инского (стр. 10 )

«Он часто встречался с учителями, директорами школ, методистами и был для всех них учителем и товарищем. Анатолий Аркадьевич, будучи легким на подъем, объездил всю Россию — от Калининграда до Дальнего Востока, проводил свои семинары в различных городах страны. У Анатолия Аркадьевича был удивительный талант: он мог не только воплощать в жизнь интересные проекты, но и доносить красивые идеи практиков до высоких кабинетов. Пинский был всегда на передовом фронте реформ и всего нового, что происходило в образовании. Анатолий Аркадьевич был советником министра образования РФ, заместителем председателя координационной группы по государственно-общественному управлению образования Минобрнауки РФ, членом Российского общественного совета развития образования, научным руководителем Московского центра вальдорфской педагогики, директором Центра развития общего образования Высшей школы экономики, шеф-редактором сайта «Москва школьная», автором огромного количества статей и книг. По итогам конкурса, проведенного «УГ», наши независимые эксперты назвали его политиком года-2003 в образовании. Многие идеи, над которыми работал Анатолий Аркадьевич, были реализованы, многие будут продолжены его последователями. И это лучшая память о человеке, неравнодушном к школе, к образованию и к нашим детям» (Светлана РУДЕНКО).

В последние годы А. Пинскому пришлось пережить несколько трагичных событий. Это – смерть матери, потеря проекта профильного обучения – он очень лично относился к этому проекту. Страшным ударом по нему было и событие, которое случилось 1 сентября 2005 года, когда после замечательного праздника начала учебного года в результате несчастного случая во дворе школы погибла ученица второго класса. Друзья помнят, как Толя переживал это событие, как он пытался помочь ее семье и винил себя в том, что занимаясь этой работой в области образовательной политики он уделял меньше внимания школе. Это событие послужило для него толчком отказаться от директорства школы, потому что, как он говорил в разговорах с друзьями, эта работа столь ответственная, которая требует полного вовлечения и ей нельзя заниматься по совместительству. Для него это было очень мучительное решение, но он его принял, несмотря на то, что до этого он лет 7 спокойно совмещал эту работу с массой других.

Уйдя с позиции советника министра Пинский сосредоточился на работе в Центре социально-экономического развития школы Высшей школы экономики и последним его детищем, вместе с и стал дизайн нового этапа национального проекта по комплексным проектам развития региональных образовательных систем. Именно Пинскому принадлежит выбор пяти основных направлений: новая система заработной платы педагогов, подушевое финансирование, общественное управление и оценка качества образования. Он сформулировал основные рамки для регионального движения в этом направлении и очень радовался, что национальный приоритетный проект образование приобретает черты системной институциональной реформы. Это был его последний и, к сожалению, не законченный проект.

Этот краткий биографический очерк невозможно завершить не упомянув еще об одном проекте, который замыслил и реализовал А. А., проект, который был весьма неожиданным для всех его друзей, коллег и семьи. Это ансамбль еврейской идишской пести «Дона», - проект, превратившийся в широкое музыкальное движение с гастролями и регулярным фестивалям «Дона-фест», «Идиш-фест». Как и многие проекты А. А. идея создать такой ансамбль родилась в ресторане. Этот эпизод нам педставляется настолько характерным для стиля жизни и способа действий А. А., что мы хотим привести подробно эту историю и этим завершить нашу статью. Предоставим слово самому А. А.:

«Идея создания ансамбля еврейской песни возникла у меня при довольно случайных, можно сказать, обстоятельствах – во время празднования Хануки в конце 2003 года в ресторане «Цимес». Мы с Ефимом Рачевским решили отметить Хануку с компанией друзей в этом ресторане, – а «Цимес» тогда оказался фактически единственным еврейским рестораном в Москве. «Кармель» на Тверской уже закрылся, «Юзеф» на Павелецкой – тоже закрылся, а «Шагал» еще не открылся. Мне хотелось, чтобы этот небольшой банкет был обязательно с еврейской музыкой. Я специально пришел заранее к менеджеру в ресторан и спросил: «А в какой день ханукальной недели у вас будет музыка?» Мне ответили: «Вот в воскресенье у нас будет очень большая музыкальная программа, аж[a1]  три коллектива», мы и заказались на воскресенье. Собралась наша компания, был Алексей Семенов, Исаак Фрумин, Анатолий Каспржак, все с женами, также моя жена и дочки. Мы закусываем, поздравляемся, а на сцене работает камерный струнный ансамбль, играют Вивальди, Моцарта и иную прекрасную классику. Я спрашиваю у ансамблистов: «А еврейское вы играть будете?» Они отвечают: «Это у нас не в репертуаре, мы просто классику всю жизнь играем». Я подхожу к менеджеру, он мне отвечает: «Это всего лишь первая группа, а вот скоро придет вторая группа, у них будет большая еврейская программа». Приходит затем вторая группа, это оказались артисты театра оперетты, они стали делать какое-то шоу, с канканом и песнями Розенбаума-Шафутинского. Я и к ним подхожу, прошу: «Ребята, спойте что-то еврейское, реальное, мы заплатим, если надо». Мне отвечают: «У нас подготовленная программа, погодите, а в а в конце будет Тум-балалайка». Ну, я привял, а менеджер ресторана говорит[a2] : что плохо? «Ничего, потом у нас будет третья группа». Потом оперетта ушла, пауза, приходит третья группа – девица-певица с двумя мужчинами, скрипка и электропианино. Девица начинает петь «Девочкой своею ты меня назови…». И так далее. Я ее прямо умоляю спеть что-то еврейское, а она говорит: «С праздником вас, юноша! И не мешайте работать, плиз». Потом она, правду сказать, тоже спела Тум-балалайку и искренне выполнила свой певческий долг перед празднующей еврейской общественностью.

Я совсем огорченно возвращаюсь в компанию за стол, и тут мне на ум приходит некое обобщение ситуации, я говорю ребятам: «Вдумайтесь, в 12-миллионном городе, в единственном еврейском ресторане, в главный день Хануки, - и ни одной еврейской песни, ни одного фрейлехса! Как же так?!». Мне говорят: «Ну, Толик, ну нет так нет, что ж поделать, не переживай, налей еще». И тут я говорю: «Тогда я сам сделаю еврейскую группу, и на следующую Хануку я вас приглашаю в Цимес, и тут будут звучать настоящие еврейские песни». А Ефим Рачевский, как бы просто фантазируя, он тоже крепко закусил к тому моменту, говорит: «Вот у меня отец живет в Молдове, в местечке Сороки, ему уже далеко за 80. Вот бы хорошо сделать еврейский ансамбль и съездить в Сороки, и спеть папе наши песни». Я отвечаю: «Фима, ровно так и будет, обещаю, мы поедем в Сороки!».

В статье использовались воспоминания друзей и коллег : Е. Кнорре, С. Казачкова, П. Мейксона, В. Рокитянского, Е. Рачевского, И. Фрумина, А. Семнова, Е. Бунимовича, И. Абанкиной, А. Каспржака, Кравцова, В. Болотова.

Автор особо благодарит: М. Пинскую, Е. Рачевского, А. Семенова, И. Фрумина.

Использовалась литература:

Пинский М. 1997

Пинский декада (Неопубликованная автобиографическая рукопись).

радиция и мэйнстрим, М.2000

Пинский об отце Аркадии Ароновиче 2002

Пинский свободы и несвобода образования. УРАО 2001

унимович:

В образовании немало таких кремлёвских мечтателей, которые что-то нашли, поняли и хотят, чтобы люди этим воспользовались и, самое главное, чтобы дети были счастливы, чтобы школьное время было лучше, интересней, вдохновенней. Особенность такого рода мечтателей в том, что дальше красивых слов ничего не идёт. А здесь я увидел, совершенно невероятное, я бы даже сказал, парадоксальное сочетание идей и /способности их реализовать/.

Вера в то, что можно всё устроить разумно и естественно отличала А. А. от других традиционных московских интеллигентов, которые понимают, что вокруг всё так ужасно, что ничего сделать нельзя и с самого начала дают себе индульгенцию – право ничего не делать. Его убеждённость, что можно всё сделать нормально, по-человечески, сочеталась с тем, что для этого предлагались совершенно ясные пути.

Когда мы начинали ругать тех, кто нам мешает, не хочет проводить какие-то осмысленные идеи, А. А. всегда ужасно удивлялся: так же, как он считал, что любого ребёнка можно научить и развить, так же он, видимо, относился и ко взрослым. Я был уверен, что взрослые - люди вполне законченные и поэтому с ними бесполезно работать. А он говорил – нет, можно всё объяснить, надо всё рассказать, и тогда всё всем будет понятно.

Его интонация – за этим стоит очень многое – была абсолютно одинаковой всегда. Совершенно не важно, разговаривал ли он со школьником в школе, разговаривал ли он с министром, - это было абсолютно всё равно. Всегда звучала абсолютно одинаковая, и только его, интонация. Был ли это еврейский ресторанчик, или коллегия министерства, или крупное международное совещание - это была одна и та же спокойная, естественная, и очень домашняя при этом, интонация. Которая давала самое главное ощущение: что всё, связанное с его делом, с образованием, со школой - это не работа. Это его дом, часть его жизни, и, собственно говоря, это и есть его жизнь.

аспржак:

Когда Толя увлекался какой-то идеей, он ей бесконечно верил, и она ему казалась абсолютно правильной. И на этом пути надо было всё преодолеть и соответственно, когда ты это дело преодолеешь, тогда можно анализировать.

На мой взгляд, его основная черта: в тот момент, когда он делает какое-то дело, он в это верит, верит, что это то дело, которое спасёт его, страну, Российскую школу, и так далее и так далее… С моей точки зрения, это его главное качество. Так было с проектом профильная школа, так было с бесконечной верой в то, что, если он убедит министра, реформа школы состоится, так было с директорским клубом.

Мы категорически считали, что российская школа должна интегрироваться в европейское образовательное пространство. И это означает, что общие основы конструкции очевидны, и спор у нас был о функциях Управляющих Советов, а не о том, нужны ли они. Толя считал, что российская школа не может быть изолирована от мировой. И все те тренды и вызовы, которые сейчас существуют в европейском пространстве, они всё равно придут в российскую школу.