сегодня – Брюссель» и горько шутят, что «скачок в рынок напоминает прыжок в бассейн, в который еще не налили воду». В целом страны ЦВЕ «свои позиции сдали», и она «переживает сейчас новый этап периферизации, даже попав в заветный Европейский Союз» [35].
Результирующая такого прессинга и отката в массовом сознании фокусируется в евроскептицизме. Это устойчивый и многоликий феномен, который обретает разные по форме и интенсивности образы в «старой» и «новой» Европе, в каждой из входящих в них стран. Вступление в ЕС новых государств означает новые проблемы для «старого» ЕС. В докладе Еврокомиссии (2001) отмечалось, что, если провести референдум на тему о том, хотят ли жители стран ЕС, чтобы к ним присоединились сегодня или завтра восточноевропейские народы, то около 60% выскажутся против. Масштабы скептицизма электората в связи с последними выборами в Европарламент тщательно скрываются.
Вектор этих сдвигов во многом определяется уже ментально освоенным опытом десятилетий жизни в пространстве «реально» деформированного, но все же социализма. Не случайно немецкие эксперты утверждают, что имеют дело с «двумя германскими нациями». Характерно, что когда диссидентка Л. Богораз в интервью с участниками и жертвами вторжения армий ОВД в Чехословакию предложила альтернативу: «Либо социализм, либо человеческое лицо», неожиданно выяснилось, что «эксперимент нельзя считать чистым: он был нарушен вмешательством извне. Неизвестно, к чему пришли бы чехи и словаки» [36].
Этот парадокс не столь тривиален, как кажется в Брюсселе. В. Гавел был одним из первых, кто в книге «Сила бессильных» (1978) проницательно заметил, что посткоммунизм – это полустанок, за которым - более достойное социальное устройство. «Сила бессильных» – в поиске иного пути, несовместимого не только с бюрократической диктатурой, но и с «потребительским обществом». Движение со-общества, а не «атомарных» индивидов, за синтез общественных и частных свобод - таков центральноевропейский вариант «третьего пути» – великого компромисса между рыночными отношениями и социальной справедливостью.
Имя этого компромисса - солидаризм. Быший Папа Иоанн Павел II подчеркивал, что «личность в полной мере реализуется лишь в ее отношении к ближнему, к окружающему ее сообществу» [37]. Он неоднократно заявлял, что неолиберальный капитализм не должен служить образцом для стран Восточной Европы. Такую позицию занимают все конфессиональные структуры [38].
Кратко говоря, народы новых государств - членов Евросоюза не приемлют европеизацию любой ценой, точнее - ценой периферизации. Они взыскуют Большой Европы в той мере, в какой она удовлетворяет их потребности не в переделе власти и собственности, а в свободном труде и благополучии, социальном общежитии, не подавляющем личность, достойном месте в семье европейских народов. Такой выбор совпадает со смыслом исторически выработанной европейскости, но отторгает европеизацию как экспансию американизации.
Российский академик В. Гольданский пришел пришел к выводу, что ему «много врали про социализм, но, как выяснилось, всегда говорили правду про капитализм» [39]. В принципе это правда марксизма о человеке и его мире, и в поисках ориентиров исхода из современного кризиса люди труда в Лондоне и Париже выходят на улицы с выразительными транспарантами: «Верните Маркса обратно!».
По гамбургскому счету, «Новая» Европа, как и новая Россия, во многом оказались в одном историческом «классе», и осваивамые ими заново уроки сводятся к следующему:
- современное общество жизнеспособно, если оно «с человеческим лицом», в коренных интересах тех, кто является «человеческим капиталом» - единственным творцом материальное и духовное богатство, живой ткани синтеза социальной свободы и справедливости;
- девальвация культуротворческого потенциала этого капитала угрожает утратой его реальной субъектности и мутацией в объектов и «дубъектов» (А. Платонов) иных, претендующих на господство геоглобальных сил;
- Россия, которая возвращается к советской (по сути, общеевропейской) традиции социализации и не претендует на конструирование неоимперских «лагерей», может и должна возродить общие с «новой» Европой культурно-цивилизационные традиции и вместе с ней сыграть незаменимую роль в строительстве триединой Европы.
Однако новые предпосылки превращения социализма в материальную силу и «овладения массами», видимо, требуют новых «сорока дней пустыни», и русский Достоевский провидел, что это «большая дорога, нечто длинное – длинное, чему не видно конца…В большой дороге заключается идея; а в подорожной какая идея. На большой дороге есть высшая мысль» [40].
[1] Антонян дискурс Советской власти // Культурологические
исследования-2008. СПб.: Астерион, 2008.
[2] Чаадаев и письма. М., 1987. – С. 39-42.
[3] Воля к власти. М., 1994. – С. 99.
[4] Мировая экономика и международные отношения. 1998. №11. – С.7.
[5] См.: Левяш коммунизм: альтернативы, драма духа, трагедия воли // Социс. 1997. №11.
[6] См. предметно: Левяш : проблема адекватности концепта
// Общественные науки и современность. 2001. №3.
[7] Соч. Т. 1. – С. 124.
[8] Достоевский собрание сочинений в 30 т. Т. 10. - Л.: Наука, 1974. – С. 45.
[9] New Nimes. №46. November 1947. - Р. 30.
[10] Грядущее постиндустриальное общество. М.: Academia, 1999. - С.XCIX.
[11] Истоки и смысл русского коммунизма. М., 1990. – С. 93.
[12] Собр. соч. в 3 т. Т.3. М., 1988.
[13] Макаренко гражданина. М., 1988.- С. 276.
[14] ПСС. Т. 38. – С. 170; Т. 44. – С. 168-169.
[15] Чевенгур // Дружба народов. 1988. № 4. – С. 90.
[16] Литературная газета. 14.10.1992.
[17] Мережковский Дм. Больная Россия. М., 1991. – С. 222.
[18] Свободная мысль. 2002. № 2. – С. 41.
[19] Политика США в области науки. М.: Наука, 1971. – С. 16.
[20] Где лучше учат – в США или в России? // Известия. 15.09.1995.
[21] Литературная газета. 1975. № 1.
[22] Стихотворения. Поэмы. Драматические произведения. М., 1990. – С. 84.
[23] Сталин соч. Т.13. – С. 39.
[24] Можно ли реформировать советскую систему // Свободная мысль. 2005. № 1. – С. 136, 141.
11 Левяш ускорения и проблема слома механизма его торможения
// Философские науки. 1989. № 11.
12 Конец эпохи революций // Полис. 1998. №5.- С. 26.
13 Воспоминания (1953-1955). Вып. 2. М., 1968. – С. 288.
[26] Конец эохи революций // Полис. 1998. № 5. – С. 26.
[27] История внешней политики СССР. М., Т.1. – С. 96-97.
[28] Независимая газета-Фигуры и лица. №20. 1998.
[29] Малое собрание сочинений. Т.7. М. – С. 43.
[30] От империи к сообществу. М.: Ладомир, 2004. – С. 252, 253.
[31] Не ожидая построения федерации. «Европа»
(2003) <http://www.monde-diplomatique.fr/ru/2000/06/01europe>
[32] Будущее свободы: нелиберальная демократия в США и за ее пределами. М., 2004. – С.L,LI.
[33] Human Development Report for Europe and CIS. USA. 1999. – P. IV.
[34] Десять лет системной трансформации в странах ВЦЕ и в России: итоги и уроки. Доклад ИМЭПИ
// МЭиМО. 2000. № 5. – С. 6.
[35] Антиглобализм и альтернативная глобализация // Свободная мысль. 2005. № 8. – С. 72.
[36] Вторжение в Чехословакию: 30 лет спустя // Известия. 21.08.1998.
[37] Czlowiek i wspolnota w ujeciu Karola Wojtyly // Zofia. Casopis Filosofov Slovanskych Krajin.
Rzeszow. 3/2003. – Р. 201.
[38] «Служите Богу, а не богатству». Будапешт, 2001.
[39] Независимая газета. 21.02.1998.
[40] Достоевский . собр. соч. в 30 т. Т.10. Л., 1974. С. 491.
