Оглавление (стр. 3 )

В настоящее время по-новому актуальной становится проблема реального места гения в национальной истории, его роли в духовном самосознании народа, в судьбах нации, т. е. его исключительной миссии, особого исторического задания. Вслед за религиозно-философской критикой рубежа XIX-XX вв. (, , ), утверждавшей мысль, что «в Духе Святом… происходит то соединение благодати и свободы, которое мы видим в творчестве Пушкина»[1, с. 121], пушкинский феномен как философскую и методологическую категорию рассматривает в своих трудах . По мнению литературоведа, «чтобы гений Пушкина предстал перед нами во всей его яркости и жизненной полноте, необходимо рассматривать его… в онтологическом контексте как феномен бытия»[13,с.507].

Итак, каждая эпоха «высветила» в романе наиболее близкие ей уровни, что и отразилось на этапах научного изучения. Современный исследователь справедливо полагает, что теперь настало время для прочтения романа «на фоне универсальности». Универсальное содержание «Евгения Онегина» обнаруживает себя в картине мира, представленной как система ценностей, как постоянно развивающаяся, «вечно движущаяся» совокупность представлений о реальной действительности.

Глава 2

2.1 Личность автора в романе «Евгений Онегин»

В своё время очень точно охарактеризовал проявление личности автора в романе «Евгений Онегин» : «Автор неотступно присутствует при всех сценах романа, комментирует их, дает свои пояснения, суждения, оценки. Он присутствует не только как автор, литературно существующий во всяком романе, а именно как персонаж, свидетель, отчасти даже участник событий и историограф всего происходящего»[5, с.112].

в самом деле создал для автора-повествователя особые условия, формирующие всю лирическую стихию романа, которая определяется личностью автора, его миропониманием, его мироощущением. Таким образом, в романе «Евгений Онегин» перед нами предстает своеобразная поэтическая биография Пушкина, отражение «души в заветной лире».Поэт помещает себя в центр вымышленного романного мира, в систему отношений с персонажами, созданными его воображением, переживая вместе с ними любовь и разлуку, радость и печаль, вдохновение и хандру.

справедливо отмечал, что «романная судьба героев… не может не влиять на функционирование биографической канвы повествователя, который теперь сам выступает как персонаж»[15, с.96]. Также и , говоря о неразделимости вымышленных героев и образа автора, пишет, что «в каждом из них – часть авторского опыта и авторской души»[13, с.24].

Понятно, что «понимание образа автора невозможно без проникновения в диалогические отношения автора и героев». Наиболее интересным для рассмотрения нам представляется соотношение образов автора и заглавного героя. Сопоставляя себя с героями, размышляя о них и о себе, автор находится в постоянных поисках идеала. В связи с этим мы считаем уместным говорить об авторском идеале, выраженном в романе «Евгений Онегин».

– это молодой человек начала XIX века, который в связи с этим особенно близок поэту. Мы действительно замечаем сходство между автором и героем: недаром автор с самого начала рекомендует Онегина: «добрый мой приятель»[16, с.187]. Поэт делает героя человеком одного круга с собой, Онегин не только не антипод по отношению к автору, но его единомышленник. Хотя ему и присущи «неподражательная странность//И резкий охлажденный ум», он, как и автор, «условий света свергнул бремя» [16, с.202]. Автор подружился с ним, сказано далее, «как он, отстав от суеты», «именно тогда, - справедливо указывает , - когда Евгению такая жизнь опротивела, когда «ему наскучил света шум». Правда, из столкновения с «суетой» автор не вынес хандру, как Онегин, но тоже вышел с огромными душевными потерями: «Увы, на разные забавы//Я много жизни погубил!» [16, с.197].

О сходстве своего и онегинского характеров автор пишет:

  Страстей игру мы знали оба:

  Томила жизнь обоих нас;

В обоих сердца жар угас;

Обоих ожидала злоба

Слепой Фортуны и людей

На самом утре наших дней.

[16, с.202]

Но в дальнейшем мы встречаем свидетельство более критичного отношения автора к герою с его «язвительным спором», шуткой «с желчью пополам» и «злостью мрачных эпиграмм» [16, с.203].Ведь автор здесь же, в первой главе, замечая «разность» между собой и героем, стремится обозначить ее еще и для того, чтобы отделить свое мировоззрение от «чайльд-гарольдства» Онегина.

Нам представляется интересной мысль , который писал: «Пушкину, чтобы написать роман, нужно было быть Онегиным и перестать им быть» [15, с.98].Как характерную черту облика заглавного героя исследователь отмечает то, что «Онегин лишен поэтического дара». Добавим, что мотив отсутствия «поэтического дара» - один из главных при сопоставлении автора и его героя, и он не случайно повторяется:

Высокой страсти не имея

Для звуков жизни не щадить,

Не мог он ямба от хорея,

Как мы ни бились, отличить.

[16, с.189]

Онегин дома заперся,

Зевая, за перо взялся,

Хотел писать — но труд упорный

Ему был тошен; ничего

Не вышло из пера его…

[16, с.201]

Испытав силу любовной страсти, Онегин «…чуть с ума не своротил//Или не сделался поэтом.//Признаться: то-то б одолжил!»[16, с.331]. Здесь звучит явная авторская ирония; заметим также, что в этой же строфе автор называет Онегина своим «бестолковым учеником», который «стихов российских механизма…не постиг» [16, с.331].

По тонкому наблюдению , «взгляд героя становится более созерцательным, более эпичным; воззрения автора – более объемными… он переживает резкий поворот к новым «картинам», новым темам и мотивам, к иным оценкам поведения героев своего романа, к новому типу восприятия и философского осмысления жизни» [8, с.23].

Автор в «Евгении Онегине» предстает перед нами как универсальный образ в его сложных отношениях с вымышленным и реальным миром: ведь он находится в постоянном диалоге с героями и читателем. Перед нами возникает созданная поэтическим воображением Пушкина «картина мира» (), «образ мира».

2.2 Особенности авторского присутствия в романе

- не только повествователь, сочинитель романа, но и один из героев произведения. Это придает описываемым событиям необыкновенную достоверность, заставляя читателя поверить в реальность персонажей романа, как реален образ его автора. Автор как персонаж придает роману необыкновенный лиризм. Он незримо присутствует на страницах романа во время всего повествования, периодически предстает как действующее лицо описываемых событий. Автор - живой, полнокровный персонаж со своим характером, мироощущением, идеалами.

Неожиданность вторжения автора в события романа органичная, творчески оправданная: не нарушая ход сюжета, субъективный взгляд поэта позволяет глубже осмыслить содержание событий, выразить оценку наиболее значительных для Пушкина исторических фактов, наиболее волнующих его явлений действительности.

Присутствие образа автора мы замечаем с самого начала романа, например, поэт подчеркивает типичность полученного Онегиным образования, более того, включает в эту социальную среду и себя:

Мы все учились понемногу

Чему-нибудь и как-нибудь...

[16, с. 188]

Пушкин всячески отстаивает свою, независимую от главного героя оценку событий, жизненных ценностей, противопоставляя пресыщению Онегина театром восхищение им, называя театр “волшебным краем”, холодному отношению Онегина к балам - свое восторженное отношение к ним: “Люблю я бешеную младость, и тесноту, и блеск, и радость, и дам обдуманный наряд...”[16, с. 197]. Настроение поэта в начале романа игривое, ветреное, переменчивое. Он поклоняется женским ножкам: «Ах, ножки, ножки»[16,с.198], уподобляясь Онегину и всему пустому аристократическому обществу, изучившему “науку страсти нежной”, воздавая дань юношеским забавам:

Люблю ее, мой друг Эльвина,

Под длинной скатертью столов,

Весной на мураве лугов,

Зимой на чугуне камина,

На зеркальном паркете зал,

У моря на граните скал.

[16, с. 198]

Автор здесь легкомысленный, вполне в духе “света пустого”, типичный завсегдатай столичных балов. Но сразу, же следует опровержение: да, он не идеальный, издержки воспитания, среды, образа жизни петербургской аристократии и на него наложили отпечаток. И все же автор достаточно сложный, неоднозначный, он вмещает в себе наряду со светской бесцеремонностью глубину и утонченность чувств:

Я помню море пред грозою:

Как я завидовал волнам,

Бегущим бурной чередою,

С любовью лечь к ее ногам!

Как я желал тогда с волнами

Коснуться милых ног устами!

[16, с. 198]

Пошловатое, игриво-легкомысленное “ножки” сменилось мучительно-восторженным, окрашенным легкой грустью несбывшихся надежд “милые ноги”. Это далеко не та наигранная страсть, вынуждавшая “являться гордым и послушным, внимательным иль равнодушным”[16, с. 190], а искреннее, глубокое чувство. Чтобы осветить его, понадобились грозовые молнии, а не свечи бального зала, и под ноги любимой брошен скалистый берег Крыма, а не зеркальный паркет.

Поэт гораздо выше слабостей, поверхностных увлечений, внутренний мир его богат, многообразен. Преодолев привлекательность аристократической среды, автор поднялся над ней, освободившись от пошлости, пустоты и однообразия светского образа жизни, и на этой почве сошелся с Онегиным:

Условий света свергнув бремя,

Как он, отстав от суеты,

С ним подружился я в то время...

Я был озлоблен, он угрюм;

[16, с. 202]

Однако Пушкин неоднократно подчеркивает, что отождествлять его с Онегиным неуместно: правда, критическое восприятие действительности, протест против пошлости, бездуховности, поиск общественных идеалов, стремление реализовать себя, чтобы не “глядеть на жизнь, как на обряд” очень сближает автора и Онегина.

Автор шире, восприимчивее Онегина, он находит источник радости в том, в чем его ироничный Евгений может даже не заметить. У Онегина отсутствует поэтическое восприятие мира, Пушкин и в часы сердечного одиночества испытывает полноту впечатлений, творческий подъем:

Прошла любовь, явилась муза,

И прояснился темный ум.