.
Рассказ «Полюшкино поле».
Моя прабабушка (Матюнина) родилась в Воронежской области в 1913 году. В годы Великой Отечественной войны трудилась на совхозных полях. Ее
как труженицу тыла в 1949 году наградили орденом Ленина. Имеет множество медалей и грамот за доблестный труд. Муж, мой прадедушка, (родился в 1912 году) с самого начала войны участвовал в боях, затем окончил школу лейтенантов, сражался в танковой дивизии. Погиб в 1943 году в танковом сражении в Белоруссии. Захоронен в Витебской области Лиозненского района в деревне Погостино в офицерской могиле. До 1988 года считался без вести пропавшим. Долгие годы моя прабабушка ждала его, верила в чудо. Моя прабабушка прожила почти 99 лет.
Ей, преданной русской женщине, посвящен мой рассказ.
Город спит, не доносятся уже изнуряющие звуки музыки, не слышен гул машин. Мелкий
моросящий дождь стучит в окно. Ночь нарастает, а вместе с ней мучительные сны слетаются к людям. Болезненно тревожат их...Спит Пелагия, во сне тяжко постанывает: болят руки и ноги. И неудивительно, вот уже девяносто восемь лет как служат они ей верой и правдой. Снится старухе сон. Да так, как наяву.
Дорога длинная-длинная, за горизонт уходит, по краям колосится пшеница, золотом
отливает. Подует ветерок - и зашуршат, заволнуются живые волосы земли-матушки! Видит Пелагия вдалеке на дороге маленькую фигурку. Девочка приближается. До боли близки и знакомы
черты ее лица. Голубые слегка грустные глаза, кроткие и добрые. Две косички золотых волос,
на шее - зеленые круглые бусы, память о матери. Одежда изношена и потерта, босые ноги
избиты в кровь. Девочка устала, присаживается у обочины: «Матушка-Богородицы, помоги мне сиротинушке». Как наяву слышит Пелагия ее всхлипывания и рыдания. Странно, но почему-то все знает старуха о ней, ей знакомо ее горе, ее сиротство. «Поля, Полюшка, не плачь». Она протягивает к ней руки, гладит ее по голове, тяжелый комок подкатывает к горлу. Захлебываясь от рыданий, старуха просыпается.
«Господи, неужели это я?» Впервые в жизни Пелагея пожалела себя, а то все некогда было.
С горя начиналась ее жизнь, с горя начинался ее век. Родилась она третьего октября
тринадцатого года, мистически соединились эти две цифры: богоугодное число три (а в Бога
Полюшка всегда верила, даже когда его запрещали) и угрожающая цифра
тринадцать. Оно и впрямь, беда началась сразу после рождения: война, голод и холод,
непонятная революция и снова голод и холод. Тиф в девятнадцатом году унес маменьку и батеньку. И их она почти не помнит, ей всего шесть было. Так боялась зайти в дом, где лежала покойная маменька. Целый день пряталась на задворках и плакала, прижимая к груди маленький крестик.
Взрослые говорили про какую-то революцию, гражданскую войну, спорили, ругались, грабили, жестоко убивали друг друга, а жизнь в селе Затон как была трудной и суровой, такой и осталась при новой власти. Помнит Пелагея, что позаботились о детях-сиротах: кого насильно, а кого по воле доброй определили в детские дома. Вот и она вместе с братьями Гришей, Жорой, Васей и сестрой Верой туда попала. Да не спасли детские дома деток, голод заставлял их пускаться в бега. Навечно остались, умерли там, старшие два брата и сестра, а вот самые младшие Жора с Поленькой убежали в родное село к дядьям в нахлебники. Еще тогда поняла девочка две мудрости: чтобы жить - нужно смиренно терпеть, чтобы жить - нужно двигаться, работать. Оттого и закрепились за ней в деревне прозвища: «тертый калач» да «вечный двигатель», а позднее ласково - «баба Поля».
Не спит старуха. Вспоминает Пелагея свое горькое сиротство. Взяла ее тетка на Кубань,
да кому же лишний рот нужен? Назад ее и привезла, на станции бросила: до села, мол, сама
доберешься. Хоть и тринадцать лет было, да робко, страшно девочке. Вот тогда-то и
встретилась она с этим золотым полем. «Богородица, родимая, защити меня сиротинушку», - шептали губы девочки и целовали маленькую икону, подаренную крёстной. И казалось тогда, что одно только кроткое умиление Матери Божьей, изображённой на маленькой иконе, может так согреть и осветить весь этот страшный мир.
Недружелюбно встретили дядья. Голод обозлил всех, очерствели сердца людские.
Целый день просидела Поля на лавке в осеннюю стужу, холодно было и на сердце: ни
приветливого слова, ни ласкового взгляда, ни человеческого тепла, а как мучительно хотелось
есть... Только к вечеру смилостивились родные да взяли ее в няньки для своих детей. Потом, не
спрашивая ее, замуж отдали. И в новой семье приходилось терпеть и двигаться. Но в этом и
видела она милосердие Божие, его любовь к ней. Оттого смиренно принимала все трудности,
считая их благом и человеческим счастьем.
Не спится Пелагее. Ночь тревожит память. С привычной поспешностью старуха
поднимается, берет со стола бутылку с настойкой. Она растирает ноги, а мысли, словно паутина, окутывают ее, унося в родные края, в Воронежскую землю. До чего же мы в старости немощны и зависимы. Вот она, к примеру. Много лет после того, как сыновья разъехались (один - в Воронеж, другой - в Тольятти), привыкала жить одна, горько порой плакала по ночам. «Одна я в четырех стенах, приезжайте», - писали письма под ее диктовку грамотные старухи. Сама она так и не научилась этому, все некогда было. «Робить-то кто будет?». Внуки, приезжая на лето, шутили: «Бабуль, ты как вечный двигатель, без бензина заводишься». Оно и впрямь. До чего же всегда была Пелагея в работе скорая. Никто в огородно-совхозной бригаде не мог с ней сравниться. И в восемьдесят лет быстрее девок грядку заканчивала полоть. Конечно, как и многим другим, ей в те времена награды давали: вон целая коробка с медалями, орденами. Да и «гроши» небольшие платили. Но не из корысти старуха до стольких лет трудилась. Ноги сами поутру бежали в поле, руки обнимали тяпку, и –пошла Пелагия плясать. Знает кормилица-земля ее теплые руки, ее заботливый взгляд, ее доброе сердце. «Как же хлеб насущный без меня вырастет?» - говорила она, когда другие старухи упрекали ее: «Что, мол, ты - дура такая, из-за орденов себя гробишь!» А сами в душе тайно завидовали ее неистощимому трудолюбию, ее смиренно-радостному терпению. Казалось, что даже старость и смерть боялись приближаться к ней. Но, видно, не поспоришь с годами, время берет свое. Немощны мы в старости. Так и оказалась она в Тольятти.
Чудно в городе живут: в тепле, с водой горячей, в колодец ходить не надо. Только что-то не так здесь: хворает земля-матушка, стонет она от боли: придавили ее - вон сколько всего люди наворотили, да еще в кровь ее яды химические пускают - вода-то какая, что и в рот не возьмешь! Да и дети здесь растут сиротами, не обласканными при живых-то родителях, которые их кормят, поят, а вот любви-то учить некогда…
Не спит Пелагия. Горе горькое вспоминается. Грустные думы одолевают: сыновья у нее перед войной родились. Она тоже все работала: по-другому в то время нельзя было. Совхоз немцы не захватили, кровавые бои шли под Воронежем. Село бомбили. Рядом стояла зенитная часть. Муж два раза прибегал свидеться. Пелагея упросила соседку обменяла два хлебных пайка на яйцо. Хотелось его накормить, ведь несладко бойцам было воевать. Ушел Фёдор на заре, помахал последний раз пилоткой и пропал на дорогах войны. «Всё для фронта, всё для победы»—звучали слова по радио, и она не жалела себя: хлеб насущный растила, сыновей поднимала, а по ночам плакала от бессилья, от усталости. Снова снилось поле … Два сыночка, старшему было 9 лет, а младшему 5 лет целый день управлялись по хозяйству. Порой бегут по полю, зовут, плачут. «Маминька, маминька, кушать хочется,»-отчаянно кричат. Достаёт Полюшка хлебный паёк, разламывает его пополам. «Ну, летите, соколики, домой, а мне робить ещё нужно». Спасибо, руки и ноги всегда помогали: бегали и работали, оттого-то и душа не унывала. Поля вокруг красивые, богатые, а птицы даже в войну песни пели, победы ждали! Вот так день за днем, год за годом терпела и работала. Война принесла в каждый дом горе, слёзы. Часто приходили похоронки. Федя без вести пропал, а она в это не верила, ждала и в день Победы, и после нее, и еще долгие-долгие годы.
Пелагея берёт со стола портрет мужа. Он так и остался молодым, навечно двадцатисемилетним, в сорок третьем году сгорел в танке. Девять лет вместе прожили. Никогда не задавала она себе вопрос: “Любила ли?” “ Глупости это”, - часто говаривала. Смысл был в другом: ждать – а вдруг “без вести пропавший” Федя вернётся? Он муж, что она ему скажет. Да и ни к чему детям чужой отец. Так и прождала до семидесяти пяти лет с верой и надеждой.
Помнит, как нежданно-негаданно пришло письмо из Белоруссии: “ Приезжайте, похоронен ваш муж в братской офицерской могиле”. “ Привезла я тебе, Феденька, нашу землицу родную, пусть она с тобой будет на всю жизнь вековечную”. Шумят сосны на кладбище, вознося к небесам молитвы живых о мертвых, о вечной победе жизни над смертью: «Вечная память. Вечная память. Вечная память».
Тихо мерцает лампада перед иконой Божьей Матери «Умиление». Слёзы наполняют глаза и медленно катятся по сухим щёкам, растекаясь бороздками жизни. «Пречистая Дева, Богородица, испроси нам прощение грехов,»- шепчет старуха. Сложив руки, Заступница умиленно молится, в её Лике особые чистота и нежность. Пелагея бережно достаёт из-под подушки платок: в нём горсть родной земли. Верили наши предки в её исцеляющую силу. Тёплая волна вновь охватывает старуху. Вот в свете сияющего утра идёт она по дороге. Две косички золотых волос, на шее – зелёные круглые бусы. А поле такое большое… Словно море, качаются волны пшеницы. Матушка Татьяна ласково зовёт: «Полюшка, радость моя…» Во сне Пелагея сжимает платок, отчаянно шепчет: «Богородице, Дева, радуйся..» Ласковым теплом наполняются руки старухи, уходит боль, спокойствие и любовь наполняют душу.. .
Пелагея спит, неведомые крылья поднимают ее над землей. Вот и оно – Полюшкино поле - сидит у обочины девочка. «Радуйся, Поля, Полюшка, Пелагея, радуйся!..», - доносится до нее чей-то чистый и ласковый голос. Тревожная ночь тает, уступая место всепобеждающей жизни.
