А. КОПТЕЛОВ
ПЕСНИ ГОРЯЧЕГО СЕРДЦА
Кряжистый старик неподвижно сидел на кровати. Его скуластое лицо обрамляла реденькая бородка, веки были тяжело сомкнуты.
Через открытую форточку в комнату вливался свежий воздух. Пахло цветами рябины. Старику рассказывали: неподалеку от его квартиры, в середине города, есть большой сад, выращенный комсомольцами. Там много тропинок, как в лесу возле деревни. По обе стороны одной тропинки стоят кусты рябины, за ними вздымаются елки и пихты. Жаль, что там нет кедра. Если бы кедр рос в городе, утренний ветерок принес бы в комнату аромат его хвои.
Домом владела тишина, словно в нем не было ни души. Что-то очень долго спят его родные. Неужели все еще не окончилась ночь? В лесу птицы сказали бы ему о начале рассвета, а здесь... Жди, старик, пока не проснется радио.
На соседнем дворе запел горластый петух. Но разве это пение? Изо всех сил надрывает дребезжащий голос. А кому нужен такой крик? То ли дело—кукушка! Разговаривает нежно, задумчиво, ласково. Не зря в сказке говорится, что это — девушка, превратившаяся в птицу. Всегда что-то рассказывает о жизни. Понять ее невозможно, но приятные звуки лесной певунья западают глубоко в душу. Без кукушки и весна не лучше осени.
Наконец-то заговорило радио. На родном языке старику сказали:
— Доброе утро!
Хорошо! Вот-вот донесутся из столицы знакомые голоса. Мужчина и женщина будут наперебой пересказывать ему все, что случилось на земле. Новости со всего света! Об этом даже в сказках богатыри не смели думать. Вот какой хорошей стала жизнь!
Но почему бы этим людям, которые разговаривают по радио, не поймать в лесу кукушку да не принести бы в свою комнату? Пусть бы она по радио куковала для всех.
В комнату вошла внучка, спросила:
— Как спал, дедушка?
— Совсем не спал, — ответил старик. — Потерял я сон...
— Я тебе подам топшур. Сыграй что-нибудь любимое, спой про богатырей. Я давно не слышала...
— Нет. И петь не могу. Будто голоса лишился... Ты сходи-ка к председателю. Поговорить с ним надо. Скажи: «Старик просит...»
После завтрака внучка отправилась в облисполком. Там рассказала, что вот уже несколько ночей старик совсем не спит. А днем не берет в руки топшур и не поет про своих любимых богатырей...
В обеденный перерыв председатель облисполкома навестил старика, спросил о здоровье, пообещал прислать врача.
— Не нужен мне врач, — возразил старик. — Мне бы кукушку послушать. Весна-то бывает один раз в году... А у меня весен впереди уже немного...
Председатель облисполкома прислал машину. Старика отвезли за город и, расстелив ковер, усадили на опушке березовой рощи. Он замер.
Чуть слышно шелестела молодая листва деревьев. Где-то в долине, наверно, в зарослях возле реки, пересвистывались пташки. Но кукушка не подавала голоса. Загрустила она, что ли?..
А время идет. Чего доброго, шофер скажет: «Пора домой...» Ничего и не услышишь. Так и весна промелькнет...
Но вот откуда-то издалека донеслось первое: «Ку-ку». Казалось, птица спросила своих подружек: «Где вы? Почему умолкли?» И тут же на ее зов откликнулись пернатые певуньи где-то в глубине рощи: «Ку-ку, ку-ку».
Старик улыбнулся, будто он увидел солнышко. Миром завладела весна. Кукушки разговаривали о молодости, о счастье.
И старику вспомнилось утро своей большой жизни. Вспомнилось и то, что отец и мать много раз рассказывали своим знакомым о его детстве.
***
Был месяц малых морозов — март. Семнадцатый день. В долине Сары-Кокшы в семье охотника Улагаша из племени туба родился мальчик. Отец обрадовался сыну и, взяв ружье, отправился в лес. По дороге напевал:
Черного соболя убью —
Сына в шкурку заверну.
Жирного марала свалю —
Сыну шашлык зажарю.
Это были слова из любимого народного героического сказания, и охотник повторял их без конца.
Той порой в юрте старухи-родственницы смазали тело ребенка конским топленым салом и положили к груди матери.
-Теперь морозов не будет бояться! Вырастет здоровым и сильным, в движениях быстрым, как резвый конь!..
Отец вернулся е тушей косули, и родственницы завернули новорожденного в звериную шкуру.
- Ничего, что она косулья. Пусть и небогато живет, но счастливым будет.
Стали ждать первого гостя.
У коновязи остановился знакомый русский охотник. Улагаш, предупрежденный лаем собаки, вышел встретить приезжего, принял повод его коня.
-Ты приехал в хороший день! — воскликнул отец. — Имя парнишке дашь!
Они вошли в юрту, крытую лиственничной корой. Отец усадил гостя на шкуру кабарги на мужской половине жилья, над костром подогрел араку, которую для этого случая приберег с прошлого лета, и, налив в деревянную чашку вровень с краями, подал с поклоном:
- Зверь родится с шерстью, человек живет с именем. Назовите.
Приняв чашку, гость, зная обычаи кочевников, сказал:
— Пусть будет Николаем. Хорошее имя!,. У меня тоже есть сын Николай.
Отец поблагодарил гостя, но тут же задумался: «Хорошее ли это русское имя?»
Мать несколько дней заучивала:
— Мукулай... Микулай... Сама себе говорила:
— Имя ничего... Был бы только счастливым... Счастье оставалось недоступной мечтой, а беды тем временем заходили в юрту чередой. На детей Улагаша навалился «худой огонь». Ребятишки умирали один за другим.
— Злой Эрлик унес, — вздыхала мать и спрашивала мужа: — Чем задобрить злого бога?
Отец молчал. Но в душе он повторял самые грозные ругательства. Обзывал Эрлика. Это были слова из народных сказаний, и Улагаш не боялся: ведь не он ругает злого подземного бога, а богатырь, вспомнившийся ко времени.
Богатырь в единоборстве победил Эрлика и взял с него клятву никогда не делать людям ничего плохого. Почему же злой бог не унимается?
Из всех детей Улагаша выжил один Николай. Видно, правду сказали старухи, что младший сын вырастет здоровым и сильным. Вот и среди богатырей так же: младший сын всегда сильнее и мудрее всех!
Но будет ли он счастливым?..
***
Одна из кукушек в глубине леса перепорхнула с дерева на дерево, снова принялась куковать, но, отсчитав каких-то семь детских лет, умолкла как бы в раздумье.
Семь лет. Старик помнит себя этим босоногим мальчуганом. Он уже помогал отцу во всей домашней работе. Родители, учась у русских соседей, пробовали заниматься земледелием. Раскорчевав в лесу поляну, сеяли по полдесятине ячменя. Но от своего хозяйства семья не могла прокормиться. В летнее время отец нанимался к баям косить сено, заготовлять дрова. Осенью уезжал в кедрачи — бить орехи. А по первому снегу отправлялся на охоту в дальние леса. Это было его любимое занятие, и он решил с детства приучить сына к охотничьему промыслу. Когда мальчику исполнилось девять лет, отец сделал ему широкие лыжи, подбил их шкурками с ног коня. И Николай пошел за отцом по лесистым падям и хребтам. За спиной у него, как у настоящего охотника, покачивалось ружье. Но он был ростом еще мал, и его приклад бороздил по снегу. Знакомые, дойдя до его лыжни, добродушно смеялись:
— Здесь прошел большой охотник Николай, всех белок выбьет, нам не оставит!..
Промысловик из него вышел хороший. Белок он бил только в глаз, чтобы шкурки не портить.
Охотничье становье у них было под старым кедром, опустившим косматые ветки до самой земли. У входа в шалаш на всю ночь разводили костер. Вечерами отец пересказывал то, что ему доводилось слышать от бродячих кайчы — народных певцов. Это были сказания о богатырях. Мальчик восторгался их победами над иноземными захватчиками, зайсанами и ханами, думал о вечном лете, которое наступало, как только заканчивалась освободительная война.
Помнится, в охотничьем шалаше приснилась золотая кукушка. Она прилетела оттуда, где вечное лето. А лето— счастье. Кто не согласится с этим? Уговорить бы золотую кукушку навсегда остаться здесь. Может быть, от ее кукованья растаял бы снег... Если не согласится, тогда поймать ее, удержать... Но кукушка улетела. А крылья ее долго виднелись в небе, как два полумесяца.
Скорее всего, то была не кукушка, а иволга, у которой перо светится, как солнечные лучи.
Вот и сейчас иволги начала посвистывать на своей золотой дудочке. Но только кукушка способна напомнить о том, что было в жизни, год за годом.
Ему исполнилось пятнадцать лет. В долине Сары-Кокши о нем уже говорили как об одном из лучших охотников и следопытов. Возвращаясь на стан по глубокому снегу, он нередко, кроме нескольких десятков шкурок белки, нес по две-три косули! Останавливаясь на передышку в сонном лесу, подолгу смотрел на небо, усыпанное звездами, среди них он отыскивал тех богатырей, о которых отец рассказывал минувшим вечером. Особенно ему нравилось созвездие маралов и охотника*, поднявшегося на небо в поисках добычи. Коня богатырь оставил в сторонке, стал подкрадываться к зверям. Они цепочкой начали уходить от него. Собака забежала спереди и остановила. Всех трех маралов охотник убил одной стрелой. Вон лежат на небе их туши, вон стрела, пролетевшая немного дальше, вон собака, вон конь, а вон и сам охотник. Радуется удаче... Выбежали бы сейчас так три козла, Николай убил бы их одной пулей! А зачем? У него и так уже добыто три косули... И он, высокий, широкоплечий, несет дальше свою добычу...
У него большие, крепкие руки. Даже сейчас в них чувствуется сила. А в молодые годы бывало на артельных становьях: все несут к костру по охапке хвороста, а он — целое бревно!
О нем говорили: - Богатырем растет!
Однажды во время кедрового промысла на их стан забрел самый известный в ту пору кайчы Кабак Тадыжеков. Певца спросили, где он гостил последние недели, почему его давно не было видно в родных местах.
— Лежал: спину заживлял...
И кайчы рассказал, что дней двадцать тому назад его вызвали к зайсану Тобокову в село Карасук.
— Отказывается платить... — крикнул сборщик податей и толкнул
_________________
*Три марала на небе, охотник, конь, стрела и собака —это созвездие Орион. Интересно отметить, что древние греки назвали это созвездие тоже в честь легендарного охотника.
Кабака к ногам князька, сидевшего на коврах.— На колени, подлый!..
— Отказывается? — переспросил зайсан, выбивая о носок сапога пепел из трубки; заметил в руках Тадыжекова самодельный двухструнный топшур, поднял глаза и воскликнул с нескрываемым злорадством: —О-о, да это, кажись, тот, который про богатых поет нехорошее?!
- 0н самый.
-__Сколько за ним?
— Три рубля.
— За каждый рубль —по десять плетей. Да за худые песни еще прибавьте, — распорядился зайсан и зазвенел кисетом,
украшенным золотыми подвесками.— Может, поумнеет. Может, будет петь то, что нам нужно...
Кабак оборвал свой рассказ и попросил табаку.
-Ну и как сейчас? — спросил Улагаш. — Не поешь то, что им не нравится?
Кайчы показал кукиш в сторону далекого богатого становья и только после этого ответил на вопрос:
— Песню убить нельзя. Они все сдохнут, а песни, которые народ сложил, останутся. И я умру —сказания про богатырей будут жить!
Широко открытыми глазами Николай смотрел на знаменитого кайчы. Отец не раз говорил:
Слово старика в мешок прячь,
Слово умного за пазуху клади.
Слово мудрого в сердце помести.
И Николай старался запомнить каждое слово. Выждав, когда собеседники на минуту смолкли, он попросил спеть про кого-либо из сильнейших богатырей. Сказитель охотно согласился; настраивая топшур, сказал:
— Сначала спою то, что слышал от твоего дедушки. Хороший был кайчы!
И Кабак Тадыжеков запел о богатыре, который освободил народ, плененный ханом, совершившим набег на мирное стойбище. Струны топшура то нежно звенели, то рокотали, как буря над лесом. Густой, гортанный голос сказителя напоминал изменчивое журчанье горной речки. Веселый речитатив вдруг уступал место протяжному пению, легкая ирония — острому сарказму или гневному вскрику.
Несколько раз добавляли дров в костер. Старались сделать это бесшумно, чтобы не помешать певцу. Никто ни разу не взглянул на звездное небо.
Над лесом занялась оранжевая заря. Закричали кедровки на вершинах деревьев. Пора бы начинать сбивать шишки с кедров, но кайчы продолжал петь. И его слушали, забыв обо всем.
Гость, помнится, прожил на становье трое суток, Он спел несколько героических сказаний о богатырях. И эти сказания на всю жизнь запали в сердце. Позднее сам пел их сотни раз. Вначале думал, что повторяет слово в слово, а потом заметил, что вносит что-то свое. Поет так, как видит давно минувшее, и так, как представляет себе будущее.
На четвертый день кайчы Тадыжеков стал собираться в путь. Его долго уговаривали остаться еще хотя бы на одни сутки: в те годы алтайцы-охотники верили, что кайчы услаждает слух добрых горных духов, которые в благодарность за это могут со всей округи пригнать зверей поближе к охотничьему стану. Кайчы не остался. Он сказал:
— Пойду к другому костру. В тайге сейчас всюду люди. И многие ждут меня.
В его суму положили сырчик и вяленое медвежье мясо.
— Приходи еще. Мы для тебя добудем выдру — сошьем тебе шапку лучше, чем у богатыря.
— Приду, — пообещался сказитель и пошагал по старой козлиной тропе. На Синей горе вился дымок.— Мой путь —к тому стойбищу.
Николаю хотелось тут же бросить все и вместе со старым сказителем отправиться в бесконечное путешествие по становьям шишкобоев и охотников, но он понял, что ему необходимо послушать других кайчы. И он отправился в деревню Паспаул, где жил слепой сказитель Сабак Боченов, кормившийся тем, что ему приносили люди, приходившие послушать богатырские сказания. Там Николай узнал еще несколько народных поэм. Слушая кайчы, он запоминал запевки и концовки, заучивал повторяющиеся диалоги и «крылатые выражения», которыми так богаты устные повествования о жизни и подвигах богатырей.
Вспомнилось Николаю Улагашевичу, как в летнюю пору он собирал на скалах бадан. Теперь баданом дубят кожи, а в те далекие времена в русских деревнях Горного Алтая сухой лист этого растения заваривали вместо чая. Зимой Николай повез бадан продавать в Старо-Бардинскую волость. В селе Елей остановился у одного знакомого. Целый день ходил по домам со своим «товаром». Ч вечером, вернувшись на квартиру, увидел там кайчы с топшуром в руках.
— Прикочевал к нам из-под-города Кузнецка,—сказал хозяин.— Этого старика там все знают и любят.
То был бобыль Яемат, отличный кайчы. Как его не вспомнить. Большой был мастер! Он не только пел народные сказания, но и сам слагал новые песни. Потому-то знакомая сказка про девушку Сынару в исполнении кайчы Яемата прозвучала как новая; песни, сложенные сказителем, волновали до слез.
По вечерам изба наполнялась слушателями. Яемат пел обычно до самого рассвета. Люди расходились по домам, когда уже надо было гнать скот на водопой.
Николай прожил там трое суток. Три ночи слушал сказания. Особенно его тронула жизнь Алып-Манаша. Богатырь, попав в беду, пишет письмо на крыле гуся и поет ему песню. Хорошо бы все эти песни написать на крыльях кукушек. Птицы разлетелись бы по всему Алтаю, и все охотники стали бы петь то, что он, Николай Улагашев, услышал от Яемата. Но для этого надо быть грамотным. А в долине Сары-Кокши, к сожалению, нет ни одного алтайца, который умел бы читать книги и на бумаге оставлять след своей мысли, как горностай оставляет следы на свежем снегу. Хорошо богатырям с их «книгами мудрости»!.. Охотно стал бы учиться читать и писать. А где? У кого?..
Всю дорогу, припоминая слышанное, пел про Алып-Манаша. Чувствовал — получается неплохо. Дело только за топшуром.
Дома отец спросил, много ли сын привез денег, вырученных от продажи бадана, а Николай ответил:
-Я вернулся богатым человеком! — и рассказал о песнях и сказаниях, слышанных от Яемата.
Отец покачал головой:
-Бай Барабош не принимает песни в уплату долга. И зайсан в подать не засчитывает.
-Мы все еще не расплатились с ними? Я потороплю счастливый день прийти к нашему очагу.
- Гора Белуха высока, ее вершину рукой не достанешь,—сказал отец. - Так и счастье для бедняка — сколько ни тянись к нему, никогда не дотянешься.
— А богатыри его у себя в тороках возят! У них что в голове, то и в руке. Воевать поедет — назад не оглянется, ни. жене, ни невесте не отговорить.
— Ты поменьше думай о них, — настойчиво посоветовал отец. — Много сказок будешь знать — лентяем станешь.
- Не-ет, — упрямо возразил ему. — Богатыри мне помогают работать! На охоту пойду — вспомню, как богатырь охотился, и силы прибавится, и глаз станет острее. Скот пасу — богатырь передо мной. Вот еще про такого бы узнать, который ячмень сеял!.. Есть такой богатырь?
— Не слышал.
— Я думаю —есть. Алтайцы ячмень теперь маленько сеют. А кто их научил? Богатырь! Наверно, с севера приехал... Жаль, Яемата не спросил, он, наверно, знает, как звать того богатыря...
А позднее сам понял: тот богатырь — простой русский человек из соседних деревень.
Однажды в отцовскую юрту собрались родственники и знакомые, заговорили о любимых богатырях. Один из гостей пожалел, что среди них нет кайчы. Тогда Николай приподнялся из-за спин пожилых людей и спросил не без робости:
— А мне можно спеть? Отец удивился больше всех:
— Где же ты возьмешь топшур?!
— У меня есть, — ответил с гордостью. — Я сделал сам...
— Такой молодой, а уже решается петь про богатырей!— дивились гости.
— Я уже ребятам в лесу пел...
Сбегал за топшуром, припрятанным на кедре, сел к огню, ударил по струнам и запел низким, густым голосом. Гости позабыли про трубки, про недопитую араку в чашках. Вслушивались в каждое слово.
Когда запел о девушке Темене-Коо, которую конь примчал с неба, чтобы она оживила богатырского сына, разрезанного на куски, на щеках женщин блеснули слезы.
Пел долго, без отдыха, — никто не кашлянул, не перебил его.
С тех пор пошла по горам добрая слава о новом кайчы. Из дальних долин стали приезжать люди, чтобы послушать его. Приходили охотники на становье, где ночевал он, молодой сказитель.
И в такие вечера, пусть на короткое время, он чувствовал себя счастливым.
***
А кукушка, подлетев поближе, продолжала куковать. Может, это совсем не та, а другая? Голос грустный, будто ей припомнилась горькая доля девичья. От беды превратилась в птицу, вырвалась из тисков страшной жизни, и вот теперь рассказывает о былом.
И ему, Николаю Улагашевичу Улагашеву, тоже долгое время не удавалось вырваться из тисков бедности и бесправия. Беды, протоптав тропу в его юрту, сжимали сердце.
По становьям разгуливала трахома. Шаманы не могли остановить болезни. В юртах было грязно и дымно. Люди никогда не умывались, боясь навлечь на стойбище несчастье. Мыла не знали. Слова «полотенце» не было в их языке. Заболел и он, Николай Улагашев. Это несчастье пришло, когда ему едва исполнилось шестнадцать лет. По утрам он с трудом открывал глаза. Боль была такой острой, что, казалось, ему за веки насыпали золы. Постепенно горы, лес, небо — все закрыла густая пелена, подобная морозному туману.
Поп отправил его на «святой ключ». Говорили, что многие больные в том роднике видят икону, а вот ему, Николаю Улагашеву, показалось, что там притаилась лягушка. Его как «грешника» прогнали со «святого ключа».
Поехал в Улалу, где жил самый главный на всем Горном Алтае русский поп. Тот дал поцеловать икону Пантелеймона-целителя и заверил:
— Сей святой от всех недугов избавляет!..
Поп обмакнул гусиное перо в лампадку, горевшую перед иконой, и помазал глаза «деревянным маслом».
Домой Николай вернулся со страшной болью. Всю ночь не мог заснуть. А утром обнаружил, что туман в глазах сгустился; сказал жене:
— Слово попа такое же ненадежное, как слово шамана. Вот если бы найти мне «живую траву»!.. Но где взять ее? Где она растет? Кони богатырей, когда нужно спасти своего хозяина, находят эту траву. Но я не богатырь, и у меня нет такого прозорливого коня...
С тех пор ученые люди нашли много полезных трав. Ими лечат больных. Должны найти и «живую траву»...
Припомнилось еще одно несчастливое лето. Тяжелая болезнь' свалила в постель одного из сыновей. Жена настаивала: «Зови шамана». Долго убеждал ее:
— Разве ты не знаешь, что слова шаманов не лучше дыма? Ветер дунет—от дыма следа не останется. Шаман обычно говорит: «Через три дня больной поднимется, будет здоровее прежнего». А бывало ли так? Чаще всего больные умирают...
-Не серди духов, — просила жена. — Позовем Тайинчи — он самый сильный шаман.
Сын метался в бреду. Тело мальчика было горячим, как головешка, только что вынутая из костра. Пришлось уступить жене и отправиться с ташауром араки к прославленному шаману.
Тайинчи приехал, поколотил в бубен, спел несколько непонятных заклинаний и объявил, что грозный Эрлик требует жертвы. Пришлось отдать коня. Прислужники шамана переломили хребет живому коню и разодрали его на части. Мясо Тайинчи взял себе, а жертвенную шкуру поднял на березовую жердь и торжественно объявил:
— Эрлик стал добрым: огонь из тела парня возьмет обратно...
А через несколько дней сына похоронили...
Горе смешалось с гневом. Отправили посыльного за шаманом, — пусть приедет долечивать... Тайинчи, надеясь получить еще одного коня, тотчас же явился с бубном. Николай не встал перед ним, не предложил ему места у костра, а крикнул с гневным упреком:
— Обманул твой Эрлик — утащил нашего парня. Проклятый обманщик!
— Надо было принести в жертву второго коня: добрые люди так делают, — сказал шаман без тени смущения.— А ты поскупился.
— Еще коня захотел?! — Николай вскочил, сжав кулаки. — Правду люди говорят: «Скот болеет — собака жиреет, человеек болеет — шаман жиреет».
— За такие слова Эрлик у тебя самого сердце вырвет!..
Николай схватил головешку и бросил ее в шамана, по тот успел увернуться, хотел было выбежать из юрты да собака бросилась на него с лаем и преградила
Силы тогда у него, Николая Улагашева, было столько что мог без ружья повалить медведя. В один миг смял шамана у порога и стал наносить ему удар за ударом.
— Эрлик, говоришь, меня возьмет? Пусть попробует. Я его вот так да вот этак! Схвачу за бороду и— головой о камень. Небось, знаешь, как бывает в сказках? Богатырь побеждает твоего Эрлика!..
Когда избитый шаман выполз из юрты, Николай опустился к костру, молча выкурил две трубки, а потом, успокоившись, спросил жену:
-Помнишь про богатыря Козын-Эркеша? Он был на части разрублен. Жена, простой человек, травами да водой оживила мужа. А твой прославленный шаман с его Эрликом не могли ребенка вылечить...
Жена махала руками, повторяя заклинания.
Помнится, сказал ей сурово:
-Больше ни один шаман не опоганит моего очага! Без меня приедет — на порог не пускай.
С того дня молодой кайчы еще крепче полюбил те народные сказания, в. которых богатыри вступают в единоборство с богами и ниспровергают их. Строки, посвященные этой борьбе, он стал петь с особой силой и гневом.
***
А беды продолжали наваливаться...
Каждую осень его тянуло в кедрачи, а ездить без провожатых уже не мог. Позвал с собой жену. Заседлали они коней, поехали в лес. Там жена отыскивала. Для него кедры, на которых было много шишек. Он, хотя и плохо видел, быстро взбирался на вершину дерева и начинал ощупью сбивать урожай. Жена внизу подбирала шишки.
Пахло смолкой, кричали вспугнутые кедровки. По вечерам жена клала шишки в костер. Что могло быть приятнее поджаренных орехов?..
Но однажды он, оборвавшись с высокого кедра, повалился на землю и наколол себе глаз...
А через год случилось самое худшее: для него навсегда погас свет. Произошло это в сенокос. Богатый сосед, выкосив свою траву, начал косить и его участок. Примчавшись на луг, Николай стал прогонять захватчика. А тот и слышать ни о чем не хотел; напал на него и плетью выхлестнул ему последний глаз.
Обратился с жалобой в родовой суд. Но хлопоты оказались напрасными. Лишь убедился в том, что «ворон ворону глаз не выклюет». Судья сказал:
-Твой сосед—крещеный человек, некрещеному нельзя с ним судиться...
Оставалось единственное средство борьбы — меткое, острое и разящее слово из народных сказаний, и он назвал богатого и жадного соседа одним из Семи Обжор, о которых поется в нескольких былинах, и тут же сравнил его еще со злобным баем Айбычи из сказания «Малчи-Мерген». Тот бай, о котором поется в сказании, рассвирепев, сломал ноги ни в чем неповинному своему пастуху. Но пастух, вылечившись «живой травой», стал в «шесть раз сильнее прежнего» и расправился со своим истязателем.
Это народное сказание поддерживало мечту о поисках «живой травы». Если бы уцелел хоть один глаз, то он, Николай Улагашев, может быть, когда-нибудь и нашел бы эту чудодейственную траву. Но он уже не видел ни голубых хребтов, ни снежных вершин, ни зеленого леса с россыпями цветов — все залила вечная тьма. Он работал с поводырем. Когда выходил косить траву, то давал сыну колокольчик. Мальчик шел по соседнему прокосу, а он, косарь, прислушиваясь к звону, рядом скашивал траву.
Но тяжелая жизнь не заронила уныния в сердце кайчы. Наоборот, он с еще большей приподнятостью пел бодрые, жизнерадостные сказания о богатырях, утверждавших на земле счастливую жизнь без захватчиков и обидчиков, без унижения и оскорбления, без грабежей и убийств, без кровопролитных войн и бессмысленных схваток, без баев и князьков, без робости перед духами и богами. Он славил простого человека, следопыта и охотника, пастуха и наездника, меткого стрелка и находчивого собеседника, правдивого друга и верного товарища, любящего мужа и заботливого отца, веселого и трудолюбивого. Он пел о невестах и женах богатырей, о девушках, душевная чистота которых была равна солнцу. В тяжелую годину они надевали богатырские доспехи, вступали в сражение и выходили победительницами. Они помогали изгонять иноземных захватчиков. Они выручали своих женихов из беды, излечивали их раны. Они были во всем равны своим любящим мужьям, детей воспитывали трудолюбивыми, честными. Все богатство создано руками этих людей и должно принадлежать им.
Он, сказитель Улагашев, знал, что это — мечта людей, и она осуществится в будущем.
Он пел о богатырях, победивших злого бога Эрлика, того Эрлика, который злее самого злого зайсана, жаднее самого ненасытного бая, кровожаднее самого кровожадного хапа. И вот богатырь с помощью своих друзей,— а ему помогают не только люди, но и птицы, и звери, — проникает в подземный мир, в железную юрту Эрлика, хватает сильнейшего из. богов, выволакивает на свет и начинает за все его злодеяния пороть ветками шиповника, а потом ставит ему свое тавро на лоб, берет с него слово, что злодей не будет больше вредить людям, бросает его обратно в подземелье и отверстие заваливает камнем величиною с самую высокую гору. Храбрее человека нет никого на свете. Он — хозяин всему.
И этот хозяин благоустраивает землю, чтобы людям было хорошо и удобно жить. Богатырь своим перстом раздвигает горы, прокладывая путь рекам. Он строит мосты. А когда ему мешает ночь, он схватывает молнию и вставляет ее в расщеп сухого дерева, — пусть светит до утра. Горный хребет встает на пути, богатырь выпускает стрелу из лука, и стрела прокладывает дорогу. Богатыри разговаривают между собой на далеком расстоянии по конскому волосу, протянутому между двумя долинами. Когда нужно для большого дела, богатыри пересаживаются со своих коней на быстрокрылых птиц... Все подвластно человеку-богатырю!
Правда, ничего этого еще нет в долине Сары-Кокши. Но все это будет. Будет. Будет повсюду. Ради этого живет и трудится на земле человек. Он добудет счастье.
В сказаниях народ радуется победе:
В каждой долине -
Голубые дымки костров.
На склоне каждой горы -
Многочисленные стада.
Сердце Алтая счастьем наполнилось,
Глаза народа
Радостью полны.
***
Топшуристы, струнами звеня,
Про богатырей пели.
Молодые женщины
В своем кругу веселились.
Молодые парни
Коней в бега пускали.
В небе солнце смеялось,
Луна над горами плясала.
И в жизни будет так.
Мужчины и женщины будут в одном кругу веселиться. И от большой радости народа луна над горами запляшет...
Так пел он, Николай Улагашевич Улагашев, под звон своего топшура. Слава о нем прошла по всей тайге и достигла берегов Катуни и Бии. Народ полюбил его.
Но баи и зайсаны старались всячески унизить кайчы. Однажды в долину Сары-Кокши примчался зайсан со своей большой свитой, состоящей из самых богатых баев. Все они были пьяны. Зайсан потребовал привести его к себе, а ведь все знают, что схватить слепого человека — дело нетрудное.
— Спой мне самое хорошее, — настаивал зайсан.— Скворцы своим пением славят тайгу, слепые должны славить старших.
Кайчы ответил с достоинством:
— Спою. Но мои песни для вас будут горькими.
— Пой и такие. Послушаем. Посмотрим, каким ядом ты пропитываешь свои слова.
А зачем дразнить собаку? Если ей палку покажешь. она еще больше рассвирепеет. Обеими руками схватился за живот:
— Не могу сейчас петь: у меня грыжа.
Зайсан закричал:
— Не будешь здесь петь — с собой увезем. Да еще проводником сделаем. Ха-ха! Будешь нам дорогу показывать.
Николай Улагашевич молча сел на коня. Пусть видят - смирился, покорным стал. А потом все для них обернется по-другому.
Послушный конь понял седока по легкому движению повода и вышел на тропу раньше всех других верховых лошадей. Кайчы, повернув голову, крикнул нарочито громко, чтобы. слышало все становье:
— Известно, что слепые не могут обходиться без поводырей. Но, если слепого берут в поводыри, значит есть люди слепее слепых.
Зайсан зарычал, как медведь, а его приближенные стали наносить строптивому сказителю удары плетями по спине...
Вернувшись домой, сказал с усмешкой жене:
- Теперь я стал настоящим кайчы!..
Жена не поняла, и он добавил:
-Того кайчы, который поет, как скворец, зайсан драть не будет.
В юрту сказителя собиралось все больше и больше народа.
— Скучно стало, на сердце тяжело, вот и приехали про богатырей послушать, — говорили гости. — Спои про храбрых и справедливых. Про тех, что защищают народ.
И он пел. Пел ночи напролет. И у людей становилось легче на душе. Надеялись — скоро переменится жизнь. Все, кто живет своим трудом, будут счастливыми.
***
Внучка сходила в долину, принесла котелок воды.
- Пей, дедушка.
Выпил чашку, снова стал слушать голоса весны. теперь кукушка куковала где-то совсем недалеко. Он слушал и вспоминал одну весну за другой.
Наступили переломные годы. Отгремела гражданская война. Алтайцы, охотники и скотоводы, вместе с русскими друзьями сражались против белых. Прогнали урядников, зайсанов, демичи. Выбрали Совет. И в город послали грамотных алтайцев решать большие дела. Стала на Алтае своя автономная область. Построили школы, начали учить ребят читать книги на родном языке.
Мечты людей труда осуществились. Сказки стали былью.
Сыновья рассказывали о том, что они видели нового вокруг себя и что помогали строить. Через все горы проложен Чуйский тракт. Даже через Катунь перекинут мост. В городе зажгли лампочки, в которые никогда не наливают керосина, а свет у них яркий, как вспышка молнии. Стали прилетать люди на железных птицах--—самолетах. В сухие долины колхозники привели воду, чтобы поливать посевы... Вот они — богатырские дела! И настоящее имя богатыря — народ? Ему все доступно. Все подвластно. Все по его силам. Он перестроил жизнь на новый лад. И песни нужны новые. Они зрели в душе.
Однажды внук сказал — завтра большой праздник, пятнадцатая годовщина Октябрьской революции. Подал топшур. Пальцы старика ударили по струнам, и полилась новая песня:
Из корня могучего кедра не зря
Тебя сделали, звонкий топшур!
В день радости, в день Октября,
Заиграй, мой певучий топшур!
Из крепкого дерева, что на скалах растет.
Тебя сделали, звучный топшур!
Народ мой ликует, народ мой поет,
Так весело пой же и ты, мой топшур!
Вместе со всеми и он, старый сказитель, вступил в колхоз. И гордился тем, что для него нашлась там работа: сидя под старым кедром, из сыромятных ремней шил узды и шлеи для лошадей молочнотоварной фермы, где работала его семья. Над головой ветер с легким шелестом перебирал, как бы пересчитывая, длинные хвоинки на кедре. Рядом тихо журчала маленькая речка, струившаяся по камушкам. Ничто не мешало раздумью.
А когда веселой гурьбой приходили школьники, откладывал в сторону ремни, брал топшур и пел ребятам про богатырей.
Там, под старым кедром, и отыскали его гости, приехавшие издалека. Их было двое: Павел Кучияк из областного центра и Анна Гарф из Москвы. Стихи Кучияка старик уже неоднократно слышал в чтении школьников, и встреча с поэтом, которого успел полюбить, превратилась в праздник.
Гарф приехала за сказками. Они втроем сидели пол кедром. Павел Васильевич слово за словом переводил на русский язык, а Анна Львовна записывала. Вскоре вышла книжка. Кучияк написал о нем, сказителе Улагашеве, статью в журнал. Прочитали всюду. Узнали о нем в Союзе писателей, узнали в правительстве.
Среди зимы сын, работавший почтальоном-кольцевиком, привез ему телеграмму. Первую в жизни! Оказалось, что его, Николая Улагашева, вместе со многими писателями, поэтами и сказителями всех республик Советского Союза, наградили орденом.
— «Знак Почета»! — сказал сын, прочитав телеграмму.— Большая награда!
Пришли соседи, поздравили. Полна изба гостей! Стали просить спеть что-нибудь, но он отказался:
— От большой радости могу слова позабыть, перепутать. Пусть вам сегодня внучата прочитают сказку. У них в книжках есть очень интересные. Русские сказки, а напечатаны по-алтайски.
Внучата читали долго, сменяя друг друга. Когда дочитали до конца, кайчы сказал:
-Я раньше в Улале слышал русские сказки. Но не такие интересные. Наверно, сказитель — большой мастер.
Оказалось, что это были сказки Александра Сергеевича Пушкина.
Вскоре старого сказителя пригласили в областной центр. Председатель облисполкома посоветовал ему жить в городе. Дали квартиру.
Стали приходить ученые люди, Записывали пословицы, поговорки. Сказали, что все это пригодится для книг, для новых учебников, по которым будут учиться школьники,
Приходили артисты из национального театра, расспрашивали о жизни. С большой радостью пел им песни старые и новые, слышанные в народе и сложенные им самим.
Весной пригласили в Москву. Это было в 1939 году, когда награжденным писателям и сказителям вручали ордена.
Михаил Иванович Калинин, вручив «Знак Почета», посоветовал:
— Все сказки, товарищ Улагашев, расскажите грамотным людям. Пусть запишут. Из сказок мы многое узнаем о прежней жизни. Перед нами открывается душа народа, его мечты, его чаяния, его надежды и устремления.
— Мне нужен мастер, —попросил Михаила Ивановича, -- хороший мастер, который мог бы записать все, что я знаю.
-Такого мастера для вас найдут, — заверил Калинин.— И переводчика найдут...
Счастливый был день!
Когда возвращался домой, про себя повторял новую песню:
По железной дороге бежит
Машина на чугунных ногах.
Мудрый, великий Ленин
Послал ее к нам на Алтай.
А дома его ждала большая радость — Павел Васильевич Кучияк, лучший поэт Горного Алтая, взялся записывать героические сказания про богатырей. Отличный мастер своего дела! Он не только поэт, но и кайчы. Возьмет топшур, запоет про богатырей — заслушаешься. Лучшего мастера для записи сказаний и желать нельзя.
Вскоре вышла первая книжка. Про богатыря Алып-Манаша. Новосибирские поэты начали переводить сказания на русский язык. Кучияк им помогает, следит за точностью переводов. Говорят, выйдет большая книга. Ее собираются назвать «Алтай-Буучай». А потом приготовят вторую... Нет сомнения, алтайские богатыри полюбятся русским читателям...
Хорошая нынче весна!
И кукушки весело кукуют. Над самой головой. Будто сказки рассказывают.
Николай Улагашевич провел за городом весь день, вдоволь наслушался голосов весны.
Вернувшись домой, он попросил внучку сходить за Кучияком.
-Скажи: «Старик просит прийти с бумагой», — говорил он, —Сегодня я многое вспомнил. Многое продумал. Хорошо можно записать. Топшур возьму — песня польется, как река. Будет звенеть и журчать всю ночь...
Поэт жил неподалеку. Обычно он не заставлял себя ждать. Всегда приходил оживленный, веселый; восторгался жизнью, метким словом, яркой строкой из песни. И сегодня лучший друг сразу же придет. С минуты на минуту будет здесь.
И старик начал настраивать топшур.
