Ценностные императивы сознания в рассказе «На краю света» |
Исследуя лесковскую концепцию праведничества, Хализев и Майорова отмечают, что для Лескова опорное миросозерцательное начало – это идея деятельного и самоотверженного добра. По их мнению, главная черта лесковских героев – постоянная готовность «прийти на помощь к другому человеку – соотносилась автором и самими героями с с евангелистской проповедью любви и добрых дел».[55,215]. Истинная вера мыслится Лесковым как последовательно этическая житейская ориентация: простолюдин, «худ он или хорош, но живет до сих пор с убеждением в необходимости добрых дел для спасения…»[55,202]. По мнению писателя «жизнь состоит борьбе добра со злом, и проклятие лежит всякой неподвижностью.»[55,270].
Эта мысль лежит в основе рассказа «На краю света». Впервые под названием «На краю света» рассказ был опубликован в еженедельнике «Гражданин» в 1875 году. Автор использовал в рассказе подлинные факты из жизни архиепископа ярославского, высокопросвещенного Нила.
Критики упрекали Лескова в том, что «описанный архиерей и миссионеры не спешили крестить бродячих дикарей, которые нимало не усвоили истин христианской веры, и принимали крещение или страха ради, или из материальной выгоды»[28,12,217]. На это замечание критиков Лесков отвечал: «я не вижу никакой необходимости оправдываться в том, что я написал, хотя бы и для оправдания моего мне, может быть, стоило бы отослать этих критиков к сочинителям блаженного Августина. Там они могут найти у этого великого христианского философа готовые ответы на укоризны, делаемые ими мне за моих «тенденциозно вымышленных героев. Но дело-то в том, что … и нет никакой тенденции кроме очень малого вымысла, а почти все – настоящее происшествие …»[37,186].
сказал о рассказе «На краю света»: «Очень хорошо противопоставлены простая, искренняя вера и поступки согласного с нею – у тунгуса и искусственные у архиерея.»[23,56-57]. Нельзя согласиться с этим высказыванием , так как у архиерея вера и поступки неформальные, он, как и тунгус способен к сопереживанию, он отзывчив к чужому горю, вера живет в его душе. Архиерей возмущен «правительственным самодовольным невежеством, терпевшим веру только как католическое средство», он негодует по поводу того, что миссионеры обращают «инородцев» в христианство при помощи водки и запугиваний. Недаром устами владыки высказывается самая сокровенная мысль автора о православии, о том, что люди других религиозных конфессий могут быть обращены в православие при наличии у них нравственного сознания, выработанного в рамках данного вероисповедования.
Повествование рассказа идет от лица рассказчика. Опять, как и в других произведениях, собираются собеседники и ведут разговор о вере и неверии. «Нас было семь человек, восьмой наш хозяин, тогда уже весьма престарелый архиепископ, больной и немощный. Гости были люди просвещенные, и между ними шел интересный разговор о нашей вере и о нашем неверии, о нашем проповедничестве в храмах и о просветительских трудах наших миссий на востоке.»[28,I,335].
Один из собеседников (некто флота - капитан Б.) утверждал, что «наши миссионеры совершенно неспособны к своему делу» и радовался, что «правительство разрешило теперь трудиться на пользу слова божия чужеземным евангельским пасторам.»[28,I,335].
Но архиерей не согласился с ним и говорит, что «я, может быть, не хуже вас скорби церкви знаю, но справедливость была бы оскорблена, если бы я решился признать вместе с вами, что в России господа Христа понимают менее, чем в Лондоне или Женеве.»[28,I,336]. Уже в этих словах владыки слышится голос Лескова в защиту русского понимания веры. В рассказе «На краю света», как ни в каком другом произведении, четко просвечивается особое, своеобразное понимание христианства Лесковым. Так, при сопоставлении икон у различных народов архиерей приходит к выводу, что наши русские иконописцы изображают Христа совсем по-иному.
« – Вот наш господь! Зову вас посмотреть! Здесь я собрал много изображений его лица. Вот он сидит у кладезя с женой самаритянской – работа дивная; … но нет ли здесь в божественном лице излишней мягкости? Мне кажется, сюда немного строгого внимания было бы чертой нелишнею… Посмотрим далее. Опять великий мастер. Христа целует здесь иуда… Какая сдержанность и доброта! Однако не слишком ли много здесь усилия сдерживать себя. … Вот вновь Христос, и тоже кисть великая писала – Тициан: перед господом стоит кровавый фарисей с динарием. Смотрите-ка, какой лукавый старец, но Христос… Христос. Ох, я боюсь! Смотрите: нет ли тут презрения в его лице?... Я молясь себе таким не мыслю бога... Но пойдемте далее: вот вам снимок с прекрасной головы скульптора Кощера: … но эта академическая голова напоминает гораздо менее Христа, чем Пиатопа. Вот он… страдалец… какой ужасный вид придал ему Леесту! Не понимаю, зачем он его так избил, иссек и искровавил?.. на одно страдающее тело уж смотреть даже страшно… Вот Лафон, он понял Христа иначе: фигура стройная и привлекательная, лик добрый, голубиный взгляд под чистым лбом… Тут лишь тьма фантазии!»[28,I,336-338].
Рассматривая изображения Христа различными мастерами, архиерей говорит, что здесь изображено «лицо Христа.»[28,I,337]. Когда же доходит очередь до русских православных икон, здесь уже употребляется слово «лик». «Опять лик Христов, и уже на сей раз это именно не лицо, а» лик. Типическое русское изображение господа: взгляд прям и прост, темя возвышенное, что, как известно, и по системе Лафатера означает способность возвышенного богопочтения; в лике есть выражение, но нет страстей… Просто - до невозможности желать простейшего в искусстве: черты чуть слегка означены, а впечатление полно…»[28,I,338]. По мысли Лескова, образ Христа должен внушать состояние покоя.
Здесь же звучит прославление таланта русских мастеров – изографов. «Как достигали такой прелести изображения наши старые мастера? – это осталось их тайной, которая и умерла вместе с ними и с их отверженным искусством,»[28,I,338] и гордость за великое русское искусство, которое «удачнее поняло дух наш, который» ближе к истине постиг и внутренние черты его характера.»[28,I,339].
Таким образом, уже в начале повествования мы видим не просто Христа, а Христа русского, свойственного духу нашего народа.
В 1875 году, накануне создания рассказа «На краю света», Лесков признавался, что его «подергивает теперь написать русского еретика – умного, начитанного и свободомысленного духовного христианина, прошедшего все колебания ради искания истины Христовой и нашедшего ее только в одной душе своей…»[28,I,412]
О таком своего рода еретике рассказывает владыко своим собеседникам. Таков отец Кириак, который «…и братией, и мирянами, и даже язычниками любим был.»[28,I,344]. С образом отца Кириака связана мысль автора о том, который должен у каждого быть «за пазухой». Так, в рассказе описаны два случая из жизни отца Кириака, в которых и раскрывается эта мысль.
Первый раз Кириак получил чудесное заступление еще в третьем классе, когда он с друзьями шел гулять в поле без разрешения. «А к вечеру на меня страх и напал, - вспоминает отец Кириак, - что мне будет, как домой вернемся? – запорет смотритель. Прихожу и гляжу – уже и розги в лохани стоят; я скорей драпа, да в баню, спрятался под полок, да и ну молиться: «Господи! хоть нельзя, чтобы меня пороть, но сделай, чтобы не пороли! И так усердно об этом в жару веры молился, что даже запотел и обессилел; но тут вдруг на меня чудной прохладой тихой повеяло, и у сердца как голубок тепленький зашевелился, и стал я верить в невозможность спасения как в возможное, и покой ощутил и такую отвагу, что вот не боюсь ничего, да и кончено! И взял да и спать лег: а просыпаюсь, слышу, товарищи – ребятишки весело кричат: «Кирюшка! Кирюшка! Где ты? Вылезай скорей, - тебя пороть не будут, ревизор приехал, и нас гулять отпустил.»[28,I,347-348].
Вот такой русский бог, который творит себе обитель «за подушкой», и близок, по мнению Лескова, любому.
Другое чудо случилось с Кириаком, когда он в семинарию из училища переводился.
«Горе было нам с отцом ужасное: … я раз заснул и, через речку вброд переезжая, все книжки свои потерял. Сам горько плачучи, отец прежестоко меня за это меня на постоялом дворе выпорол; а все-таки, пока мы до Сибири доехали, я все позабыл и начинаю опять по-ребячьи молиться: «Господи, помоги! Сделай, чтобы меня без экзаменов приняли. Нет, как его ни просил, посмотрели мое свидетельство, и велели на экзамен идти. Сижу, смотрю в книгу и начинаю в уме перехоряться с господом: «Ну что же? думаю, ведь уж как я тебя просил, а ты вод ничего и не сделал!» И с этим встал, чтобы пойти воды напиться, а меня как что-то по самой середине камеры хлоп по затылку и на пол бросило… Я подумал: «Это верно за наказание! Помочь-то бог мне ничего не помог, а вот еще и ударил.» Ан смотрю нет. Это тот больной мальчик через меня прыгнуть вздумал, да не осилил, и сам упал на меня. А другие мне говорят: «Гляди-ка, чужак, у тебя рука-то мотается.» Попробовал, а рука сломана. Повели меня в больницу и положили, отец туда пришел и говорит: «Не тужи, Кирюха, зато теперь без экзамена приняли.» Тут я и понял, как бог-то все устроил, и плакать стал… А экзамен-то легкий – прелегкий был, так что я его шутя бы и выдержал. Значит не знал я, дурачок, чего просил, но и то исполнено, да еще с вразумлением.»[28,I,349].
Здесь же раскрывается идея о том, что вера должна жить внутри каждого и каждый должен жить по евангельским заповедям.
«Во Христа-то мы крестимся, да во Христа не облекаемся. Тщетно это так крестить. Жив господь и жива душа твоя, владыко, - вспомни, разве не писано: будут крещеные, которые услышат «не вси вас», и некрещеные, которые от дел совести оправдятся и внидут, яко хранившие правду и истину.»[28,I,350].
В рассказе «На краю света» изображенный Лесковым архиерей –рассказчик рассуждает «о святой скромности православия», «об особом русском боге», который «попросту всюду ходит», об образе Христа в мировом искусстве и в русской народной иконописи.
Архиерей – рассказчик возмущен «правительственным самодовольным невежеством, терпевшем веру только как политическое средство», и негодует по поводу того, что миссионеры обращают «инородцев» в христианство при помощи водки и запугиваний, «да и то ясно было, что добрая доля этих обращений значилась только на бумаге. На самом же деле, одни из крещеных снова возвращаются в свою прежнюю веру – ламскую или шаманскую, а другие молились и Христу и Будде, и войлочным сумочкам с шаманскими ангелами…»[28,I,343], а власть ведет двойную игру, поддерживая и русское духовенство и местных шаманов. В рассказе архиерея возникают образы русских церковнослужителей – «косые, хромые, гугнявые, юродивые и даже … какие-то одержимые» дьячки, ловкие пройдохи – миссионеры, протоиерей, вообразивший с перепою, что в него въехал воз сена, и исцеленный только находчивой шаманкой, - наконец, вожди православия, обер-прокуроры синода – властные администраторы, и иногда откровенные атеисты.
Особенно интересен рассказ не подробностями церковного быта и миссионерской практики, а сопоставлением архиерея, наиболее честного, в понимании Лескова, церковника, с язычником – якутом.
Отец Кириак хорошо знал обычаи язычников, понимал их речь, но крестить иноверцев отказывался, так как понял, что прежде нужно учить христову учению, а потом только крестить. «Душу за моего Христа положить рад, а крестить там (то есть в пустынях) не стану.»[28,I,345].
Чтобы лично проверить своих подначальных миссионеров, рассказчик совершает в сопровождении проводника – туземца объезд епархии. В путь он отправляется по местному способу – на собаках. Глядя на «дикаря» архиерей размышляет: «вот он тебе тычет оростелем в снег да помахивает, рожа обмылком – ничего не выражает, в гляделках, которые стыдно глазами назвать, - ни в одном ни искры душевного света; самые звуки слов, выходящие из его гортани, какие-то мертвые: в горе ли, в радости ли - все одно произношение, вялое и бесстрастное – половину слова где – то в глотке выговорит, половину в зубах сожмет. Где ему с этими средствами искать отвлеченных истин, и что ему в них? Они ему бремя: ему надо вымирать со всем родом своим, как вымерли ацтеки, вымирают индейцы… Ужасный закон!»[23,56-57]. Далее следует занимательная беседа путников, во время которой рассказчик грозит насильно окрестить проводника, а тот высказывает свое недоверие к «крещеным»: «Нельзя, бачка, крещеному верить, никто не верит… крещеный сворует, попу скажет, а поп его, бачка, простит; он и неверный, бачка, через это у людей станет.»[23,56-57]. Естественно, что образованный архиерей не ждет от «язычника» ничего хорошего. И когда во время пурги путники сбились с дороги, архиереем овладел животный страх, он подозревает, что дикарь его бросит, а тот, рискуя собственной жизнью, спасает товарища по несчастью…
«Я не верил ни своим глазам, ни своему слуху: удивительный дух этот был, конечно, мой дикарь:
- А где же твой треух?
- Кинул.
- Для чего?
- А что ты мне денег не дал.
- Ну, - говорю, я тебе точно забыл денег дать, - это я дурно сделал, но какой же жестокий этот хозяин, который тебе не поверил и в такую стыдь с тебя шапку снял.
- С меня шапки никто не снимал.
- А как же было?
- Я сам кинул.
И рассказал мне, что он по приметке весь день бежал, юрту нашел, в юрте медведь лежит, а хозяев дома нет.
- Ну?
- Я медведь рубил, и лапу взял, и назад бежал, а ему шапку кидал.
- Зачем?
- Чтобы он дурно, бачка, не думал.
- Да ведь тебя этот хозяин не знает.
- Это, бачка, не знает, а другой знает.
- Который другой?
- А тот хозяин, который сверху смотрит.
- Гм! Который сверху смотрит?..
- Да, бачка, как же, ведь он, бачка, все видит.
- Видит, братец, видит.
- Как же, бачка. Он, бачка, не любят, кто худо сделал.»[28,I,387].
В этом диалоге тунгуса и архиерея мы узнаем, что хоть и не грамотен иноверец, хоть беден его язык, хоть может он креститься несколько раз, но в то же время он старается не делать ничего плохого. И сам архиерей замечает, что «и ты, братец, от царства небесного недалеко ходишь.»[28,I,387].
Отец Кириак выступает против многочисленного обращения иноверцев в христианскую веру. Владыко сам позже убеждается, что от такого крещения проку никакого. Так он узнает, что один и тот же человек может несколько раз креститься.
« - Разве у тебя брат есть крещеный?
- Как же, бачка, есть брат, бачка, есть.
- И он крещеный?
- Как же, бачка, крещеный, два раза крещеный.
- Что такое? Два раза крещеный? Разве два раза крестят?
- Как же, бачка, крестят.
- Врешь!
- Нет, бачка, верно: он один раз за себя крестился, а один раз за брата, за меня.»
Потом владыко узнает, как крестил иноверцев его миссионер Зырянин Петр. «Тут же узнал от дикарей гнусную новость, что мой успешный Зырянин крестил … стыдно сказать – с угощением, попросту – с водочкой.»[28,I,392].
Проникновенны слова Кириака о «Человеке без билета».[28,I,366]. В его словах опять утверждается мысль Лескова о том, что не главное быть крещеным, а главное быть христианином по духу, что сам бог должен быт в душе, сердце каждого человека. И Кириак в своем рассказе о дикарях приводит примеры тому, что крещеные бывает, хуже дикарей понимают веру Христа. «…когда мне что нужно сделать, себя сейчас в уме спрашиваю: можно ли это сделать во славу Христову?.. Водкой во славу Христову упиваться нельзя, драться и красть во славу Христову нельзя, человека без помощи бросить нельзя… И дикари это понимают и хвалят: «Хорош ваш Христосик – праведный» – по-ихнему это так выходит… как придут новокрещенцы в город и видят все, что тут крещеные делают, и спрашивают: можно ли то во славу Христову делать? Что им отвечать, владыко? Христиане это живут или нехристи? Сказать «нехристи» – стыдно, назвать христианами – греха страшно.»[28,I,355].
Умирая, отец Кариах не перестает думать о других людях.
« – О доброта… о простота… о любовь! О радость моя!.. Иисус!.. Вот… риза твоя уже в руках моих… сокруши стегно мое… но я не отпущу тебя… доколе не благословишь со мною всех…»[28,I,391].
Таким образом, в рассказе «На краю света» устами отца Кириака, архиерея и поступками иноверцев выражается самая сокровенная мысль автора о православии. По его убеждению, православие – это святая скромность, смирение и главное живучесть веры, но не где-то в абстрактном мире, а у каждого человека «за пазушкой».
В данном рассказе мы видим праведников, которые за всех людей переживают, страдают и понимают, что главное любить других, делать добро для других, и иметь веру в душе своей.
